Американская мутация. 2

Дом Юргенсона стоял в конце улицы, совершенно обычный на вид. Была лишь одна странность: высокий забор. Единственный на Барроу-стрит. Мэл подошла к дому. Потопталась, не решаясь что-либо сделать. В глубине души она была уверена, что жилище Лоуренса выглядит именно так. Но как попасть внутрь? Попасть внутрь...Это звучало так, будто она собирается его ограбить. Мэл прошлась около забора. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Мэл лишь крепче сжала папку с фотографиями — теми самыми. Большую, пухлую папку, которая того гляди рассыпется. Вскоре в броне нашлась брешь: незакрытая калитка. Будто нарочно. Как Мэл могла ее не заметить? Она проскользнула внутрь. Тут же обнаружилась вторая странность. Во дворе не было ничего, что могло бы описать личность и досуг хозяина: ни шезлонга, ни бассейна, ни скульптуры из шин. Как будто Лоуренс не собирался показывать миру даже частицу своей жизни. Участок порос густой, высокой травой. Окна были закрыты. Мэл зашла на крыльцо. Ее почему-то занимала одна мысль: не уронить папку. Казалось, упасть она может очень легко, и надо постараться, чтобы этого не допустить — прижать ее всем телом, запихнуть под одежду, как маленькое и хрупкое существо. Довольно, сказала себе Мэл. И дернула звонок. Звон прокатился по двору, оттолкнулся от забора и словно вернулся обратно, к Мэл. Она безотчетно вздрогнула и прислушалась. Внутри дома было тихо. Правильный ли адрес? Ребекка могла ошибаться. Вдруг здесь никто не живет? Мэл позвонила еще раз, и еще, и еще. Края папки впивались в кожу сквозь одежду. Да, никого здесь нет. Она может уйти. Мэл вдруг ощутила облегчение. Она сейчас выйдет из этого странного, спокойного двора, который будто отделен стеной от улицы и от людей вообще. От посторонних. Дверь открылась. Матильда едва успела отскочить. На пороге стоял Лоуренс Юргенсон собственной персоной. — Что такое? Мисс Ниман? - он сказал это тоном крайне нелюдимого человека и взмахнул рукой. Мэл вздрогнула от неожиданности. Лоуренс не заметил. — Доктор Юргенсон! Здравствуйте! - затараторила она. — У меня к вам срочное дело, простите, что тревожу в воскресенье, но это правда очень срочно! — Это подождет. - растерянно пробормотал Лоуренс и встал так (Мэл, возможно, показалось?), чтобы загородить проход. За его спиной была видна лишь темнота. Что в ней скрывается? — Нет, это надо знать сейчас. — Что мне надо знать? - у Лоуренса заиграли желваки. Он побледнел. — По работе. - отрывисто сказала Матильда, смотря за плечо Лоуренса. Тот вдруг спохватился неизвестно почему и обернулся назад — паническое, мощное движение. Его тапки шоркнули по полу. — Отложим работу до понедельника. - он помрачнел сильнее. — До завтра, Матильда. Лоуренс потянул на себя дверь. Нет! В эту секунду Мэл и думать забыла о содержимом папки. Она преследовала одну цель. Отдать Лоуренсу фотографии. Мэл дернула ручку на себя. Силы были неравны. Лоуренс уже почти закрылся. — Пожалуйста! Я просто отдам вам! — Ну хорошо, хорошо. - Лоуренс остановился. — Возьму я вашу папку. - он протянул руки, не сдвигаясь с места. — Спасибо, доктор Юргенсон. - Мэл дала ему папку. Это действие вдруг показалось ей важным, почти священнодействием. От усердия захотелось встать на цыпочки. Лоуренс взял, не глядя. — До свидания. - было заметно, что он чуть не попятился назад, но переборол себя. И дверь закрылась окончательно. Вот и все? Все кончилось так быстро? Мэл спустилась с крыльца. Она подумала: Лоуренс, должно быть, и не вспомнит о папке. Она так и будет пылиться годами, и Мэл так и не узнает правду. Что за чертовщина была на тех фото, и была ли?... Мэл достала сигареты. Нажала на колесико зажигалки. Как только пламя взметнулось, дверь распахнулась. Распахнулась настежь. *** Лоуренс