Глава 2. Нянька в чёрной косухе.

Глава 2. Нянька в чёрной косухе. Я залпом осушила бокал, и по телу разлилось приятное тепло. Каликс молча приподнял бровь, но не сказал ни слова, лишь молча налил мне ещё. — Так, что ты хотела рассказать? — спросил он, лениво вращая бокал в руках. — Мой отец... Он глава банды. Хан замешан в этом тоже, — выдохнула я. Глаза моего друга стали круглыми,как блюдца. — Что?! Какая ещё банда, чёрт возьми? — «Демоны Ночи». Слышал о таких? Каликс на секунду задумался, и тут его глаза снова расширились. — Ты серьёзно?! «Демоны Ночи»! — Он откинулся на спинку стула, схватившись за голову руками. — Так это же банда из Канады! Они контролируют почти все поставки оружия. Мой папа говорил, что они чертовски опасны, и их все боятся. Поэтому с ними никто не хочет связываться. Просто прекрасно, мой папочка криминальный авторитет! — Ты знал? — спросила я озадаченно Каликс замер, на его лице начала проступать тень вины. — Мой отец... — он с трудом подбирал слова. — Да, он начальник полиции. Но это лишь часть правды. Он... обеспечивает прикрытие «Демонам Ночи» в стенах управления. Это его зона влияния. — И ты молчал? — обиженно сказала я — Я думал, ты знаешь, Кен. Извини... Наверное, твой брат и отец просто хотели тебя защитить и... — виновато бормотал он. — Защитить?! — перебила я друга, и мой голос сорвался на крик. — От чего? От правды? Я не ребёнок! — Для них ты всегда будешь ребёнком! — резко ответил Каликс. — Для твоего отца, для Хана... Они построили вокруг тебя стеклянную клетку, потому что боятся потерять и тебя. Как потеряли твою мать. Слова о матери вонзились в сердце острой болью. Мама... Я помню её такой, какой она была восемь лет назад. Мне было двенадцать. А потом она просто исчезла. Полиция считает её без вести пропавшей. Вся семья давно отчаялась, смирившись с мыслью, что она умерла. Но теперь эта мысль пронзила меня с новой силой — а что, если её исчезновение тоже как-то связано с тёмными делами отца? С этими "Демонами ночи"? С Ханом... и Аланом? Голова шумела, и я больше не могла слушать доводы лучшего друга. Я пила. Пила, чтобы заглушить боль, чтобы выжечь эту жгучую обиду. Пока виски не начал притуплять остроту мыслей, превращая их в размытое месиво. Вскоре всё поплыло перед глазами, предметы начали двоиться, а тело стало ватным и непослушным. Я обнимала кошку Каликса, что-то бессвязно бормоча о том, что ей нужен ошейник с пчелкой. Потом внезапно злилась, затем рыдала, а через минуту уже смеялась — будто двигалась по замкнутому кругу безумия. — Кенни? Может, хватит? — осторожно спросил Каликс, забирая у меня бокал. — Нет! Ещё... Налей ещё! — моя речь стала медленной, слова путались, язык еле повиновался. Каликс вздохнул, поднял меня за плечи и повёл к дивану в гостиной. Когда я уткнулась лицом в подушку, мир окончательно поплыл, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, если это можно было назвать сном. Из сна меня вырвал оглушительный хлопок входной двери, а потом и голос, прозвучавший как холодный стальной клинок: — Где она? Спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой. Алан. — В гостиной, спит... минут тридцать, — послышался смущённый голос Каликса. Я с трудом разлепила веки. Мир всё ещё плыл, очертания мебели расплывались и двоились. В проёме двери возник он. В чёрной косухе, потёртых джинсах и простой футболке, но на нём это смотрелось как боевая экипировка. Ему чертовски идёт чёрный, — мелькнула в опьянённом мозгу мысль. Смерть пришла... Его пронзительные серо-карие глаза мгновенно нашли меня на диване. Он скептически закатил их и решительно направился ко мне. — Ну да, конечно, «спит», — прошипел он себе под нос, разглядывая моё плачевное состояние. — Вставай, принцесса Сальваторе. Пора домой. — Не хочу! — огрызнулась я, пытаясь подняться, но мир закружился в вихре, и я едва не рухнула обратно. — Я не спрашиваю, чего ты хочешь! У меня нет времени нянчиться с тобой, Кенни! — его голос прозвучал резче, с отчётливым