Глава 8

Резкий вдох вернул меня в чувство. Я подскочила на кровати и тут же рухнула обратно — благо подушка оказалась под головой, иначе бы точно заработала шишку. Но гипотетическая шишка не шла ни в какое сравнение с тем, как ощущалось все мое тело. Каждая конечность казалась неподъемной и ледяной, а голова была налита тяжелым свинцом. Я повернулась, чтобы осмотреть знакомую комнату. Оказалось, все это время за мной молчаливо наблюдала Бети. Встретившись со мной взглядом, она слабо улыбнулась и хриплым от волнения голосом произнесла: — Как ты себя чувствуешь? — Если бы я знала, что такое похмелье, я бы описала его именно так, — решила я отшутиться, но тут же разразилась сухим кашлем. Во рту пересохло, подташнивало, хотя в то же время внутри разливалось глухое чувство голода. Но желаемого эффекта я добилась — Бети тихонько хмыкнула. — А я тоже ни разу не пила алкоголь, хоть уже и совершеннолетняя... — с легкой грустью призналась она. — Да мы с тобой просто святые и целомудренные, — рассмеялась я и тут же поморщилась от слабости. — Не переживай, обещаю: когда мы выберемся отсюда, я отведу тебя в самый шикарный клуб с самыми горячими стриптизерами. Закажу тебе просекко, потом шот «Б-52», а вишенкой на торте станет настоящая русская водка! — А какая она на вкус? И этот шот тоже? — Если честно, без понятия. Просто вспомнила звучные названия. Но говорят, вещь убойная. — Надеюсь, в хорошем смысле... — И я надеюсь. Всяко лучше, чем то, чем нас накачивают здесь. Приподнявшись, я осмотрела свои руки и ноги. Откинув одеяло, заметила, что на мне чистая одежда, а каждый порез аккуратно закрыт марлевой повязкой. Ключица все еще стреляла острой болью и неприятно тянула шею, из-под бинта выглядывал обширный сине-фиолетовый синяк. Затем я переместила взгляд на предплечье: в отличие от остальных надрезов, этот был стянут ровным хирургическим швом с тонкими рассасывающимися нитями. «Странно... Не помню, чтобы Ёкай делал надрез именно здесь». Бети оживилась, поднялась с постели и, свесив ноги, дотянулась до тумбочки. Извлекла оттуда маленькую бутылку воды и аккуратно покатила ее по одеялу в мою сторону: — Лови. — Но это же наш общий запас, непонятно на какой срок, — запротестовала я. — Я не могу выпить ее одна. — Пока ты была без сознания, надзиратели принесли две бутылки, тебе и мне. Это минеральная вода. По их словам, она поможет быстрее восстановить баланс жидкости и полезных веществ после кровопотери. Обрадовавшись, я перехватила бутылку и жадно припала к горлышку, выпив все до последней капли. Газированные пузырьки приятно обожгли пересохшее горло, а в желудке наконец воцарилась долгожданная прохлада. Утолив жажду, я почувствовала себя неимоверно посвежевшей и улеглась поудобнее, повернувшись лицом к подруге. «Как же мало нужно человеку для счастья — всего лишь глоток чистой воды...» Сокамерница аналогично расправилась со своей порцией и, выглядя заметно бодрее, перехватила инициативу в разговоре: — Тебя приходил навестить Хельвед. Сказал, что Вершители очень довольны твоими результатами: один литр и семьсот граммов. Это тридцать пять процентов потери объема циркулирующей крови. Что-то между средней и тяжелой степенью. — Какие потрясающие новости, — саркастично протянула я, мысленно адресуя этот ответ самому палачу. — А сколько выкачали из тебя? — Всего лишь литр двести. — Но это тоже огромная цифра! — Помню, когда я была помладше, родители очень пеклись о моем здоровье, и я ежегодно проходила целый консилиум, — вздохнула Бети. — Помню, как-то назначили анализ крови из пальца. Вроде бы пустяк, но у меня с этим вечная проблема — кровь слишком густая. После прокола она наотрез отказалась течь. Пришлось долго растирать палец, греть