Глава 1

Как и у любого другого нормального человека, у Алисы есть множество вещей, которые она ненавидит.   Например, знакомиться с людьми. Особенно с теми, кого она уже знает. С теми, кто знает ее. И особенно с теми, кто ее ненавидит.   Еще она ненавидит просить. О, как же она ненавидит просить. Быть зависимой, беспомощной, бестолковой, будто и не изменилось ничего, с тех пор как… ей было тринадцать? Десять? Пять?   Пиздец. Это пиздец.   Ее сердце мечется, трепыхается мухой, которую загнали в угол. Ее схватят, оторвут крылышки, конечности одну за другой. Потом ставший не интересным труп выкинут, и он будет гнить у всех на виду – никто не заметит.

– Ты, как всегда, драматизируешь. 

Это неправда. Ее прогнозы мало того, что точны – они сбываются.

– Но не так, как ты думаешь.

Она прекрасно знает, как они сбываются. Как пророчества. Как сказки с самым плохим концом. Как проклятия.

– Какая, нахуй, разница? У меня нет времени, – шипит Алиса.   Как и любой другой нормальный человек, она ненавидит, когда с ней разговаривает отражение в зеркале.   Ненавидит вкрадчивый голос, который не может больше слышать.  Ненавидит пустой насмешливый взгляд, который не может больше видеть. Ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. В отличие от нее, эти холодные голубые глаза в отражении всегда и во всем уверены. Всегда знают, что делать.  Они всегда мертвы.   Алиса с силой хватается за затылок, запускает руку в свои светлые короткие волосы, пока отражение вторит ей, медленно запутываясь пальцами в своих длинных и темных локонах. Всегда чуть волнистых от влаги, всегда чуть побагровевших от…  

– Крови. Это всего лишь кровь.

– А ты всего лишь сдохла, но это не мешает тебе со мной говорить.  

– Зато мешает тебе.

– Зачем ты пришла? Слово пришла тут же колет своей нелепостью. Она не может ходить. Ее вообще нет ни здесь, ни в каком-либо еще месте. Нигде, кроме ее сознания. Больше. Нет. Девушка в зеркале улыбается этой маленькой оплошности, капелька крови показывается в уголке ее губ, стекает по подбородку и разбивается о раковину в отражении. Алиса смотрит вниз – на белый фаянс, который сжимает пальцами. Чисто. Все в порядке. Пока что она не сошла с ума. Пока предметы в руках остаются материальными, осязаемыми, настоящими. Пока помнит, кто она, где и зачем. Пока мир из зеркала не перетек черной кровью в реальность – нет. Нет?

– Что ты будешь делать? Вы так похожи.

Отражение все же говорит. Лучше бы молчало. Лучше бы молчала она и не задавала тупых вопросов, на которые не хочет получать ответы. Хотя бы потому, что и так их знает. – Нет.

–  Есть только маленькое отличие.

Она всегда появляется с одной только целью. Напомнить. – Нет.

– Не расскажешь какое?

Вскрыть. – Нет-нет-нет…

– Почему? Тебе неприятно?

Расковырять старые раны, у которых нет шанса затянуться. Больше нет-нет-нет. – Заткнись. Просто, блять, заткнись.

– Может, ты чувствуешь вину? Страх?

Ответственность? Боль? Ненависть?

Ненавистьненавистьненавистьне

– Хватит. Отражение захлебывается смехом, горьким и злым. Кровь во рту пенится, пузырится, выплескивается наружу со словами, напитанными ненавистью и металлом, заляпывает изнаночную сторону зеркала темными разводами.

– Нет? А должна. Ты должна была сдохнуть.

Как я. Как они. Но ты жива. Жива. Жива.

Жива. Это нечестно. Ты знаешь, это так

н е ч е с т н о.

