Часть 2

*** Aite_Miri_ThePen (Мой личный блог) ТЕНЬ НАД БРАКОМ: ЧТО СКРЫВАЕТ ЯТЕН КОУ? Мы с вами уже обсуждали странную гостью в доме братьев Коу, но, мои дорогие сплетники, я копнула глубже. И то, что я нашла, заставляет кровь стыть в жилах. Мы смотрели на Оливию, отвлекаясь на её нелепые наряды, а тем временем настоящий скандал разворачивался прямо у нас под носом. Вопрос, который я задаю сегодня, слишком громкий, чтобы его игнорировать. Вопрос, от которого пахнет жареным. Что на самом деле связывает Сейю и Ятена Коу? Давайте посмотрим правде в глаза. Их отношения всегда были… напряжёнными. На сцене — идеальная гармония, но за кулисами? Взгляните на их совместные интервью. Холодные взгляды, минимальное физическое взаимодействие, натянутые улыбки. Они ведут себя как старые враги, вынужденные делить одну сцену ради контракта. Неужели между ними роман? Это бы объяснило всё. Внезапное исчезновение Сейи после очередного скандала. Его возвращение сломленным человеком. То, почему он притащил в дом эту странную Оливию — возможно, это ширма? Отвлекающий манёвр для прессы? А теперь самое главное. Что, если брак Ятена с Мичиру Кайо — это не просто прикрытие для Сейи? Что, если это прикрытие для самого Ятена? Брак двух звёзд — идеальный пиар-ход. Он стирает все неудобные вопросы о его истинных предпочтениях и цементирует образ идеальной семьи группы «Три Огня». Они думают, что могут спрятаться за фасадом славы и денег. Но моё перо острее любого клинка. Я чую здесь историю похлеще любых любовных треугольников. Историю запретной связи, которая может уничтожить наследие всей группы. Оставайтесь со мной. Эта тень становится всё длиннее. Моё перо не дремлет, Айте Мири

***

— Уложила? — негромко проговорил Коу, и его голос, низкий и чуть хриплый, прорезал густую, вязкую тишину полумрака. Он стоял у приоткрытого окна, выпуская в прохладный ночной воздух тонкую сизую струйку дыма, которая тут же растворялась в темноте. На кухонных часах стрелки сошлись на одиннадцати. Ребёнку давно пора было спать. — Да, заснул, — так же тихо, почти шёпотом, отозвалась блондинка. Она поморщилась от едкого, въедливого запаха табака, который, казалось, пропитал здесь всё: от занавесок до деревянной столешницы. — Хвост, если я разрешила тебе жить с нами, это не значит, что я разрешала тебе здесь курить. Или завязывай с этим прямо сейчас, или я тебя лично в клинику сдам. — В её тоне звенело холодное, сдержанное возмущение. Она демонстративно включила кухонный телевизор — старый ящик, который всегда служил фоном для готовки. Под этот привычный шумовой занавес постоянно колдовала Сецуна. Коу лишь усмехнулся краем губ, полностью игнорируя её ультиматум. Он сделал новый, глубокий затяг, и на кончике сигареты на мгновение вспыхнул оранжевый уголёк. С небрежной точностью он стряхнул пепел в фарфоровую пепельницу. — Замучаешься сдавать, — лениво бросил он. Внутри Харуки закипала глухая ярость. «Идиот и не лечишься…» — пронеслось у неё в голове. Ей было плевать на его здоровье как таковое. — Гробишь своё здоровье, нет, мне по сути всё равно, быстрее скопытишься — быстрее свалишь, делов-то… — вот что её действительно бесило. Не сам факт курения, а то, что этот удушливый запах преследовал их с Кристофером повсюду. А к концу дня от певца постоянно тянулся терпкий запах дорогих сигарет вперемешку с парфюмом. И вместе это было дикое сочетание. — Не дождешься, Тено… — его голос прозвучал с насмешливой уверенностью. Он затушил окурок о дно пепельницы, раздавив его с тихим хрустом, и тут же закрыл окно, отсекая ночную прохладу и последние клочки дыма. Он сделал это именно в тот момент, когда взгляд блондинки был прикован к экрану телевизора. Бегущая строка внизу экрана сообщала о новом скандале. Но в отличие от тех грязных историй, когда перед самими гонками её саму облили помоями с ног до головы, сейчас ситуация была иной. Сейчас под прицелом оказались двое: отец её сына и Ятен. И по мере того как ведущий с ехидной улыбкой обсасывал очередную утку Айти Мири, по мере того как развивалась эта абсурдная тема, внутри у девушки что-то надломилось. Напряжение последних дней, копившееся под маской ледяного спокойствия, нашло самый неожиданный выход. Она не разозлилась. Она расхохоталась. Громко, искренне и совершенно безудержно. Смех сотрясал её плечи, эхом отражаясь от стен кухни. — Хвост… — выдохнула она сквозь приступ хохота, вытирая выступившие от смеха слёзы, — А я-то, оказывается, с геем живу… — Что прости? — Его голос сорвался на хриплый, недоверчивый возглас. В ту же секунду он резко, почти грубо, выхватил у неё из руки пульт, словно тот обжигал пальцы, и вдавил кнопку громкости до упора. Комнату заполнил