больше не загораживал проход. Его тело словно расползлось по проему, превратилось в живой щит из напряженных конечностей и позвонков. Он цеплялся пальцами за дверной косяк и смотрел мимо Матильды. Казалось, он вот-вот рухнет и окаменеет в странной, неестественной позе. Из его горла вырвался хрип. «А-а-а», плавное, почти нежное. И утробное окончание: «р-р-рхг». В другое время это напомнило бы о... — Лоуренс, вам плохо? Лоуренс! — А-а-аарррхг. Мэл кинулась к нему, желая подхватить. Врезалась. Лоуренс вдруг схватил ее и потащил вглубь дома. *** Мэл не успела понять, как оказалась внутри. Мгновение — и от внешнего мира ее отделял порог. В дверь было видно траву и забор, и Мэл смотрела на это, пока Лоуренс утаскивал ее дальше и дальше. Она опомнилась. Мэл попыталась закричать, но рот ее лишь всасывал воздух. Тело тоже не слушалось Лоуренса. Он все пытался зажать Мэл рот, но промазывал, накрывал то щеку, то скулу. Мэл вырывалась, билась в его руках, лягала его по ногам. Все происходило тихо и бестолково. Так они возились несколько минут. Мэл слышала лишь свое дыхание и стук крови в ушах. Холодная, влажная рука легла на ее рот, но не давила — должно быть, Лоуренсу сейчас не хватало сил. Но все же он был сильнее. Его тело сжимало и давило. Мэл охватило какое-то оцепенение. Она замерла. Лоуренс, видимо, не знал, что с ней делать. Он замер тоже. Как глупо. Все это проходило будто не с ней. Это не она в пятницу нашла фотографии. Это не она пришла к Лоуренсу. Но почему-то сейчас рот зажимали именно Матильде Ниман. Лоуренс выпустил ее. Мэл оказалась у стены в конце прихожей. Сжавшись, она смотрела на выход — он казался далеким и мелким. В глазах плыло. Мэл сползла на пол. Лоуренс закрыл дверь неожиданно спокойно. Он словно...старался не разбудить кого-то в доме? Лоуренс стоял над ней, склонив голову и опираясь руками о бедра. Было слышно его лихорадочное дыхание. В голове Мэл проносились тысячи мыслей. Суть их сводилась к одному: она умрет. Она умрет. Но перед этим закричит. Сбоку на Лоуренса падал свет. Стало заметно, какое его лицо бледное. От гипсового слепка оно отличалось лишь дрожащими веками... Он зашевелил губами. Лоуренс все так же смотрел мимо Матильды, но в глазах у него появилось серьезное и важное выражение. Будто говорить — труд. — Ты знаешь... - он качнулся и уперся рукой в стену. — Ты все видела...Ты...должна...меня понять... - Лоуренс продолжал. — Должна, Мэл... Никогда прежде он так ее не называл. — Что? - просипела Матильда. Снизу Лоуренс казался таким высоким. Он загораживал собой все. Мэл даже не видела дверь. — Что это? - повторила она. К горлу подступила тошнота. И Лоуренс опустился. Нет, скорее упал на колени. Мэл издала звук, будто задыхалась. Вжалась в стену. — Ты узнаешь...Но не кричи... - что-то юркое коснулось локтя Мэл. Не кричать, не кричать...— Поклянись, что не будешь. Мэл ощутила прикосновение: это Лоуренс взял ее за руку и сжал. Ей впервые пришла мысль, что он может сделать еще что-то ужасное. — Чертов маньяк. - это была неплохая альтернатива крику. Наверное, стоило промолчать. Но в ту минуту Мэл была слабее своего языка. — Клянись мне! - он стиснул ее руку. Вот и она. Первая боль. А сколько еще ее будет? Какая-то часть разума твердила ей: не кричи. Зачем, вяло подумала Мэл. Почему я не могу позволить себе сейчас? Когда скоро будет еще больнее... Она не смогла удивиться. — Я клянусь. - прошептала Мэл. Лоуренс опустил голову. Ослабил хватку, но руку не выронил. Живые кандалы. Мэл чувствовала, как преет кожа, охваченная его пальцами. Вдруг Лоуренс затрясся. Не отпуская руки Мэл, не издавая ни единого звука, он дрожал. Мэл слишком боялась взглянуть ему в лицо. Она завалилась на спину. Неудобно выгнулась. Боль ощущалась только в руке. Что-то зашуршало. Мэл приподнялась. И ее затрясло сильнее Лоуренса. По всему полу были раскиданы фотографии. С каждой на нее смотрели глаза того ребенка. Лоуренс отпустил Мэл и выпрямился. Его все еще потряхивало; по лицу иногда пробегали мелкие судороги: дергались веки. Но он словно стал больше и спокойнее. — Я покажу тебе. Только не кричи. Нет. Он не успокоился — голос все выдавал. — Пошли, Мэл...