его у батареи... А когда медсестра наконец набрала пробирку и я вышла в коридор, за спиной раздался звон разбитого стекла. Женщина грязно ругнулась, открыла дверь и с елейной, фальшивой улыбкой попросила меня вернуться на повторную процедуру. После этого мой палец стал глубокого синего цвета, а я была готова задушить эту растяпу. Так что представь, в каком состоянии я сейчас... Эх, ладно. Подскажи, а сколько я вообще спала? — Около двенадцати часов. — Вот почему я такая голодная... — Ну, вообще-то, прошло уже достаточно времени с нашего последнего приема пищи, — заметила Бети. — Но нас скоро должны покормить. — Это тебе тоже Хельвед сказал? — Нет, про ужин громко объявляли в коридоре, когда проходили мимо двери. Судя по всему, есть мы будем в общей столовой. — Тогда у нас как раз есть время узнать друг друга получше, моя подруга по несчастью, — с нежностью произнесла я, придвигаясь ближе. — Расскажи про своих родителей... Я пойму, если ты не захочешь. — Все нормально, я расскажу, — тихо ответила Бети. — Но взамен ты поделишься историями о своей жизни. — Идет! Бети мечтательно устремила взгляд в потолок, и ее лицо тут же приняло странное выражение — болезненный коктейль из глубокого сожаления и... глухой ненависти. — Я выросла в неполной семье. Отец бросил нас почти сразу после моего рождения, когда стал отчетливо виден цвет моих волос. В нашем роду никогда не было рыжих, да и глаза сильно отличались от родительских. Он обвинил мать в измене, устроил скандал и навсегда ушел. Мать возненавидела меня за то, как я выглядела. За то, кем я была — живым напоминанием о человеке, превратившем ее жизнь в кошмар. Она регулярно вымещала на мне злость. В порыве гнева могла схватить огромные портновские ножницы и гоняться за мной по всей квартире, крича, что сострижет эти «проклятые волосы». Бети приподняла несколько прядей — они действительно сильно отличались по длине, оборванные и неровные. — После того как одна такая погоня закончилась глубоким порезом уха и вырванными клочьями кожи на затылке, я перестала сопротивляться. Просто терпеливо сносила весь ее гнев, принимая любые удары и оскорбления. Меня никогда не называли по имени или «дочкой». Только сучкой, стервой, дрянью... В ее глазах заблестели крупные слезы, но она упрямо продолжала, хоть голос ее и дрожал: — Я старалась как можно реже выходить из своей комнаты. Покидала ее, только когда мать кричала, чтобы я принесла ей еды — сама она сутками не отходила от телевизора. Я постоянно ходила в глубоком капюшоне, но стоило хоть одному рыжему волоску показаться наружу, как в ее глазах вспыхивал яростный огонь. Я все больше корила себя за то, что попросила ее об этом рассказе. В груди болезненно защемило от жалости и сопереживания. Моя расслабленная поза исчезла, я неосознанно начала заламывать пальцы — верный признак сильного стресса. «А я-то считала тебя хрупкой, изнеженной девушкой, — проносилось у меня в голове. — Оказалось, весь этот затаенный страх в твоих глазах — лишь отчаянное желание защитить окружающих от боли, похожей на твою». — Я не видела ее смерти, мне сообщили об этом уже здесь, — глухо закончила Бети. — Меня саму похитили с парковки университета. Я учусь на заочном и в тот вечер приходила на сдачу зачета. Накрыли рот какой-то вонючей тряпкой и запихнули в фургон. На парковке было темно, камер поблизости не оказалость, как и моих родственников. Я просто пропавшая без вести девочка... — Она горько улыбнулась. — Но знаешь, почему-то мне совсем не жаль маму. Надеюсь только, она умерла быстро и без мучений. Я признательна ей хотя бы за то, что она не выбросила меня в младенчестве и дала крышу над головой... Что ж, если вкратце, это все. Теперь твоя очередь. Бети