механический голос диктора, а по экрану поползла ядовито-жёлтая бегущая строка. Чем больше он вслушивался в эти чужие, насмешливые слова, чем яростнее скользил взглядом по буквам, тем сильнее его щёки начинали гореть, заливая лицо пунцовой краской стыда и глухой ярости. — Да как ей такое могло в голову прийти… У неё просто зуб на Ятена, вот и бесится. Бесится от зависти! — Не оправдывайтесь, хвостатый… — её смех эхом разлетелся по кухне, но в нём уже звенели стальные нотки. Гонщица, чуть наклонив голову набок, с издевательским прищуром покосилась на него. В полумраке её глаза казались двумя тёмными провалами. — Я всегда знала, что вы с прибабахом… У вас это семейное. — Вообще-то там и на твою бывшую так-то намек… — пробубнил он себе под нос, но слова прозвучали глухо и неубедительно. Он нахмурился, и между бровей залегла глубокая складка. — Не отрицай, хвостатый… — она не унималась, её голос звенел от едва сдерживаемого хохота. Она упивалась своей властью. — Ну, и кто кого у вас кинул? Что один к Мичиру приполз, другой с какого-то перепуга ко мне приполз… — Она в открытую продолжала над ним ржать, её плечи тряслись от беззвучного смеха. Она не замечала, как Сейя начинает вскипать... Нет. Она замечала. Замечала каждую искру гнева в его сузившихся глазах и специально подливала масла в огонь, наслаждаясь этой опасной игрой. — Тено, я тебе каждую ночь доказываю, что я не гей!.. — он наконец взорвался. Возмущение клокотало в его груди, мешая говорить. Он начал обходить длинный кухонный стол, его шаги были почти бесшумны на гладком полу, но каждый из них был пропитан напряжением. Он двигался как хищник в кухонном полумраке, освещённом лишь холодным, мерцающим светом экрана телевизора. Взгляд Сейи мог бы убить — тяжёлый, испепеляющий, он не обещал ничего хорошего. — Не знаю, кому ты и что доказываешь по ночам, но тут чётко говорится: моя бедная Мичиру вышла замуж за Ятена, чтобы вас прикрыть… — её голос был сладким, как яд. Она продолжала смеяться над собственным парнем, но теперь в этом смехе сквозил страх. — Ну скажи мне, кто кого… — Опасливо обойдя стол с другой стороны, она уже прикидывала путь к отступлению: через гостиную, вверх по лестнице и за дверь — единственное спасение от его праведного гнева. — Тено! Ты что издеваешься… — И Сейя не выдержал. Реально не выдержал. Нервы сдали. С утробным рыком он рванул на неё через разделявшее их препятствие, собираясь не словами — делом доказать ей раз и навсегда что геем он не является точно. Но скорость у его возлюбленной была поистине дьявольской — не зря же ей подвластен ветер. Она с лёгкостью выскользнула из кухни в гостиную, продолжая смеяться. Иронично. С издевкой. — Ни в коем случае, не напрягайся… Доказывальщик… — но она не рассчитала. Просто не заметила ту черту, за которой его раздражение переросло в слепую ярость. За долю секунды он догнал её. Его рука стальной хваткой сомкнулась на её плече, опрокидывая гибкое тело на мягкий диван. — Стерва! Я тебе сейчас покажу, гей я или нет… — выдохнул он ей прямо в самые губы, вкладывая в этот шёпот всю кипящую ярость и уязвлённое самолюбие. Сейя придавил её своим весом к диванной обивке, лишая возможности двигаться, дышать, думать о чём-либо, кроме него. Воздух между ними раскалился до предела от невысказанных упрёков и животного притяжения. А затем накрыл её губы своими — с грубой, сокрушительной силой. Это был поцелуй-наказание: раздражённый, гневный поцелуй изголодавшегося зверя, который слишком долго ждал своего часа. В нём смешались слепящая ярость и неконтролируемая страсть, жестокое желание причинить боль и отчаянная, почти болезненная потребность доказать свою любовь одним этим властным движением языка и укусом до крови. Ему хотелось прямо сейчас, немедленно стащить с неё мешавший спортивный костюм, наплевав на все условности гостиной, сорвать эту преграду и окончательно доказать, показать, кто здесь главный. Пальцы уже лихорадочно нашарили молнию на её олимпийке, и с хищной жадностью он потянул застёжку вниз, только собрался продолжить своё наступление, как его слуха коснулся тонкий, испуганно-взволнованный детский голосок. От этого вопроса не просто волосы встали дыбом — всё желание доказывать что-либо отпало само собой, сменившись ледяным ужасом. — Папа, а что значит «Гей»?.. — вопрос повис в звенящей тишине, разрушая магию момента. Сейя резко отстранился от девушки, словно обжёгшись. Он старался не смотреть на её припухшие от поцелуя губы и слишком возбуждённый вид, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. И лишь мысленно благодарил темноту, которая милосердно скрывала яркий румянец стыда на щеках родителей, которых их четырёхлетний сын только