Кричать не надо... - он был как заевшее радио. Мэл встала сама, будто наперекор Лоуренсу. Который уже хотел ее поднять. — Куда? - ей показалось, что это слово имеет здесь особый смысл. Как будто это единственный вопрос, на который сейчас надо получить ответ. И все станет ясно. — Наверх, Мэл.- он повел ее, придерживая за плечи как больную. Ноги не держали Мэл. *** Шторы в гостиной были задернуты, а свет — включен. Странное ощущение. Не поймешь, какое сейчас время суток. — Нам не сюда. - Лоуренс прошептал почти в ухо Мэл. Двигался он неуклюже. То дергал Мэл за плечи, то замирал, будто боясь быть услышанным. Мэл и Лоуренс остановились у лестницы. — Он там. — Там... - невпопад повторила Матильда. Слова доносились словно сквозь толщу воды. — Ш-ш-ш. Мэл оттолкнула его и сама шагнула на лестницу. Лоуренс не противился. Поднявшись на пару ступеней, Матильда вдруг развернулась и спросила: — Так вы его убили? - криво усмехнулась она. — Не знаю. - вдруг Лоуренс ответил ей такой же блеклой усмешкой. В этот момент он стал похож на себя обычного — не хватало только халата. — А может и убил. *** — Стой. Отвернись. Мэл отвернулась. Лоуренс отошел, она почувствовала это. Почувствовала и то, что надо бежать. Сейчас идеальный момент. Надо лишь заставить себя, и...спрыгнуть с лестницы, пробежать сквозь коридор, подскальзываясь на фотографиях, и оказаться во дворе. А там — спасение. Мысленно она пробежала весь путь. Но реальность, дурацкая реальность была неизменна...Мэл стояла. Ни единая мышца в теле ее не слушалась. Больше всего хотелось упасть на пол (желательно, не больно), закрыть глаза и уснуть. Или впасть в кому. Неважно. — Лонгин! Что ты там делаешь? Странное имя...В голове всплыло что-то знакомое. Лонгин Сотник. Познания Мэл в христианстве были достаточно велики, чтобы узнать имя святого. Хуже быть не могло. У Лоуренса начался религиозный психоз. Он увлеченно звал по имени римского центуриона, возможно, жившего в первом веке. И ему ответили: — Ничего. - это звучал молодой мужской голос. Почему бы Мэл не сойти с ума тоже?... — Как и всегда. Ладно, черт... — Что случилось? У тебя лицо дергается. — Сейчас я кое-что покажу, Лон. Спокойно. Спокойно. Спокойно. — Да что за...дядя, тебе плохо? *** Лоуренс втащил ее в комнату. Мэл чудом устояла на ногах. Она была готова увидеть что угодно. Начиная трупом и заканчивая тыквенной головой. Но на кровати сидело ни то, ни другое. Это был...да, тот парень. С тех фотографий. Лоуренс снова стиснул ее запястье. У Мэл побелело в глазах. Субъекта Л. окружила дымка, но Матильда отчетливо видела его лицо. И оно стало бледнее этой пелены. По его чертам побежала та же дрожь. По ней любой бы понял: парень и Лоуренс родственники. Они были похожи не только внешне, но еще и чем-то неуловимым. Боль в руке отошла на второй план. Мэл даже не стала вырываться. Она смотрела на Л., а тот — на нее. С ужасом и изумлением, как два существа, которые никогда прежде не встречались и не догадывались о существовании друг друга. — Это Матильда. Не бойся. - сказал Лоуренс упавшим голосом. Неизвестно кому. Наверное, это послание в равной степени относилось к Л. и Матильде. А может, Лоуренс говорил себе. — Это Лонгин, мой племянник. — Черт! - Лонгин вскочил с кровати. У него был такой вид, будто он увидел призрака. Или человека с глазами на затылке. Казалось, только когда Лоуренс заговорил, Лонгин