повернулась ко мне всем телом, выжидающе глядя на меня. Если честно, после ее исповеди мне было трудно сфокусироваться на чем-то светлом, но я послушно начала: — Эм... А что именно ты хотела бы услышать? — Ну, может, какую-нибудь историю о том, как вы проводили время вместе? — С отцом я с самого детства ходила на охоту, — улыбнулась я воспоминаниям. — Мы гоняли зайцев, выслеживали огромных лосей, чьи рога цепляли ветви деревьев... А однажды даже набрели на целое семейство диких кабанов. Кто-то из ближайшей деревни повадился свозить пищевые отходы вглубь леса, вот кабаны и облюбовали это место. Нам не повезло столкнуться с ними нос к носу. Пришлось спасаться бегством: огромная кабаниха посчитала нас угрозой для своих детенышей. В таких ситуациях лучшее решение — бежать изо всех сил и не нарываться. Мой дед тоже был заядлым охотником. Пока был жив, часто навещал нас и всегда привозил подарки собственного изготовления — чучела животных. Так наш дом постепенно обставлялся тематическими картинами, резными поделками и стал напоминать настоящую охотничью хижину. Чучела дедушки меня искренне завораживали. Мне нравилась сама идея своеобразного увековечивания существ, поэтому со временем я всерьез занялась таксидермией. Я сделала небольшую паузу, переводя дух. — Окружающие твердили, что это занятие совсем не подходит для девушки, но родители, наоборот, всячески меня поощряли. Мне даже выделили отдельную рабочую комнату. Отец на охоте старался как можно меньше повреждать шкуру животного и приносил туши на мой специальный стол. Там мы сливали кровь, отделяли шкуру от мяса, из которого мама потом готовила ужин, и проводили химическую обработку. Потихоньку я оттачивала мастерство. Препарирование приносило мне странное успокоение: скальпель или нож в руке ощущались приятной прохладой и лежали как родные. Я полюбила сама разделывать мясо. Единственным минусом, которого я жутко стыдилась, были мои руки. Они покрылись мелкими шрамами и химическими ожогами от дубильного состава. Тот раствор был настолько токсичным, что буквально выжигал отпечатки пальцев. Из-за этого мои ладони стали сухими и грубыми, как у мужчины... Я тяжело вздохнула и обвела взглядом мрачные стены нашей камеры: — Находясь здесь, я понимаю, каким глупым и ничтожным был этот комплекс. Слушай, Бети... А после того эксперимента с кровопусканием... есть выжившие? Все справились? Бети отвела взгляд, и ее плечи поникли. — К сожалению, нет. Двое парней с плохой свертываемостью крови, которым ставили пиявок, умерли от критического обезвоживания и открытых ран. — Сукин сын... — процедила я сквозь зубы, вспоминая свои разговоры с Ёкаем. — А ведь уверял меня, что с пиявками никто не переборщит! — Их убили намеренно, — тихо отозвалась Бети. — У них изначально были худшие показатели здоровья. — Так странно... Мне провели эту процедуру, когда я буквально горела от лихорадки. — Твоя болезнь не повлияла на итоговые маркеры. Эксперимент признан успешным. К тому же твое психологическое состояние оказалось куда менее удручающим, чем у некоторых парней. — «Психологическое состояние»... — прошептала я, и в этот момент меня осенила внезапная догадка. — Бети, возвращаясь назад... Раз у тебя были такие сложные отношения в семье, скажи: вы когда-нибудь обращались к психологам? Семейным или личным? Бети на секунду задумалась, покусывая губу: — Дай-ка вспомнить... Да, несколько лет назад мы посещали семейную пару психологов. Они выступали нашими наставниками по налаживанию климата и сепарации. Мне это действительно немного помогло, я стала лояльнее относиться к вспышкам матери. А вот сама она, едва истек оплаченный курс, тут же растеряла весь прогресс, и нападки возобновились с новой