что практически застукал за слишком интересным занятием. Вопрос Кристофера, казалось, навсегда отпечатался в сознании оглушающим эхом. — Ты же его уложила… — вместо ответа проговорил брюнет. Голос его дрожал и срывался, слова давались с трудом, будто воздух внезапно стал густым и тяжёлым. — Видимо, не до конца… — озадаченно пробубнила блондинка, пряча пылающее лицо за длинной пшеничного цвета чёлкой, пытаясь скрыть собственное смятение и растерянность, и возбуждение. В этот же самый миг, второй виновник этой статьи о загадочной ориентации «Трёх Огней», уединился в своей личной музыкальной келье. Это была не просто комната, а настоящий храм звука, притаившийся в самом сердце, в дальнем, почти заброшенном крыле их с Мичиру особняка. Сюда не долетал шум города, и время, казалось, текло по иным, тягучим законам. Здесь царил густой, бархатный полумрак, который разгонял лишь мягкий, янтарный свет настольной лампы, выхватывая из темноты островок творческого безумия. В воздухе витал густой, умиротворяющий аромат свежезаваренного травяного чая, смешиваясь с едва уловимым запахом озона от работающей аппаратуры и старой бумаги. Он сидел в полнейшем одиночестве, полностью растворившись в глубокой, звенящей тишине, которая существовала лишь для него одного. В этой абсолютной пустоте его пальцы, словно обладая собственной, эфемерной волей и не подчиняясь более уставшему разуму, лениво и порхали над гладкими клавишами синтезатора. Они касались их почти невесомо, выстукивая рваный, бессвязный ритм — жалкое эхо той божественной какофонии, что бушевала сейчас в его сознании. Вокруг него, на полу и на крышке инструмента, в хаотичном, но понятном только ему сакральном порядке были разбросаны мятые листы нотной бумаги. На них виднелись торопливые, нервные карандашные пометки — шрамы и ожоги от отчаянной, почти физической попытки поймать за хвост ускользающий сон, удержать его на исчерканном листе. В его голове, подобно неуловимой бабочке с крыльями из лунного света и тончайшего хрусталя, билась новая мелодия. Она была хрупкой и эфемерной, сотканной из тончайших нитей предчувствия и тоски. Пепельный блондин чувствовал это всем своим существом: он просто обязан запечатлеть её в холодных символах нот и теплых звуках, пока капризное вдохновение не растворилось в суете наступающего дня навсегда, не оставив после себя даже горького привкуса сожаления. — А если так… — едва слышно прошептал он сам себе в пустоту. Это был не вопрос к миру, а скорее выдох-заклинание. Его рука взметнулась над инструментом и быстро, но с холодной хирургической точностью пробежала по клавишам. Он замер, превратившись в слух. Массивные студийные наушники полностью отсекли его от внешнего мира, погрузив в непроницаемый кокон из чистого звука. И этот звук был живым. Он дышал в унисон с его сердцем, пульсировал в висках, он был теплым и осязаемым. — Может быть… — снова тихо выдохнул он в пустоту комнаты. Это была не мольба к высшим силам, а робкая констатация факта, искра надежды в океане сомнений. Он потянулся к стоявшей рядом чашке с уже подостывшим чаем. Сделав медленный глоток, он позволил травяному настою согреть пересохшее горло и немного прояснить мысли, которые от усталости начинали путаться и превращаться в серый туман. Тепло разлилось по телу свинцовой тяжестью, и его рука вновь легла на клавиши, готовая продолжить этот безмолвный диалог с музыкой. В этот момент тяжелая дверь в мини-студию приоткрылась с тихим, предательским скрипом. В образовавшуюся щель ворвался аромат — не просто цветочной туалетной воды, а сложный, пьянящий букет с морозными нотками свежести и чего-то неуловимо-пряного, который мгновенно нарушил хрупкую концентрацию. Это невесомо ступая подошвой изящных босоножек на высоком каблуке по гладкому полу, шагнула в помещение его аквамариновая красавица. Его прекрасная супруга. Волосы цвета морской волны нежным, шелковистым потоком струились по её обнаженным плечам, спускаясь почти до самой талии. Алая помада эротично подчеркивала спелость её губ, превращая их в запретный плод, к которому страшно прикоснуться. Белоснежная ночная сорочка из тончайшего шелка была слишком тонкой и вызывающе обрисовывала изгибы её идеального тела при каждом движении. Она осторожно подошла сзади к Ятену и легким, почти игривым движением руки стащила с его макушки наушники. — Дорогой… ты скоро?.. — тихо, почти интимным шепотом проговорила она, легонько коснувшись ладонью его груди в попытке привлечь внимание к себе и своему присутствию. — Мичиру, подожди… через полчаса… — даже не повернув головы от экрана монитора с мерцающими строками кода нотной записи, проговорил Целитель. Он попытался отобрать у неё наушники