понял, что все происходит на самом деле. Его молодое лицо застыло. Лонгин упал на кровать. — Действительно, черт! Чего ты стоишь? - Лоуренс захлопнул дверь. Он умудрился при этом не выпустить Мэл. На лице Лонгина живыми остались только глаза, да и те вскоре помертвели, но продолжали двигаться. Он посерел. Взгляд его метался из угла в угол, пока не остановился на дяде. — Мне так жаль, Лон. - Лоуренс кинулся к нему и сел рядом. Положил руку на плечо, но Лонгин отстранился. Лоуренс снова коснулся его и, опять же, Лонгин дернулся. Белая пелена в глазах Мэл стала гуще. Сердце ее забилось еще сильнее, еще мучительнее. Лоуренс все еще наблюдал за ней. Нет пути назад. Может, он был когда-то давно. — Я Матильда Ниман. Коллега вашего дяди. - странно было, что в этой комнате говорит Мэл. — Я, ну...Ну... — Залезла в компьютер и нашла фотографии, да? — Фотографии? - глухо спросил Лонгин, словно в горло ему насыпали земли. — Я не лезла. - неожиданно резко ответила Матильда. — Я случайно нашла их. — Я знаю это «случайно». - Лоуренс встал и подошел к Мэл. Его сухощавое тело шаталось и переваливалось, будто у толстяка. — Я тебя два года знаю, Ниман. И я не верю. Я не верю! - со стороны казалось, что сейчас кто-то из них ударит другого. Или Лоуренс замахнется на Мэл, или она на него. — Ты всегда хочешь докопаться до правды, в любую дырку залезть, но докопаться! Конечно ты случайно все нашла! И не забыла все скачать. - его лицо побагровели. Веки и брови жили своей жизнью. Матильда чувствовала себя чашкой, полной кипятка. Которая вот-вот треснет. В кармане ее свитера лежала флешка. Этого не могло быть, но она чувствовала ее животом, чувствовала всю. Крохотную, прямоугольную. Если Лоуренс найдет, он... Представлять не было нужды. Ворот свитера стал тесным, швы впились в кожу. — Я тебе не верю. - повторил Лоуренс. И рассмеялся. Его смех разлетелся по комнате как маленькие металлические шарики. Мэл обхватила себя руками. Не думай о флэшке, повторяла она почти в такт смеху. Одна эта мысль пульсировала в ее голове. Она знала: стоит только задуматься, и Лоуренс почует это, прочитает в ее глазах. И тогда случится что-то хуже смерти. Смех Лоуренса перешел во всхлипы. Полусмеялся-полувсхлипывал он долго. От этих звуков тело Мэл онемело. Наконец, Лоуренс остановился и вздохнул, как после плача. С усилием, медленно проговорил: — У тебя есть что-то кроме фотографий? - на каждое слово он делал акцент. — Нет. — Ты лжешь. Покажи. Ну же, покажи. Лонгин подал голос: — Да не трогай ты. - почему-то он звучал устало. — Убить ее собрался? Он смотрел в пол. Ковырял ламинат голой ногой. — А я думал, просто сдать меня на опыты, дядя. В Лонгине что-то поменялось. Он не поднимал голову, но взгляд его горел. Он не плакал. Глаза были сухими и колючими, это Мэл видела. — Я не собираюсь куда-либо вас...забирать. - сказала Мэл. — Я просто ученая. — Он тоже просто ученый. - прошептал Лонгин. Он ковырял пол сильнее. — Мне нет нужды... - Мэл взглянула на Лоуренса, застывшего, неживого от страха. — ...Кого-то заставлять, да. Я лишь хочу узнать правду. Лонгин закрыл лицо руками. — Какой бы она ни была. - выдохнула она. Лонгин молчал. Лучше бы он плакал. — Лон, увы. Она хочет посмотреть. — Пусть идет к черту! В его голосе впервые появилось выражение. Яд. Вот что источал этот мужской, уже сломавшийся голос. — У нас нет выхода, понимаешь? - Лоуренс, будто повторяя за племянником, закрыл пол лица рукой. Придерживал веко, наверное. — Почему у нас? Хочешь еще что-нибудь свое показать? - выплюнул Лонгин. — Мне придется тебя показать. Если, конечно, ты не захотел на опыты. Каждая буква давалась Лоуренсу с трудом. Он поминутно вытирал лицо и шею. Лонгин вздохнул и повернулся затылком.. *** Это было...