Остатки ее смеха звенят осколками в руках. Осколками осыпавшегося от удара зеркала – что же ты будешь делать, Алиса? Ошметок последней фразы шелестит вдогонку, царапает уши шершавым шепотом и крутится в голове, и гудит, и гудит, и гудит. На указательном пальце выступают маленькие капельки крови. Небольшой порез от отлетевшего кусочка. Сама рука, защищенная техникой, выверенной до бессознательности, в полном порядке, и это почему-то злит только сильнее. Дверь в женский туалет вдруг распахивается, и внутрь заходит, как это ни удивительно, женщина. Типичная работница офиса. Офиса главной в мире организации по убийству монстров – тем не менее он мало чем отличается от колл-центра обычного банка или пиццерии. Да, сейчас бы она не отказалась от двойной пепперони с острым соусом. Алиса чуть улыбается, и женщина отшатывается назад. Дверь за ней захлопывается так же быстро, как и открылась. Алиса только успевает случайно ухватить ее взгляд – так смотрят на сброд, на грязь, на воняющий гнилью забытый мусор. Будто и не изменилось ничего с тех пор, как ей было тринадцать, десять, пять. Кроме того, что теперь ей двадцать шесть. Она и выглядит как сброд. Взлохмаченная и отчаянная, отчаявшаяся, в любимой спортивке, купленной давно и заметно потускневшей, истертой, истрепавшейся из-за частой носки. На вороте рядом с молнией пятно засохшей со вчера крови. Кровь-кровь-кровь. Она преследует ее с тех пор, как ей было тринадцать. Десять. Пять. Может, она бы и закинула форму в стиралку, но сейчас ей просто нужно быть в этой одежде. Жизненно, смертельно необходимо. Холод ножа – всегда в правом кармане – привычно успокаивает.  Алиса выдыхает. Изменился бы взгляд той женщины, если бы она узнала, чья это кровь? Смотрела бы она с тем же презрением, если бы поняла, что вчера именно эта шизанутая дура из туалета избавилась от самого опасного для человечества монстра? Убегала бы от нее с оторопелым выражением лица, если бы увидела, что она и есть Алиса? Иногда у нее вспыхивает это глупое, секундное, взращенное из детской обиды желание раскрыться, чтобы все наконец узнали, увидели, кто она такая. Но Алиса все же не дура. И даже не шизанутая. Она в порядке. И точно не сходит с ума. Она что угодно, но только не это. Пожалуйста, только не это. Вчера, всаживая любимый нож в сердце Харраса, мушиное, загнанное в угол сердце, она не чувствовала себя спасительницей. Она была убийцей. «Настоящие проблемы начнутся тогда, когда ты это сделаешь, Алиса, – сказал он тогда. – Ты подписываешь себе смертный приговор». И это не было угрозой, только констатацией факта. «Знаю, – сказала она. – Я знаю». «Еще не поздно встать на другую сторону, – сказал он. – Ту, которая способна оценить тебя по заслугам. Нашу». «Жаль, что монстры не делают пиццу», – сказала она. И убила его. Наконец-то его убила. Харрас не то чтобы сильно сопротивлялся. Он стал старее и слабее с их последней встречи. Не настолько, чтобы утратить власть. Но настолько, чтобы потерять бдительность. Алиса готова поспорить, что он хотел этого. Чего точно – умереть или умереть от ее руки – она точно не знает, но знает, что хотел. Иначе одним пятном на ее воротнике не обошлось бы. При худшем раскладе она сама бы стала таким же пятном, только побольше. При лучшем… При лучшем, возможно, тоже. Цель, к которой Алиса шла десять лет, наконец достигнута, но она не испытывает ни радости, ни облегчения. Никаких сожалений – конечно, нет. Монстр, которым пугали плохих детишек перед сном, исчез. Интересно, чье имя теперь займет его место? В какой момент ей стало казаться, что ее собственное? Бред. Алиса фыркает резко и зло и выходит из туалета. Ее вообще не должно быть здесь, на этом этаже для вылизанных офисных клерков. Обычные эсперы, выполняющие грязную работенку, сюда не поднимаются. Но она давно перестала быть обычным эспером. Если хоть когда-то им была. Алиса проскальзывает в коридор, выходит в приемную своего начальника, директора и владельца этого места – Главного корпуса – главной в мире организации по убийству монстров. Она мало чем отличается от компании, занимающейся добычей ресурсов или информационными технологиями.  