свободной рукой, не отрывая затуманенного взгляда от ускользающих линий партитуры и совершенно не замечая всей этой слишком откровенной картины, которую она собой являла. Слишком он был сосредоточен на том, что таяло перед его внутренним взором. — Ятен… оторвись уже от своих нот… — проговорила она настойчивее, подаваясь еще ближе и прижимаясь к его спине всем телом так плотно, что он ощутил тепло её кожи сквозь тонкую ткань сорочки. Её рука скользнула вниз по его груди и уверенно легла на пах в недвусмысленном обещании. — Мичиру… да подожди ты… — попытался вновь отстраниться музыкант, наконец-то поднимая на жену затуманенный взгляд человека, которого грубо выдернули из глубокого сна. — Ты что, совсем?.. — её голос дрогнул и оборвался на полуслове. Она обиженно поджала губы, отстраняясь так резко и стремительно, словно её обожгло прикосновение к ледяной глыбе. В её аквамариновых глазах вспыхнул огонек обиды и гнева. — А потом я удивляюсь сплетням! Сплетням о том, что мой муж нетрадиционной ориентации! — она вспыхнула вся, от кончиков ушей до выреза сорочки, чувствуя себя униженной и отвергнутой перед лицом этой холодной стены безразличия. Резко дернувшись к двери, она бросила через плечо последний уничтожающий взгляд. — Мичиру, о чем ты говоришь?.. — он попытался исправить ситуацию, но его слова утонули в громком, оглушительном хлопке дверью перед самым его носом. Девушка обиделась до глубины души. Мало ей было вечных ядовитых сплетен о его шашнях с фанатками у неё за спиной, так теперь появилась очередная байка из склепа — что он с Сейей… И это холодное равнодушие с его стороны стало последней каплей. Она не знала, что и думать. Обиженно уходя к себе в комнату по длинному коридору особняка, она чувствовала, как внутри поднимается горькая волна невыносимого одиночества и едкой ревности. Эта ревность жгла её изнутри сильнее любого пламени: ревность не к другой женщине или мужчине, а к проклятым нотам и бездушному синтезатору. Она тяжело дышала, то надувая то сдувая щеки, сложив руки на груди. Высказаться, выплеснуть всю эту удушающую боль, и единственный человек, кому она могла это всё сказать в сложившейся ситуации, — именно Харука. В этот момент Мичиру чувствовала себя абсолютно одинокой, запертой в золотой клетке собственного брака, где её место на пьедестале занял холодный, бездушный синтезатор. Эта мысль жгла изнутри, заставляя пальцы дрожать. Схватив с прикроватной тумбочки телефон, она, не глядя на часы, судорожно пролистала список контактов. Номер, подписанный как «Хару» с неизменным за пять с половиной лет их разрыва красным сердечком, словно издевательская насмешка над её разбитым сердцем, бросился в глаза. Она нажала на зелёную трубку. То, что время уже одиннадцать вечера, и подруга, скорее всего, спит рядом с сыном, почему-то совершенно вылетело из головы, утонув в волне отчаяния. — Мичиру? — голос Харуки раздался почти на последнем гудке. Он был хриплым, низким и сонным. В этот самый миг она стояла в полутёмной гостиной, провожая взглядом Сейю, который нёс на руках их сына вверх по лестнице. Мир Харуки всё ещё был перевёрнут с ног на голову после внезапного вопроса ребёнка, заставшего их врасплох. Её голос был пропитан растерянностью и глубоким смущением. — Что-то случилось? Ты на часы смотрела? — Нет, — выдохнула в трубку скрипачка. Это была чистая, обжигающая правда. Она обиженно поджала губы, и эта детская гримаса теперь предназначалась и подруге тоже. — А что, помешала? — с вызовом и горечью проговорила она, собирая воедино осколки своих мыслей. — Позвонила бы пятью минутами ранее, помешала бы, — с убийственной прямотой призналась Харука, невесело усмехнувшись в трубку. Она живо вспомнила тот самый момент: как малыш появился в гостиной и застукал родителей в самый неподходящий момент. И тогда плотину прорвало. Всхлипнув, Мичиру наконец-то дала волю словам и слезам. — Ятен меня не любит… — выдохнула она в трубку почти плача. Каждое слово давалось с трудом, царапая горло. — Он вместо меня предпочёл свой синтезатор! На том конце провода Харука подавила смешок, который вырвался из-за совершенно другой нелепости — свежей статьи об ориентации «Трёх Огней». — Скажи спасибо, что предпочёл синтезатор, а не моего идиота хвостатого, — проговорила она сквозь смех. Но Мичиру уже несло по течению истерики. — А, так вы тоже это видели! Хару, вот видишь! Не бывает дыма без огня! — её голос сорвался на визгливый фальцет. — Меня он на синтезатор значит променял. То фанатки эти чуть не раздеваются перед ними на сцене, то Оливия… Нет! — новый приступ ревности скрутил внутренности в тугой узел. — Он меня разлюбил. В трубке повисла короткая пауза. Затем Харука