раздражением. Он схватил меня за локоть и потянул к выходу, но я с силой вырвалась. — Сама дойду! Не трогай меня, мистер «Тхэквондо-не-женский-вид-спорта»! Сделав шаг вперёд, я попыталась выпрямиться и идти уверенно, но меня тут же качнуло в сторону. Я уже приготовилась встретиться с полом, как сильные руки уверенно подхватили меня. — Довольно комедий, — его голос прозвучал прямо над ухом. — Позволь мне помочь, Кенни. Прежде чем я успела что-то возразить, он ловко подхватил меня и перекинул через плечо, как мешок с картошкой. — Где её вещи? — бросил он через плечо Каликсу. Тот молча сунул ему мою сумку, и мы вышли в подъезд. Алан нажал кнопку лифта. Когда двери закрылись и кабина плавно тронулась вниз, он наконец поставил меня на ноги, но продолжал крепко придерживать за локоть, не давая упасть. — Почему...? — выдавила я, глотая воздух. — Что «почему»? — он ответил с обречённым вздохом, глядя на светящиеся цифры над дверью. — Почему не по лестнице? Ты же такой... сильный. — Потому что я не собираюсь тащить твою пьяную задницу на себе одиннадцать этажей вниз. — Мудак... — прошептала я, закрывая глаза от нового приступа головокружения. Лифт дёрнулся, остановившись на первом этаже. Мы вышли на улицу, и ночная прохлада ударила в лицо, на мгновение прояснив сознание. Я сделала глубокий вдох, и тут мой взгляд упал на машину, припаркованную прямо у подъезда. Там стоял «Ford Mustang GT». Идеальный, грозный, цвета ночи. Блестящий лак, агрессивные линии, он выглядел как олицетворение мощи и скорости. Он был точным отражением своего владельца — красивый, но опасный. — Это твоя машина? — прошептала я. — Да, — спокойно ответил Алан. Он взял меня под локоть и повёл к машине. Усадив на переднее пассажирское сиденье, он обошел автомобиль и сел за руль. Взглянув на меня, так же спокойно сказал: — Пристегнись. — Не хочу, — я скрестила руки на груди. Шатен вздохнул, затем навис надо мной, взял ремень и пристегнул меня сам. Наши взгляды встретились на секунду, но он тут же отвел глаза и завел двигатель. Машина тронулась, и я сразу почувствовала её мощь — разгон был стремительным, почти звериным. Да, он был хорош... но откуда у парня такая дорогая вещь? Хотя, зная, что он в банде моего отца, можно было и ожидать. Всю оставшуюся дорогу я проваливалась в тяжёлые, урывчатые полудрёмы, лишь изредка приходя в себя от подкатывающей тошноты. В салоне царила гробовая тишина, которую нарушали только рёв мотора и редкие, будто бы случайные взгляды Алана. Когда он наконец заглушил двигатель, за окном проплыли знакомые очертания виллы. Он вышел, обошёл машину и распахнул мою дверь. Его помощь была чистой формальностью — едва я встала на ноги, его рука снова обхватила мой локоть, и он уже почти поволок меня к парадному входу. Пройдя по холодному холлу, он втолкнул меня в комнату. От толчка я споткнулась и рухнула на кровать. Он уже повернулся к выходу, когда в мою пьяную, мутную голову пришла — на мой взгляд, гениальная — идея. Я рванулась вперёд и ухватила его за ворот футболки. От неожиданности он замер, и я, цепляясь за ткань, прошептала: — Ты… такой красивый. Наверное, и тело у тебя… красивое? Покажешь? Алан лишь тяжело вздохнул и выразительно закатил свои серо-карие глаза. Затем его пальцы обхватили мою руку — твёрдо, но без жестокости. Он разжал мои пальцы один за другим, словно открывая хлипкий замок, и опустил мою ладонь на одеяло. — Ты пьяна, Кенни. Спи. — Но мне неудобно! — взвыла я, пытаясь вырваться. — В этих джинсах! — Привыкнешь, — его голос прозвучал как плоская, не терпящая возражений инструкция. — Спи. Он вышел, погасив свет в комнате, я же некоторое время просто лежала, после чего я погрузилась в объятия Морфея. Тишина. Глухая, давящая тишины в собственном доме. Я шла по бесконечному тёмному коридору виллы. Паркет скрипел под босыми ногами, а по стенам плясали отблески лунного света из огромных окон. И тогда я услышала голоса. Приглушённые, доносящиеся из кабинета отца. Мужские голоса, сплетающиеся