Хотя откуда ей знать? Лана, ассистентка директора, что-то печатает на своем компьютере. – Он сейчас занят, – бросает она, не поднимая глаза. – М, – отвечает Алиса и дергает дверь в его кабинет на себя. Внутри все как обычно. Светло и минималистично, как в больничной палате. Правда, и там она была уже слишком, слишком давно, чтобы утверждать о чем-то вот так запросто. Зато она отлично помнит сжимающее чувство тревоги – назойливое, жужжащее, бьющееся внутри мухой. Мерзкое, вязкое, липкое чувство, в которое она всегда угождает здесь. Место каждого предмета выверено с такой строгостью, что, Алиса уверена, даже пыль скапливается только на четко отведенных ей поверхностях и не превышает утвержденную скорость падения. Документ к документу, папочка к папочке – вся макулатура покоится в высоких шкафах, усевшихся напротив панорамных окон. На полках ничего не значащие статуэтки, на стенах ровно столько картин, сколько необходимо, чтобы не посчитать владельца этого помещения скучным педантом. С этим явно возникли проблемы. Алиса чувствует себя лишней каждый раз, когда сюда заходит. Тем самым неоттертым пятном, неуместно яркой вазой, пылинкой, превысившей допустимую скорость падения – она бешенно несется вниз, и ее тело вот-вот размажет по полу. Размажется она, разумеется, по специально обозначенному для того месту. Марк сидит на своем жутко дорогом и жутко неудобном (Алиса проверяла) кресле, громко и раздраженно разговаривает с кем-то по телефону. За спиной его висят два портрета прежних директоров Главного корпуса – его отца и деда-основателя. Везет кому-то. Ей по наследству передалась только склонность к алкоголизму. Она, конечно, не слишком расстроена. Попади Главный корпус в руки к ней, он развалился бы через – три, два, один… Заметив ее, Марк сразу завершает свой звонок: – Ладно, обсудим позже, у меня сейчас встреча. Позже. – Встреча? – повторяет она чуть насмешливо, как только он убирает свой телефон. – Нужно было сказать, что в мой кабинет ворвалась Алиса? – он приподнимает брови, и морщины на его лбу становятся отчетливее. Наверное, это единственное, что ему неподвластно, – время. Хотя и о нем можно не беспокоиться. По крайней мере, пока. Марку нет и тридцати пяти, а он уже успел достичь почти всего, что достигается. Рецепт успеха прост: немного ума, щепотка таланта, капелька непотизма. Но даже Алиса не станет отрицать, что со своими задачами он справляется так, как вряд ли бы справился кто-то другой. Самое главное его достижение в бесконечном списке побед – роль зануды. Наверное, потому жена от него и ушла. Что только добавило ему фанаток. Будь у него особый порог, а не первый, все бы обкончались от одного его вида. Его бы наверняка захотели убить. Не хватило ему способностей или хватило ума не прыгать выше головы, наверное, навсегда останется для Алисы головоломкой, которую она будет изредка вертеть перед сном. Не то чтобы интересно, но от скуки сойдет. Ей полезно. Ей вот ума не хватило, и она не просто выше головы прыгнула. Она пробила головой потолок так, как пробивают дно. И все перепуталось, перемешалось в этой долбанутой, наглухо отбитой голове. Отсюда проблемы с ней и начались. – Может, – Алиса пожимает плечами. – Вопросы бы сразу отпали. – И появились бы новые, – Марк задумчиво трет переносицу. – Присядешь? – Нет я… ухожу. Сейчас и вообще. Сказать это оказалось проще, чем она думала. Гораздо приятнее. И выжидающий, сверлящий ее взгляд не вызывает ни стыда, ни раскаяния, ничего, кроме усталости и желания упасть в свою кровать сейчас же и проспать пару часов или лет. – Ты хорошо подумала? От этого вопроса Алисе хочется рассмеяться так сильно, так истерично, с вымученным, вымоченным в бесконечной злобе драматизмом, что горло даже начинает саднить. Но она сдерживается, потому что ей нужно оставаться серьезной. Иначе Марк ни за что не примет ее решение. Иначе он подумает, что Алиса сошла с ума. А это совершенно не так.