произнесла её имя снова, но уже совсем другим тоном — задумчивым и серьёзным. — Мичиру?.. Может, ты беременна? В трубке на мгновение повисла оглушительная тишина, словно само время затаило дыхание. А затем раздался звук, который Харука никак не ожидала услышать: резкий, прерывистый всхлип. — Что?.. — голос Мичиру сорвался, превратившись в шёпот, полный неверия и ужаса. — Нет! Нет-нет-нет… Ты с ума сошла? Она судорожно втянула воздух, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди прямо на кафельный пол кухни. — Я… я просто… мы почти не видимся! Он спит в студии! Это всё эта статья! Эта Оливия! И его чёртов синтезатор! Её слова снова начали путаться, истерика набирала обороты, но уже по другому поводу. Мысль о беременности показалась ей настолько абсурдной и пугающей, что вытеснила даже боль от того, что муж якобы променял её на музыкальный инструмент. — Боже, Харука, ты меня до инфаркта доведёшь своими предположениями! Конечно, нет! Я бы знала… наверное… Последняя фраза прозвучала тихо и растерянно, утопая в новом потоке слёз, которые теперь лились не от ревности, а от полного эмоционального истощения. Спустя час, когда тишина в коттедже, казалось, сгустилась до осязаемой плотности, её безжалостно разорвал резкий, пронзительный звонок. Телефон на тумбочке завибрировал с такой неистовой силой, что Харука вздрогнула всем телом, словно от удара током. Жгучий свет экрана вспыхнул в кромешной темноте, безжалостно вырывая её из объятий лёгкой, поверхностной дремоты. Рядом, мирно спал Сейя. Его тёплая, тяжёлая рука по-хозяйски лежала на её талии, а размеренное дыхание чуть щекотало шею. В последнее время, она привыкла засыпать именно так. Девушка бросила быстрый взгляд на часы: 00:05. Ночь только вступила в свои права. Звонила Мичиру. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Харука осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из-под руки Сейи, боясь даже дышать. Ей казалось, что любое неосторожное движение может разрушить этот островок спокойствия. Она выскользнула из-под одеяла и на цыпочках отошла к окну, по пути машинально приложив палец к губам в универсальном жесте тишины, будто Мичиру могла её сейчас видеть. — Алло? Мичиру? — её голос был едва слышен, но в нём уже звенела тревога. — Что случилось? Тебе плохо? На том конце провода не было слов. Лишь тяжёлое, надрывное дыхание, похожее на хрипы загнанного зверя. — Х-хару… я… я сделала тест. Голос Мичиру был совершенно чужим. В нём больше не было привычной истерики или капризных ноток — лишь первобытный, животный ужас и шок, от которого у Харуки похолодели кончики пальцев. — Полоска была такая яркая… — голос сорвался на шёпот. — Ярче контрольной. Я… я не понимаю. Как? Когда?.. Тено села на край кровати, чувствуя, как ледяной озноб пробегает по спине, прогоняя последние остатки сна. Мир сузился до размеров телефонной трубки и этого страшного признания. — Ты уверена? Ты… рада? — собственный вопрос показался ей глупым и неуместным перед лицом такой паники Мичиру издала звук, от которого у Харуки сжалось сердце — это был смех вперемешку с глухим стоном. — Рада? Я в ужасе! Я старая! Я не готова! Ятен… боже, что скажет Ятен? Он меня убьёт! Или бросит! Или… или… — она снова начала задыхаться, захлёбываясь словами и страхом. Внутри спортсменки всё перевернулось. Память услужливо подбросила воспоминание пятилетней давности. Тогда, пять лет назад, когда она сама столкнулась с такой же ситуацией, рядом никого не было. Только холодная раковина в ванной, дрожащие руки и паника, которая была ничуть не меньше, чем у Мичиру сейчас. Абсолютная, парализующая беспомощность. — Приезжай ко мне, — твёрдо сказала она. Голос обрёл стальную уверенность, закалённую годами соревнований и преодоления боли. Это был тон капитана команды, отдающего приказ. — Прямо сейчас. Выпей воды, оденься и приезжай. Мы разберёмся. — Я не могу… я не знаю… — снова донёсся слабый лепет с того конца, похожий на плач ребёнка. — Мичиру! Послушай меня! — Харука рявкнула в трубку тем самым командирским тоном, которым привыкла отдавать приказы на треке перед решающим заездом, когда доли секунды решают всё. В нём не было места для споров, сомнений или жалости к себе. Только действие. — Возьми себя в руки. Ты сильная. Ты справишься с чем угодно. Ты — Кайо Мичиру, ты плыла против течения, когда весь мир был против тебя. А теперь бери ключи и приезжай ко мне. Я жду тебя. Она сбросила вызов и несколько секунд стояла неподвижно посреди тёмной комнаты, глядя на погасший экран телефона. Тишина спальни теперь казалась оглушительной, давящей на барабанные перепонки после звуков чужой истерики. Она медленно повернулась и посмотрела на спящего