силой. — Курс? А как вы вообще вышли на эту пару? Кто-то порекомендовал? — Нет, нам просто подбросили в почтовый ящик анонимное письмо с визиткой. Поначалу мы подумали, что ошиблись адресом, но на конверте были четко указаны наши данные. — И тебя не насторожила такая таинственность? — Я тогда предположила, что кто-то из соседей устал слушать вечные крики из нашей квартиры и таким образом деликатно подсунул «помощь». — Я понимаю, что прошу почти невозможного, но все же: ты помнишь их имена или фамилии? — Нет-нет, почему же, вопрос вполне обычный. Я хорошо помню. Это была супружеская пара Симонсенов. В моей голове со щелчком пазл наконец сложился воедино. Симонсены. Друзья и коллеги моих покойных родителей. Точнее, они притворялись ими. Они изредка приходили к нам в гости и вели себя, мягко говоря, странно: постоянно переглядывались, словно общались на каком-то ментальном уровне, а их натянутые, фальшивые улыбки вызывали у меня глухое тошнотворное чувство. Мои родители видели это — я знала наверняка, но почему-то упорно игнорировали. У меня о них сложилось четкое впечатление: расчетливые манипуляторы и лжецы, преследующие исключительно собственную выгоду. И теперь я понимала, что такие люди без зазрения совести могли копаться в чужих головах ради целей организации. Исходя из моей теории, «Джагер» перед похищением подростков проводил глубокое исследование их личных дел через этих психологов-кукловодов. Те, в свою очередь, на сеансах ненавязчиво задавали вопросы, интересовавшие организацию. На приеме от уязвимого ребенка было проще простого узнать, когда он остается один дома, каков рабочий график его родителей и есть ли близкие родственники, способные поднять тревогу. Так они выбирали идеальных кандидатов, за которыми никто не придет. Эту догадку еще предстояло подтвердить, но я была счастлива, что мне удалось нащупать первую реальную зацепку. Во что бы то ни стало я найду всех, кто причастен к убийству моей семьи. Наши рассуждения прервал резкий скрежет открывающейся двери. В комнату вошли двое крепких мужчин в камуфляжной форме. — На выход. Пришло время приема пищи, — приказал тот, что был повыше. Прежде чем вывести нас в коридор, на моем запястье с сухим щелчком захлопнулся тяжелый стальной наручник, вторая часть которого длинной цепью тянулась к руке конвоира. То же самое проделали и с Бети. Только ее надзиратель оказался куда наглее: он грубо толкнул девушку в спину, заставляя идти быстрее. «Надо не забыть вылить на этого урода что-нибудь горячее при удобном случае. Или вилку в глаз воткнуть. Пусть не расслабляются», — мысленно злорадствовала я, едва сдерживая гнев. Попутно в голове крутилась другая мысль: «Общая столовая — это же идеальное место для бунта! Нас тридцать четыре человека, почти все — совершеннолетние парни. Почему никто даже не пытается сопротивляться?» Коридор привел нас на этаж ниже, в холодное, просторное помещение. Справа располагалась зона раздачи еды, представляющая собой глухую кирпичную стену с массивной дверью и полукруглым смотровым окошком. Слева ровными рядами тянулись тяжелые железные столы и приваренные к полу стулья. Едва переступив порог, мой конвоир без лишних слов перестегнул цепь от своего запястья к руке подошедшего Ёкая. Тот, не церемонясь, потащил меня к раздаче, попутно подхватив со стола поднос и столовые приборы. Приборы оказались металлическими — и это не могло не радовать. Какая-никакая, а гарантия, что нам не придется пилить пищу хлипким пластиком. Да и в качестве холодного оружия тяжелая ложка подходила куда лучше. Жаль, ножей не было. Едва поспевая за его широкими шагами, я заговорила на повышенных тонах: — И тебе привет, надзиратель. Что, даже слова не проронишь? А