– Конечно нет.

Нет. – Ага, – говорит Алиса. Она уже давно не подросток, которого он подобрал с улицы и сделал знаменитостью. Она выполнила намного больше, чем от нее требовалось. Больше она ему ничего не должна. Больше она ничего дать не сможет. – Жаль это слышать, – Марк совершенно не меняется в лице. Конечно, он уже знал. – Из нашего сотрудничества мы могли бы извлечь больше выгоды. – Для тебя? – хмыкает она тихо. – Доизвлекались уже. За десять лет, кроме его обещаний, она так ничего и не получила. И денег. Разумеется, денег. Было бы куда проще, если бы ей были нужны только они. – И все же… – Ты сказал, я смогу уйти, если убью его. Мы в расчете. Давно уже, если честно. – Я не ожидал, что мои слова станут настолько хорошей мотивацией. Сколько прошло с нашего разговора? Две недели? – Какая разница? Дело сделано, – морщится Алиса. – Ты себя слышишь? – спрашивает Марк почти раздосадованно. Почти, потому что досада – слишком яркая эмоция, чтобы он мог ее проявить на своем безукоризненном лице, тем более при ней. – Никто ведь даже не верил, что это вообще возможно. Люди воспримут это как чудо. А тебе понадобилось всего две недели. Две. Вообще-то ей понадобилось три дня. Еще одиннадцать, чтобы смириться с тем, что это неизбежно. И что последствия ее поступка накроют лавиной быстрее, чем она успеет закричать. Но это неважно. Это совсем не важно. Важно прийти домой, уткнуться лицом в подушку и заснуть. – Ага, – говорит она. Ага, плевать. – И только для того, чтобы уйти из Главного? Ты ведь могла сделать это и раньше, скажи честно? – Без понятия. Марк продолжает смотреть, поэтому Алиса добавляет:  – Слишком много факторов. Практически не врет. – О причинах СМИ лучше не знать, – хмыкает он, похоже, удовлетворившись ее ответом. Смирившись с тем, что нормального не будет. – Кстати, об этом. Объявим о ликвидации монстра сегодня, ближе к вечеру. – Харрас, – поправляет Алиса автоматически. – Его звали Харрас. – Это важно? – Раз он настолько значимый, ты мог бы называть его по имени. Ты его знаешь. – Он всего лишь монстр. Тем более мертвый – это главное. Всего лишь. Он не сказал бы это сотням и тысячам убитых, их семьям. Он не сказал бы это ему, убийце сотен и тысяч, глядя в глаза. Но говорит убийце убийцы. Скажет ли он это кому-то после ее смерти? – Говорят, люди привязываются к тем, кому дают имена, – вставляет Марк неизвестно зачем. И что он хочет этим сказать?  Что за доморощенная философия? Психология? Похуй. – Я не привязываюсь к ним, – выплевывает Алиса. – И имя давала не я. – Просто береги себя, ладно? – просит Марк неожиданно аккуратно. – Мне очень не хочется тебя терять. Она знает, что чувств в этой фразе куда меньше, чем голого прагматизма. Она знает, что ему не хочется терять брендовую вещь с кричащим лого – Алиса, Алиса, Алиса, о которой все мечтают. Не хочется терять редкий предмет из коллекции, даже если за него получен хороший выкуп. Не хочется терять субсидии и престиж. Не хочется терять все, что угодно, прячущееся за ее именем, но никак не ее саму. Она знает, но все равно его слова ворошат внутри что-то, едва-едва трепыхающееся слабыми крылышками. Настолько старое, что выцвело уже все, потускнело, потухло. Что-то, о чем не следует вспоминать, если не хочешь после Главного корпуса угодить в психушку для свихнувшихся эсперов. Алиса молчит, пытаясь этим молчанием сказать все, о чем она думает, но ее прерывает стук в дверь. – Что у тебя, Лана? – Марк смотрит ей за спину. – Департамент уже одобрил Ваш запрос, – ассистентка тут же появляется в дверях. В полной готовности как обычно. Иногда Алисе кажется, что Марка обманули на собеседовании. Так на должность личного помощника он взял андроида, имитирующего человечность. – Отлично. Съезди к ним, забери все необходимое. – Конечно. – Я тоже пойду, – сухо бросает Алиса. – Хорошо, – отвечает Марк, провожает ее внимательным взглядом, ничего больше не говорит. Они выходят из его кабинета вдвоем с ассистенткой, в полной тишине спускаются на лифте. – Так, значит, Вы все-таки уходите? – спрашивает Лана уже на парковке. Скорее, чтобы заполнить пустоту молчания, чем из интереса. – Типа того, – Алиса пожимает плечами. – Жалко. И куда Вы сейчас собираетесь? Алису в тысячный раз корежит это «Вы». Почти столько же раз она просила так к ней не обращаться, но Лана на самом деле непробиваемая. Вряд ли она бы продержалась здесь так долго, будь это иначе. – Домой. – Что ж, было приятно с Вами работать, – дежурно сообщает Лана, когда садится за руль своей машины. Алису так и подмывает спросить, что именно ей было приятнее – подрабатывать личной водительницей, шпионить за ней для Марка или бегать для нее за газировкой из ближайшего автомата, но она сдерживается. Все равно ведь не ответит. – Ага. Подвезешь в последний раз? Лана расплывается в вежливой улыбке, поворачивая ключ зажигания. Это в ее андроидские обязанности не входит. – Ясно, – хмыкает Алиса. – До свидания, – кивает Лана и поскорее уносится от нее. Она остается одна. И только в отголоске шума шин по асфальту чудится тихий шепот – что же ты будешь делать, Алиса? Есть много вещей, которые она ненавидит. Но большего всего на свете она ненавидит это имя – Алиса.