брюнета. Его лицо во сне было расслабленным и безмятежным, черты смягчились, делая его моложе. Это было полное, абсолютное спокойствие — полная противоположность тому хаосу, что сейчас бушевал у неё внутри, грозясь вырваться наружу. Харука легонько коснулась его плеча, сначала робко, потом сильнее. — Хвостатый. Проснись. У нас проблемы. Большая проблема. Сейя недовольно промычал что-то неразборчивое, инстинктивно подтягивая одеяло выше, пытаясь спрятаться от реальности. Харука вздохнула и потрясла его настойчивее. — Да проснись ты, придурок хвостатый… Она сделала паузу, собираясь с мыслями и силами. Слова казались ядовитыми, но другого выхода не было. — Твой брат идиот. — выплюнула она почти скороговоркой, вкладывая в эти слова всю свою злость, разочарование и бессилие. Эта фраза объясняла всё и ничего одновременно. — Сейчас приедет Мичиру, нужна и твоя помощь тоже. Сейя с трудом разлепил веки, словно пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину сна. Но стоило ему увидеть в полумраке комнаты напряжённое, мертвенно-бледное лицо склонившейся над ним Харуки, как остатки дремоты испарились мгновенно, будто их и не было. Сердце глухо ударилось о рёбра от дурного предчувствия. Он резко сел на кровати, чувствуя, как холодит спину остывшая простыня, и машинально потёр ладонями осунувшееся со сна лицо. — Что? — его голос был хриплым, чужим. — Что случилось? Харука шумно выдохнула, словно собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду. Её плечи безвольно поникли, вся привычная сталь из голоса испарилась, уступив место свинцовой усталости. — Мичиру беременна, — произнесла она, опускаясь обратно на край матраса. Слово прозвучало как приговор. Сейя моргнул, переваривая услышанное. В голове ещё царил туман, но мозг уже начал лихорадочно работать. — Я тут не при чём! — выпалил он слишком поспешно, честно и отрицательно мотнув головой. Его глаза округлились от внезапной догадки. — А то ведь прознав об этом, журналюги мигом обвинят меня в отцовстве. Не-не-не, клянусь! Это не я! — Придурок, — устало бросила Харука, даже не удостоив его взглядом. Она смотрела куда-то в пустоту. — Не в этом дело. Она в полной панике. Звонила мне пять минут назад. Сказала, что Ятен её убьёт. А кто знает, что у вас, инопланетян, в головах творится… — блондинка усмехнулась, закатывая глаза к потолку, но улыбка вышла кривой и безжизненной. В комнате повисла тяжёлая тишина. Сейя замер. Несколько долгих секунд он просто смотрел на неё, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Затем его брови сошлись на переносице, а во взгляде появился знакомый стальной блеск. Он знал своего брата лучше многих. Идея стать отцом для Ятена была равносильна смертному приговору. Это вызовет не радость, а экзистенциальный ужас, приступ неконтролируемой паники, схожий с тем, что испытывала сейчас Мичиру. — Чёрт, — тихо выругался Сейя, запуская руку в спутанные волосы. Голос прозвучал глухо. — Так и есть. Он действительно может психануть. Идиот белобрысый… — Именно поэтому или он возьмет на себя ответственность, или я его кастрирую, третьего не дано, — горько усмехнулась Харука, поднимая на него взгляд. В глубине её обычно спокойных глаз плескалась неприкрытая тревога за подругу. — Так он знает, или вы тупо предположили, что он не будет рад ребёнку? — Сейя чуть склонил голову набок, окончательно просыпаясь. Он встал с кровати, отбрасывая одеяло в сторону. Подошёл к ней и, развернув к себе, крепко обнял со спины, положив подбородок ей на макушку. От него исходило ровное, живое тепло, и Харука на секунду позволила себе расслабиться в этих объятиях. Его близость больше не вызывала раздражение; наоборот, она действовала успокаивающе, заземляя её в этой безумной ночи. — Как я поняла, не знает… Её вывела из себя эта же статья про вашу ориентацию, — пробормотала она ему в плечо. — А-а, — протянул он. Его губы коснулись нежной кожи на её шее. — Тоже проверяла, голубые мы или нет? — Видимо… — одобрительно согласилась девушка, вздыхая и прикрывая глаза. — А может, нам тоже еще одного ребёнка завести? — вдруг задумчиво произнёс Сейя, и в его голосе послышались непривычные нотки уязвимости. — Я же не участвовал в первых годах жизни Кристофера… не видел тебя беременную. — Он, конечно, увиливал: подсмотренные воспоминания давали ему частичное представление о том времени, но это были лишь тени чужой радости. Он не видел первые года жизни собственного сына, которых ему так отчаянно не хватало. — Ты придурок? — Харука напряглась в его руках и резко повернула голову, прожигая его убийственным взглядом. — Я тебя скорее самолично четвертую, чем соглашусь на такое. Тебе надо — рожай. Хоть от вашего продюсера, хоть