в неразборчивый, угрожающий гул. Я прижалась ухом к тяжёлой дубовой двери, пытаясь уловить слова, но в ушах был только собственный учащённый стук сердца. А потом… всё исчезло. Голоса, коридор, дверь. Я стояла посреди яркой, залитой солнцем поляны, которой никогда не было в нашей жизни. И увидела её. Мама. Она стояла спиной ко мне, в том самом лёгком летнем платье с цветочным принтом, которое я так любила в детстве. Её светлые волосы колыхались на тёплом ветру. Сердце сжалось от внезапной, болезненной радости. — Мама? — мой голос прозвучал тонко и неуверенно, как у потерявшегося ребёнка. Она медленно обернулась. Улыбка была на её лице. Та самая, добрая и бесконечно любящая. Но что-то было не так. Что-то в глубине её глаз, которые всегда были такими же ясными, как небо. Теперь в них не было привычного тепла. Была пустота. Или что-то ещё, холодное и наблюдающее, спрятанное за знакомыми чертами. — Кенни, — сказала она, и её голос был точной копией — мелодичным, мягким. Но в нём не было души. Это было эхо, идеальная оболочка без содержания. — Ты должна забыть. Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно отпрянула. Её протянутая рука казалась восковой, слишком идеальной. — Забыть что? — прошептала я, и от ужаса по спине побежали мурашки. Это была не она. Не настоящая. Это была ловушка, одетая в самую дорогую для меня форму. «Мама» лишь покачала головой, и её улыбка не дрогнула, застывшая, как маска. — Всё, что видела. Всё, что слышала. Забудь, родная. Иначе… Её образ начал расплываться, таять на глазах, как мираж под палящим солнцем. Поляна гасила краски, солнце меркло. — Иначе что?! — закричала я, пытаясь схватить её за исчезающую руку, но мои пальцы прошли сквозь пустоту. — Мама! Но было уже поздно. Последним, что я увидела, были её глаза — эти чужие, пустые глаза в знакомом лице. А затем мир провалился в чёрную, бездонную яму, и я рухнула вниз с криком, застрявшим в горле. Я проснулась с резким вздохом, будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, заливая уши гулом. В комнате стоял предрассветный полумрак, и знакомые очертания мебели казались зловещими, чужими тенями. По щекам текли слезы — тихие, назойливые, будто начавшиеся еще во сне и не желавшие останавливаться. Что это было? Почему она просила забыть? Почему в её глазах была такая пустота? Почему... Я провела ладонями по лицу, пытаясь заглушить нарастающую панику, но тщетно. Вздрогнула, когда дверь бесшумно открылась — на пороге возникла высокая, узнаваемая фигура. Алан. Он вошел, не спрашивая разрешения. Щелчок выключателя, и мягкий свет лампы на прикроватной тумбочке залил комнату, отбрасывая длинные тени. Его спокойный, оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, и это спокойствие в такую минуту бесило до дрожи. — Кошмар? — коротко бросил шатен. Я лишь кивнула, не в силах выдавить ни слова. Говорить? С ним? О том сне? Ни за что. Пружины кровати мягко прогнулись под его весом. Он сел на край, и матрас накренился в его сторону. Неожиданно, без всяких просьб или вопросов. — Всё, хватит, — сказал Алан тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Не реви. Это всего лишь сон. Его тон был неожиданно… не лишенным чего-то похожего на тепло. Он наклонился, налил воды из графина в стакан и протянул мне. Пальцы наши едва коснулись. Я сделала несколько жадных глотков, и ледяная влага ненадолго прояснила сознание. Поставила стакан обратно с глухим стуком. — Мне снилось... — начала я, и голос мой сорвался. Мурашки побежали по спине от одного лишь намерения рассказать. — Неважно, — мягко, но твердо прервал он. — Спи. И я послушалась. Не стала спорить. Просто закрыла глаза и повернулась лицом к стене, чувствуя, как тяжесть отступает, а дыхание выравнивается. И почти сразу же, под незримой защитой его молчаливого присутствия, стала проваливаться обратно в сон — на этот раз пустой и беззвучный. *** Утро встретило меня тяжелым похмельем, ломотой в висках и полной разбитостью. Первое, что