нет, невозможно сказать «лучше» или «хуже», чем на фото. Это было иначе. Пятнадцать глаз смотрели на Матильду. Они были так похожи на паучьи. И на человеческие. Хаотично расположенные на голове, будто природа не подумала лишний раз, где им вырасти. С белыми склерами и лысыми веками. Они не моргали. Казалось, их не удивляет ничто на свете, даже собственное существование. — Это не тератома. - успела сказать Мэл, прежде чем ее накрыло чувство... научного экстаза. Ужас никуда не делся, он правил ее телом, но теперь — не разумом. — Они потрясающие. Господи. Это реально. Природа способна на такое чудовищное творение. Но у слов «чудо» и «чудовище» один корень. Мэл словно стала выше и больше. Она походила на монахиню, которой ниспослали откровение.Ее лицо озарил восторг — тот, которое поколения первооткрывателей испытывали до нее. Если я вижу это, значит, все остальное имело смысл?, подумалось ей. — Вы меня видите? - она сама не знала, к кому обращается. Она забыла о Лонгине. Все ее внимание сосредоточилось на этих выпуклых, так сложно устроенных шарах. Даже труды Лоуренса Мэл не читала с таким благоговением. — Да. - в один голос, одинаково сдавленно ответили Лонгин и Лоуренс. Зрение на триста шестьдесят градусов...Может, они лгут? Они не могли лгать! Не имели права! Так говорило что-то внутри Мэл. Она медленно, торжественно подняла руку. Провела ей влево, потом вправо. Глаза следили. Ворочались. Мэл водила быстрее — они ускорялись! И с каждым движением по губам Матильды шире расползалась улыбка. Как, как, как? Как устроены эти глаза? Как устроен череп Лонгина? Что спрятано под благопристойным фасадом, какие чудеса? — Развернитесь, пожалуйста. Лонгин повернулся лицом. Закрыл передние глаза, но Мэл успела увидеть — они каре-зеленые, почти как у Лоуренса. А задние — голубые, непрозрачные. Мэл не решалась приблизиться. Она лишь встала на цыпочки и вытянула шею. Осмотрела черты Лонгина. Не было никаких аномалий. Каждому генетику известно: если в строении черепа есть странности, например, слишко близко или слишком далеко посаженные глаза — значит, могут быть проблемы с мозгом. Но их, кажется...не было. Спереди это обычный подросток. Внешне Лонгин с Лоуренсом были похожи скорее как отец и сын, а не дядя и племянник. Матильда не задержалась на этой мысли. Какая разница...В голове и без того были тысячи вопросов. И все одинаково важные. Мэл надо знать все: про детство Лонгина, про заболевания, если они есть, про пятое и про десятое. Как жаль, что рядом не было бумаги и ручки — чтобы записывать. — Ты насмотрелась? На землю ее вернул голос Лоуренса. Говорил он вкрадчиво, будто сулил что-то показать. Что ему ответить? Вдруг тут подвох? Лоуренс продолжил: — Это неважно. Я должен тебе все рассказать. Пойдем. — Куда? - белыми губами проговорила Мэл, не поворачиваясь. Лонгин сидел на месте. Такого взгляда, как у него, Мэл никогда прежде не видела — и все же он казался знакомым. Матильду окатило холодом. Позже она решила, что уже в ту секунду поняла, что он что-то сделает. Не убьет себя, нет. Другое... Он смотрел то на Лоуренса, то на Мэл, наверное, как ребенок, которого вот-вот сдадут в приют и который готов хвататься за любую соломинку. Лоуренс же продолжал: — В мой кабинет. - он нехорошо улыбнулся. Комната словно сузилась, и стены сдавили Мэл. Ловушка, она в ловушке. Это было предрешено. Охваченная тоской и ужасом, она обернулась. Ого. В комнате было окно, а казалось — нет. Конечно, оно зашторено, но сквозь щель пробивалась полоска света. То ли дневного, то ли вечернего. Сколько прошло времени? С тех пор, как Мэл шагала по Барроу-стрит...