друг от друга. Благо, у вас так можно… — Да ладно-ладно, я пошутил! — Он опасливо покосился на девушку. Она же может. Реально может. — Ладно, пошли уже вниз. Ждать их. Сто процентов, Ятен следом примчится. Они вдвоём спустились на кухню, оставляя позади смятые простыни и разбитый сон. Дом, ещё недавно казавшийся крепостью тишины и покоя, теперь наполнился новыми, тревожными предчувствиями. Они молча ждали, вслушиваясь в вязкую тишину, которая давила на уши сильнее любого шума. Каждый шорох снаружи заставлял их замирать. Примерно через десять минут эту гнетущую тишину разрушил резкий звук мощного двигателя, прорвавший темноту ночи. Красный «Порш» остановился возле их коттеджа. Через мгновение стук каблуков ровных туфель-лодочек нарушил покой крыльца. Девушка не звонила, а тихонько постучала в дверь, зная, что в доме спит маленький ребёнок. Ей открыли сразу. Мичиру не стала тратить время на слова. Она просто перешагнула порог и, споткнувшись, бросилась на бывшую возлюбленную, ища спасения. Всхлип сорвался с её губ, когда она уткнулась лицом в плечо Харуки. — Х-харууу… — новый всхлип сотряс её хрупкие плечи. — Х-харууу… — Она почти обмякла, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку, сотрясаясь от беззвучных рыданий. — Милое зрелище, конечно, — выдавил из себя Сейя, ревностно наблюдая за девушками. — Но объясните мне, пожалуйста, с чего ты взяла, что Ятен такой злодей? — он не заступался за брата. Ему просто хотелось понять логику этого безумия. Отпив несколько глотков обжигающего, чёрного кофе, он пытался сфокусировать свой затуманенный взор на гостье, Сейе действительно было любопытно. — Он… он… он… — Мичиру начинала говорить и тут же захлёбывалась собственными слезами. Слова застревали в горле вязким комом, не давая дышать. Она давилась ими и не могла закончить фразу. — Очень информативно. Вы все такие, беременные? Неадекватные… — грубо, зато честно бросил метеор. Он с грохотом отставил чашку на столик. Кофе больше не помогал прояснить мысли. — А вот теперь ты, хвостатый, радуйся, что тебя это не коснулось, — мрачно отрезала Харука. Её голос был холодным и твёрдым, как закалённая сталь клинка, но в этом ледяном тоне звенела натянутая до предела струна тревоги. Харука, подхватив подругу под локоть, помогла ей опуститься на мягкий диван, но стоило ей попытаться отстраниться, как Мичиру намертво, с отчаянием утопающего, вцепилась в её руку. Пальцы девушки были ледяными и дрожали. Пришлось смириться и опуститься рядом, так они и сидели вдвоём на краю дивана, словно на маленьком острове посреди бушующего моря, под перекрёстным огнём тяжёлых взглядов Сейи. — Я нет… Я… — Мичиру судорожно, со свистом втянула воздух ртом, словно ей не хватало кислорода в этой душной комнате. Её грудная клетка ходила ходуном. — Он просто променял меня! Променял на этот проклятый синтезатор! Ему какой-то холодный, бездушный инструмент важнее, чем я! — наконец-то выдохнула горе-беременная девушка. С этими словами она резко отстранилась от рубашки бывшей девушки. На безупречно белой ткани остались уродливые, расплывающиеся чёрные разводы от потёкшей туши и алые пятна от размазанной помады. Они расползались по ткани, как следы какого-то тёмного, запретного ритуала, оставляя грязный отпечаток на их общем прошлом. — А, вот так да? — Сейя беззвучно усмехнулся одними уголками губ. Он смотрел на эту неконтролируемую истерику и думал о том, что мозги жены его брата окончательно покинули её хорошенькую головку. В его взгляде читалось не сочувствие, а холодное презрение и усталость. Гормоны реально задурили ей голову до полной невменяемости, превратив в комок нервов. — Мичиру, у нас через три дня концерт. Очень важный. Что психовать-то? — попытался воззвать к остаткам разума Сейя, но его голос прозвучал глухо и безучастно. — Хвостатый, лучше заткнись… — блондинка предупреждающе сузила яростно сверкающие глаза и медленно покачала головой. В её взгляде читалась недвусмысленная угроза: ещё одно слово — и она сорвётся окончательно. — Ты не поймёшь. — Да ладно-ладно, — он примирительно поднял обе руки вверх, делая вид, что он тут совершенно ни при чём, хотя в его глазах плясали искорки злого веселья. В этот момент ночную тишину улицы действительно разрушил резкий визг шин и звук приближающегося мотора автомобиля. Звук был чужеродным, грубым вторжением в их хрупкий мир. — Быстро он… — пробормотал Сейя себе под нос. — Такси? — удивлённо переспросила Харука, выглядывая в окно гостиной на огни жёлтого автомобиля с шашечками. Она почувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия неминуемой бури. — А если… если… — новый всхлип сотряс хрупкое тело Мичиру, и она снова вцепилась в