я заметила, — чёрную бархатную морду на соседней подушке. Кажется, Варлок подобрался ко мне под утро, учуяв свободное место в постели. Пёс спал глубоко и ровно, и, слушая его спокойное дыхание, мне понемногу становилось легче. Я провела рукой по его шерсти, потом села на кровати, медленно переводя взгляд по комнате. И замерла. Фигура, прислонившаяся спиной к моей кровати. Алан. Он просидел здесь всю оставшуюся ночь. Чтобы мне не было страшно. От этой мысли внутри всё сжалось от жгучего, нелепого стыда. Вместо того чтобы спать в своей постели, он просидел на полу у моей кровати — просто чтобы я могла выспаться. Я бесшумно сползла с матраса, стараясь не потревожить ни пса, ни его, и выскользнула из комнаты. Меня потянуло на кухню, откуда уже плыл тёплый, сладкий аромат свежеиспечённого печенья. Юрия, конечно же. Её шоколадное печенье было маленьким чудом. Я зашла на кухню и сразу увидела Хана. Он сидел, вернее, полулежал на стуле у дальнего конца стола, погруженный в процесс. Процесс заключался в том, чтобы макать огромное, в пол-ладони, шоколадное печенье в высокий стакан… молока. Да, он, взрослый мужик, бандит с причудами, в роскошной вилле, пил молоко с печеньем на завтрак. Тут же я заметила, что на тарелке печенья больше нет. — Ты что, всё съел?! — зашипела я на брата. Он поднял на меня взгляд и невозмутимо отправил в рот последний намокший кусок. — И тебе доброе утро, сестрёнка. — Неужели ты правда всё прикончил?! — я подскочила к духовке и распахнула дверцу. Там тоже было пусто. — Во-первых, не я один, — папа тоже поел, — методично вытирая пальцы салфеткой, начал он. — А во-вторых… в большой семье клювом не щёлкают. — Какая ещё большая семья? Нас всего трое! Ладно, позавтракаю хлопьями. Я подошла к шкафу, открыла дверцу и вытащила коробку. Она была неестественно лёгкой. Перевернула — и на ладонь высыпалась жалкая горстка хрустящих звёздочек. Этого бы даже для кукольного завтрака не хватило! — ГДЕ МОИ ХЛОПЬЯ?! — закричала я, уставившись на Хана. Тот, не торопясь, макал очередное печенье в молоко. — Я съел, — просто сказал он. — ТЫ?! КОГДА?! — Ещё вчера. Вечером. — Кто жрёт хлопья на ужин?! Да ты… Слов не хватило. С рыком я бросилась на брата, целясь ногтями в его самодовольную физиономию. Хан отбивался, вскочил со стула, и мы сцепились в настоящей драке посреди кухни. — Это были мои любимые хлопья! — выкрикивала я, нанося ему подсечку. — Прекрати, дура! — Нет! Получай за печенье и за хлопья! Мы так увлеклись, что задели стакан. Он с грохотом полетел на пол, разбившись вдребезги. Никто даже не вздрогнул — битва была важнее. Мы катались по полу, пытаясь придушить друг друга, пока над нами не грянул голос, от которого задрожала посуда в буфете. — ПРЕКРАТИТЕ СРАЗУ ОБА!!! Даррен стоял в дверях, весь пунцовый от ярости. Он шагнул вперёд, грубо оттащил меня от Хана и встряхнул за шиворот. — Она первая начала! — тут же завопил Хан, потирая щёку. — Он всё съел! И печенье, и мои хлопья! — выпалила я, задыхаясь. — Вы оба — взрослые люди! — гремел отец, его взгляд метал молнии. — Хан, тебе двадцать пять! Кенни, тебе двадцать! Вы что, совсем разучились себя вести? Драка на кухне из-за печенья и хлопьев… Да это же просто детский сад какой-то! Мы с Ханом переглянулись — и тут же отводим глаза, кусая губы, чтобы не выдать смех. Но отец не может не заметить. — Вам смешно? Вам смешно?! — его голос достигает новой, опасной тональности. Мы замираем, изображая на лицах покаянную серьёзность, как провинившиеся школьники. Даррен тяжело вздыхает, прикрывает глаза пальцами, будто пытаясь стереть нарисованную там картину хаоса и собраться с мыслями. — Хан, — наконец говорит он, и в его голосе звучит усталое, стальное спокойствие, — убери осколки и молоко с пола. Тщательно. А ты, Кенни, — его взгляд переключается на меня, — со мной. В кабинет. Я бросаю последний взгляд на брата, который из-за спины отца успевает скорчить мне самую ядовитую гримасу, и покорно следую за Дарреном в его святая святых.