Она вдруг вспомнила, как это было: длинная и ровная улица, чем-то напоминающая больничный коридор, только очень светлый и красивый. Безукоризненный асфальт и одинаковые дома, которые перепутать. Но Мэл не сумела. Когда Мэл почти подошла к дому Юргенсонов, она встретилась с какой-то женщиной. Лицо ее стерлось из памяти, но Мэл помнила! Женщина проводила ее взглядом! Она видела, как Мэл зашла через калитку! — Меня заметили на улице. Есть свидетели. — Как пить дать. Я тебя не убью, Матильда. Не надо дрожать. - неожиданно мягко сказал Лоуренс. На него было жалко смотреть. Матильда заметила — ее пальцы и впрямь дрожали. Этого она не чувствовала, только видела. Стены чуть-чуть расступились, стало легче дышать. Но может, Лоуренс обманул ее...Тогда они квиты. Ну и пусть, пусть он ее убьет, раз так — то хоть бы это случилось быстро. И в прохладной комнате. Пот заливал ей глаза. Мэл сняла свитер, подумав: забавно, так ему будет легче меня схватить. Но разве это имело значение? Важно лишь то, что ей теперь лучше. — Ведите меня. - и Мэл столь же нехорошо улыбнулась. Свитер ее упал на кровать Лонгина. *** Они ушли в дядин кабинет, подумал Лонгин. Если был вообще способен думать. Несколько минут он смотрел на дверь, как будто надеялся прочитать на ней ответ. Хоть какой-то. Хотя бы на один из своих вопросов — а их было немало. Что за чертовщина? Почему это произошло с ним? Лон посмотрел на свитер — дурацкий фиолетовый свитер. Он касался бедра. Первая чужая вещь в его жизни. Потрясающе, вспомнил он слово этой...Ниман? Нет. Она сказала иначе. Потрясающие. Его глаза — потрясающие. Черт возьми. Зубы Ниман стояли перед глазами. Она улыбнулась. Потрясающие, потрясающие, у этого слова есть смысл? Лучше бы этими зубами она впилась в его горло. Но она заставила показать глаза, и этого не изменить. Лонгин упал на кровать и заскрипел зубами. Кругом — огонь, кругом — едкий стыд. Хотелось зажать глаза, уши, ноздри, лишь бы этого не чувствовать. Вот только память никуда не исчезнет. Как и осознание, что там, в кабинете... Прямо сейчас говорят о нем. Нет. Он должен слышать. Лонгин вскочил с кровати, чуть не запнувшись и не упав. Бросился к стене. Прижался ухом. Но кровь стучала слишком сильно. Или дом Юргенсонов будто поглощал все звуки? Лон лег на пол. Его большое тело смешно вытянулось, когда он высунул голову в проем. Темно и тихо. Даже так было слышно лишь гул. Что-то говорили, но слов не разобрать. Если я подойду, они услышат. Пусть! Но Лон не мог заставить себя выйти в коридор. Это был не страх — не только страх — а какое-то сложное, неизвестное чувство. Ему вспомнились зубы Ниман. Казалось, они и впрямь могут сомкнуться на нем. Лон отполз внутрь комнаты. Я ползаю, как паук, подумал он. Неужели хватило одного взгляда, и мне теперь стыдно встать? Я хуже насекомого. Я как лабораторное животное. Всю жизнь под наблюдением. А что, если дядя его сдаст? Вся жизнь будет как этот день. Но сперва: сюда, наверное, кто-нибудь приедет. Ученые. Полиция. Плевать. Они будут рассматривать его с брезгливой жалостью. Самое худшее — покопаются в вещах и найдут тетрадь с записями. И узнают: Лон понимал, что он урод. Он ударил рукой по полу. Тут же сжался, когда услышал звук. Нет, нет, нет. Так нельзя жить. Лонгин тяжело дышал и вглядывался в темноту. Задние глаза как всегда мешали. Зрелище потолка отвлекало. К тому же, начала болеть голова. Это с ним бывало с детства, от нервов. Может, глаза на затылке способны что-то увидеть в темноте? Вдруг Мэл выйдет из кабинета. Лонгин развернулся. Стараясь держать спину прямо. Увы, ничего интересного в коридоре не оказалось. Лон сполз на пол. Он долго лежал в оцепенении, растянувшись. Со стороны казалось, что он даже не дышит, а тем более — не думает. Но это было не так. Или так? Он бесконечно прокручивал сегодняшние события. От начала и до конца, до того момента, как он вглядывался в проем. Пока где-то там, за другой дверью говорили. Где-то