мне тут птички на хвосте принесли, что ты у нас такой заботливый — аж приходил проверить свою «любимую» подопечную, пока та была в отключке... Вокруг послышались тихие, испуганные смешки со стороны других пленных. — Закрой свой рот, — коротко и глухо бросил Ёкай. Я осталась довольна результатом. Я добивалась именно этой вспышки раздражения, но почему-то привычного удовлетворения это не принесло. Демон наконец обернулся ко мне лицом: — Тех, у кого зафиксированы лучшие результаты в экспериментах, ждет поощрение. В виде трапезы за одним столом с администрацией. — Какая неописуемая честь... — Я демонстративно закатила глаза. Когда подошла наша очередь, из окошка раздачи выдвинулись глубокие тарелки, полные ароматного, исходящего густым паром супа, а следом — тарелки с сытным гарниром и крупными кусками мяса. У меня непроизвольно выделилось колоссальное количество слюны, и я судорожно сглотнула. Еще утром от одной мысли о еде меня воротило — ее запах слишком напоминал мне кровь из операционной. Но сейчас истощенный организм буквально кричал о необходимости восполнить энергию. Расставив все четыре тарелки и два стакана сока на подносе, Ёкай двинулся в сторону дальнего обособленного стола. Все присутствующие в зале пленники провожали его напряженными взглядами. И только после того, как демон опустился на свое место, остальным конвоирам было дозволено разрешить своим подопечным приступить к еде. Стоя у стола, я быстро огляделась. Все пленные, включая Бети, замерли неподвижными изваяниями над сидящими надзирателями. В глазах конвоиров они выглядели ничтожнее болотных блох. Им не позволяли есть, заставляя молча наблюдать за тем, как их мучители набивают свои желудки. Это был изощренный, психологический способ каждый раз напоминать нам, какое место мы занимаем в этой иерархии. Лишь двоим парням и мне была предоставлена сомнительная привилегия оказаться за этим столом на правах «равных». Ёкай с противным металлическим скрежетом выдвинул для меня стул. Опустившись на него, я полностью сфокусировала внимание на кипящем наваристом бульоне. Взяв в руку ложку, я вдруг на автомате выпалила: — Приятного аппетита. — И тут же испуганно зажала рот ладонью. «Дура! Нашла кому желать приятного аппетита! Какой позор...» — Извини... Случайно вырвалось, — пробормотала я, утыкаясь взглядом в тарелку. — Ты очень странная, — тихо прошептал Ёкай. Я подняла глаза и заметила, что он едва уловимо улыбается. Это был второй раз, когда он слегка приподнял нижний край своей маски, обнажая лишь губы. Остальные надзиратели за столом поступали точно так же — конфиденциальность в организации оставалась в приоритете. «Жаль, что он произнес это шепотом, — подумала я, зачерпывая суп. — Мне бы очень хотелось услышать его настоящий, не измененный прибором голос. Может, тогда я смогла бы идентифицировать его на допросе в полицейском участке... Если бы нам вообще представился такой шанс». Помимо этих рациональных мыслей, где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное, пугающее чувство: я ловила себя на мысли, что мне просто искренне хочется узнать, какой он человек на самом деле. Ложка, наполненная горячим бульоном, уже была на пути к моему рту, как вдруг Ёкай резко потянул свою руку вперед. Из-за короткой цепи наручников моя рука дернулась в противоход, и жидкость, расплескавшись и обдав меня брызгами, вернулась обратно в тарелку. Диссонанс заключался в том, что стоило мне поднести ложку к лицу, как он совершал аналогичное движение, и цепь натягивалась. Так повторилось несколько раз. Сама я не решалась намеренно дергать руку — хотя в глубине души отчаянно хотелось сделать так, чтобы он обжегся. И только после того, как моя и без того грязная от