многострадальную рубашку Харуки, сминая ткань в кулаках. Её ногти больно впились в кожу подруги. — Всё в порядке. Вздохни посильнее, — попыталась вразумить её подруга. Её собственный голос был ровным и низким, как гул далёкого колокола, но в нём проскользнула едва уловимая нотка горечи — эхо собственных старых ран. — Меня пять лет назад никто не поддерживал. Я справилась одна. Дверь входная открылась с протяжным, жалобным скрипом, впуская в тёплую гостиную порыв морозного воздуха ночной темноты. На пороге стоял пепельный блондин. Он и правда выглядел растерянным. В его глазах плескалось искреннее непонимание; он реально не понимал, что произошло за последний час и из-за чего попал в немилость к собственной жене. От него пахло улицей и дорогим парфюмом. Харука с трудом оторвала от себя пальцы Мичиру и встала с дивана, освобождая место для парня. Ноги были ватными. Сама она отошла к глубокому креслу, где сидел Сейя, и тяжело опустилась на массивный деревянный подлокотник — Жаль попкорна нет, — тихо проговорил ей метеор, чтобы слышала только она. В его голосе сквозила неуместная ирония. — Заткнись, пусть разбираются… — так же тихо ответила Харука, глядя на застывшего в дверях Ятена с каменным выражением лица. — Мичиру? Я не понимаю. Что происходит-то? — с ходу проговорил Ятен своим скрипучим, уязвлённым голосом. Он сел перед девушкой на колени прямо на ковёр, пытаясь заглянуть в её красные, опухшие от слёз глаза. Ему вообще было не понятно её раздражение из-за просьбы дать ему лишние полчаса, чтобы дописать мелодию. А то, что она прочла очередную грязную байку про них в сети и поверила в неё… Тем более. Он никогда и в мыслях ей не изменял. Тем более с парнем. Это вообще было за гранью фантастики. — Ты. Ты… Ты… — всхлипы Мичиру продолжались с новой силой. Это было так на неё не похоже — эта жалкая беспомощность вместо привычной стервозности или ледяной гордости — что Ятен окончательно потерялся. Он смотрел то на её дрожащие губы, то на свои руки, не зная, что с ними делать. — Да что я сделал-то?! — в его голосе прорезалось отчаяние. Он даже покосился в угол комнаты, на давящегося от смеха Сейю. Тот уже не сдерживался: уткнувшись носом в плечо возлюбленной, тихо сотрясаясь от хохота. — Хвостатый, тише… — резко и безжалостно дала ему подзатыльник Харука. — Ничего не сделал! Ты просто не понимаешь! Для тебя какая-то груда металла важнее жены! — очередная тирада сорвалась с губ Мичиру. Она смотрела на него с такой всепоглощающей болью и обидой, что это было физически больно видеть. А потом её голос сорвался на шёпот. Но этот шёпот прозвучал громче любого крика, он эхом отразился от стен и ударил по барабанным перепонкам каждого в комнате: — Я беременна… Слово повисло в воздухе осязаемой свинцовой тяжестью. Оно упало между ними, мгновенно заморозив всё вокруг. Смех Сейи оборвался мгновенно, будто его выключили рубильником. В гостиной стало так оглушительно тихо, что было слышно лишь тяжёлое, прерывистое дыхание троих людей и далёкий, монотонный гул ночного города за окном. Ятен замер. Его лицо из каменного стало мертвенно-бледным. Он смотрел на жену широко раскрытыми глазами, в которых первобытный шок смешивался с чем-то невероятно глубоким и древним — осознанием того, что жизнь необратимо меняется. Руки его безвольно упали вдоль тела. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — оправдаться? спросить? пообещать? — но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. Это меняло всё. Это меняло их обоих навсегда. И сказать по правде, против он не был. Наоборот. Где-то глубоко внутри него вспыхнул огонь такой силы, что он сам испугался этой первобытной радости. Запоздалая улыбка, робкая и счастливая одновременно, скользнула по его щекам. И вместо ответа — вместо тысячи слов — он резко рванулся вперёд. Его руки сомкнулись вокруг Мичиру стальным кольцом, прижимая её к своей груди так крепко, словно он боялся, что она исчезнет. — Моя… — только и смог выдохнуть он ей в волосы это единственное слово, полное трепета и благоговения. А парочка друзей в углу переглянулась с одинаковым выражением на лицах: смесь облегчения и лёгкого разочарования. — Ну вот… — протянул Сейя, обнимая Харуку за талию и притягивая её к себе на колени. — Шоу кончилось. Так не интересно, — закончила за него Харука со вздохом. Они смотрели на эту картину примирения с легкой иронией. В этом было столько интимного и настоящего, что для посторонних глаз места уже не оставалось. Они были свидетелями зарождения новой жизни и новой главы их истории. И это было куда важнее любого скандала или представления. А очередная байка Айти Мири не очернила в конечном счете, а померила двух влюбленных людей.