там ляскала зубами Матильда Ниман. Тоже ученая. Как дядя. Она смотрела на Лона не с ужасом или брезгливостью. А с... «Потрясающие. Потрясающие глаза» Восхищением. Лон вспомнил это слово. Оно показалось бессмысленным. Да, с восхищением, как на единорога — или на что-то, что и вообразить нельзя было. А вдруг оказалось: оно есть на свете. Оттого, может быть, она и улыбнулась? Она — другая? Лон не знал. Вполне вероятно, что эта Ниман такая же как дядя. Лонгин часто задышал, будто пытаясь столкнуть с груди невидимую тяжесть. Он боялся закончить мысль, но она уже созревала в голове, пугающая и безумная. Лон приподнялся на локтях. Что, если? Что, если попросить Матильду? Она, может, хирург? Хотя с чего Лон взял. ...Что, если попросить ее удалить задние глаза? Это безумие, Лон знал. Но...Разве он хочет так жить дальше? Лонгин встал. Одни и те же стены изо дня в день. Чем это отличается от лаборатории? — Тем, что у меня есть своя комната. - он почти весело хохотнул. Голос сорвался. Черт. Могли услышать! И Лонгин зажал рот, давясь воздухом. Взгляд упал на свитер Матильды. Фиолетовый комок — такой яркий, пожалуй, красивый. В ту секунду Лонгин все понял окончательно. Слово "решил" сюда не подходило. Он метнулся к письменному столу. Что-то сгреб, не глядя, надеясь, что там будут ручка и бумага. Так и оказалось. Лон лег на пол. Если он остановится — станет страшно. Слишком страшно, чтобы закончить дело. «Удалите их пожалуйста я сделаю что угодно Я готов умереть только удалите Я не могу так жить Л.Ю» Буквы получались корявые и огромные. Расползались по всему листу, будто черви. Лон чувствовал, как ручка выскальзывает из пальцев. Он писал, даже не ставя запятые и точки. Потом Лон смял лист бумаги в комок. Руки слишком тряслись, чтобы свернуть в квадратик. Лонгин взял свитер и повертел, будто впервые видел такую вещь. Где карманы? Вот они. Лон запихал бумажку поглубже и попытался застегнуть карман. Со третьей попытки понял: нет замка. *** Свитер был шерстяным. Начал колоться сразу же, как только Лонгин прижал его к груди и шагнул за дверь. В коридоре Лон на несколько секунд окаменел. Попытался услышать что-то, кроме сердцебиения. Затем подумал: ну к черту! Лон выставил вперед руку, хотя отлично видел в полумраке. Он медленно пробирался к лестнице. Дальше была одна забота — лишь бы не выдать себя, лишь бы ступень не заскрипела. Почему-то казалось, что Мэл и Лоуренс сразу поймут, в чем дело. Из памяти стерлось, как Лон дошел до прихожей. Запомнилось лишь это: свитер колол шею. *** На полу что-то белело. Или в глазах. Лон не остановился. Он сделал последний рывок — повесил свитер, еще раз убедился, что записка на месте. Вот и все. Что он наделал? Это риторический вопрос. Лон и боялся, и хотел верить, что назад дороги нет. Вот только куда она приведет? Сейчас ему больше всего хотелось вернуться в комнату. В свое любимое и ненавистное убежище, свою крепость, где всегда можно укрыться одеялом и заплакать. Он уже занес ногу для шага, как снова заметил белое. И еще, и еще. Весь пол был усыпан квадратами белого цвета. Бумагой. Откуда она здесь? Лон схватил листок и перевернул. На его уставился маленький мальчик, рыжий, круглолицый. Четырехлетний Лонгин Юргенсон на руках у дяди. Фотография упала на пол. Лон посмотрел на свои ноги. Он стоял на другой фотографии. Отскочил, как будто та его обожгла, как будто отравила сквозь кожу — и яд растекся по всему телу. Матильда говорила про фотографии? Лон сел на колени и стал шарить, переворачивать листы. Как же их много. Можно обклеить стены вместо обоев. Его лица множились. Лон был на каждой фотографии, маленький и почти взрослый, спящий и бодрствующий, одетый и раздетый, сидящий и стоящий, спереди и сзади...А еще больше было снимков глаз. По фото Лон мог проследить, как взрослел. Он почувствовал, как что-то в глубине черепа заболело. К передним глазам подступили слезы, в горле застрял комок. Лон потрогал затылок. Там сухо. Как назло сухо. Это уродство испортило ему всю жизнь, привело сюда Матильду. Но прежде всего — заперло его в четырех стенах. На одной фотографии Лонгин был еще младенцем. Лежал на боку, в пеленках, и глупо смотрел в объектив всеми глазами. Не знающий, что с ним не так. Не знающий главного. Он с рождения под колпаком. Лон задрал голову, чтобы слезы не стекли по щекам. Как унизительно — просто разрыдаться здесь. Как хотелось это сделать, когда на него смотрела Матильда. И дядя. Лоуренс снимал. Лоуренс говорил ему, маленькому: скажи «сыр», а потом относил фотографии себе в лаборатории. Лоуренс лгал ему в лицо, что это для семейного архива. Семейного...Какая это семья? Лон поднялся. Закрыл передние глаза, но задние нет, он никогда не мог. Фотографии маячили сзади, как белые островки. Ну и пусть. Ему просто кажется. На фото другой человек, совершенно другой, это все сон, больной, дурной сон. Лонгин Юргенсон прийдет в свою спальню и заплачет по какой-то иной причине. Никак не связанной с глазами на затылке. Лонгин шагнул. Листок прилип к ноге. Лон затряс ею, но бумажка не отлипала, приклеилась намертво. Трогать ее противно. Наконец, лист отстал и упал, но ощущение невидимого гадкого зуда осталось. Лон снова задрал голову, да, он бы согнулся пополам — лишь бы не плакать. В нем нарастала какая-то дикая, кипящая ярость. Казалось, еще немного, и она брызнет не из глаз, а потечет из под кожи. В голове пульсировал вопрос: — За что? - спросил Лонгин, широко распахнув глаза и глядя в угол. Удивился, как твердо и мужественно звучал его голос. Услышь кто-нибудь вопрос, заданный таким тоном, пусть и тихим — он бы ответил. — За что мне это? - Лон не моргал. Его передние глаза смотрели в никуда, как и задние. Никто не ответил. И в Лоне что-то лопнуло. Что-то благоразумное, скучное и нормальное — вся его нормальность. Лон беззвучно застонал, будто прося его остановить. И кинулся к двери. *** Зеленое пятно. Оно показалось Лонгину размером с футбольное поле. По щекам стекли слезы, и Лонгин увидел: пятно было лишь травой во дворе. В нос ударил запах свежей, нежной, упрямой зелени. Растущей несмотря ни на что. Лон вывалился на траву. Задние глаза уставились вверх, так же равнодушно, как и всегда. Но они видели новое. Небо заливал закат. Багрово-розовый переходил в оранжевый, желтый, красный. Нависали иссиня-черные облака — но даже без них Лон бы понял: будет гроза. Он чувствовал это, словно маленький зверек. Стебельки кололись. Как свитер Ниман. Лон вцепился в траву, будто боялся оторваться от нее и улететь в это разноцветное небо. Он осмелился посмотреть вперед. Со всех сторон его окружало небо, обрезанное по краям забором. Пальцы уткнулись в землю. Лон, не помня себя, продолжал впиваться в почву. Он хотел закопаться в траву целиком, слиться с ней, запомнить навсегда. За забором раздались детские голоса. Господи. Его заметят, его заметят. Надо было бежать в дом, но он не мог вытащить руку из вскопанной ямки. Звуки обрушились на него. Барроу-стрит была как муравейник. То тут, то там играла музыка, проезжали машины, перекрикивались люди. Люди...Они были повсюду. Из каждого окна, из каждой двери на Лона могли смотреть десятки любопытных глаз. Рука увязла в земле. Лон должен был ее выдрать. Но казалось: одно движение, мельчайшее шевеление, и его заметят, почувствуют колыхание воздуха, придут сюда. Вдруг, чудом, ладонь оказалась на свободе. Бежать. Он успеет запереться? Лонгин был в нескольких метрах от порога. Они показались милями Закрыл дверь, едва ей не хлопнув (лишь бы Лоуренс не услышал). Он сполз на пол и заплакал.