разводов крови водолазка покрылась еще и жирными маслянистыми пятнами, я бросила эти бесплодные попытки. «Ладно. Легче просто дождаться, пока этот демон закончит со своими блюдами». У двух других награжденных парней ситуация складывалась иначе. Один из них открыто и дерзко дискутировал со своим надзирателем, а тот в ответ намеренно ел издевательски медленно, затягивая процесс. Второй паренек оказался амбидекстром — он одинаково хорошо владел обеими руками, поэтому без труда и лишней спешки ел свободной левой. Он сидел неподалеку от Бети и то и дело бросал на нее полные искренней жалости взгляды. Девочка продолжала безмолвно стоять у него за спиной, едва держась на ногах. Когда Ёкай наконец закончил трапезу и поднялся со своего места, его подчиненные синхронно повторили это движение, оставив свои тарелки. Демон вернул маску в исходное положение, зашел ко мне со спины, быстрым движением отстегнул наручник от своей руки и с громким щелчком зафиксировал его на тяжелой железной спинке моего стула. — Приятного аппетита, — нарочито громко и ехидно поддразнил он меня, обращаясь при этом ко всему залу. Теперь нам официально дозволялось есть в одиночестве. Надзиратели строем удалились из столовой, предварительно приковав всех своих подопечных к массивным железным перегородкам и стульям. Объедки в тарелках — вот и вся еда, которая досталась тридцати двум оставшимся пленным. Все, что надзиратели не успели доесть, пока не встал Демон, переходило им. Бети едва сдерживала беззвучные слезы: так жестоко с ней не обращалась даже родная мать. Ее конвоир сожрал абсолютно все, не оставив на тарелке ни крошки. «Вот же урод!» — внутри меня все закипело от праведного гнева. Я порывисто вскочила, намереваясь пододвинуть ей свою практически нетронутую порцию, но мой стол стоял слишком далеко от остальных, стул был намертво приварен, а длина цепочки не оставляла мне ни единого шанса дотянуться. Вместо меня Бети неожиданно поддержал тот самый парень-амбидекстр. Он аккуратно отодвинул стоявшую перед ней пустую грязную тарелку, пододвинул свою порцию и протянул чистую ложку. Я изо всех сил напрягла слух, пытаясь разобрать их тихий диалог сквозь общий гул голосов: — Меня зовут Лиам, — парень лучезарно и открыто улыбнулся, глядя на испуганную девушку. — Поешь, пожалуйста. Здесь ровно половина, ни ты, ни я не останемся голодными. Бети окончательно разрыдалась, но на этот раз — от переполнявшего ее чувства благодарности. Теперь у нее появился хоть кто-то, готовый позаботиться о ней в мое отсутствие. — Ну что ты, все хорошо, не плачь, — мягко произнес Лиам и принялся осторожно гладить ее по спине. Остальные пленники в зале молча наблюдали за этой сценой. В их взглядах читалось явное неодобрение зарождающейся сплоченности. Все присутствующие здесь разительно отличались друг от друга, но у каждого на лбу был негласно выжжен главный девиз этой дыры: «Каждый сам за себя». На всех, кроме нашей троицы. Чтобы немного отвлечь Бети и дать ей возможность спокойно поесть, Лиам решил продолжить разговор. Однако девушка с набитым ртом перебила его. Это была удивительно умилительная картина: красные от слез глаза, шмыгающий носик и круглые щечки, измазанные в соусе — вылитый рыжий хомячок. — А какая у тебя была семья? — тихо спросила она. Вероятно, ей жизненно необходимо было слушать чужие истории. Может, она подсознательно искала подтверждение тому, что она не одинока в своих детских страданиях. А может, напротив, пыталась впитать крупицы чужого тепла и хороших воспоминаний, пускай и принадлежащих другим людям. Для меня этот вопрос тоже сыграл на руку: биография еще одного узника могла стать важным кусочком в моем расследовании. Лиам тяжело вздохнул, явно не ожидая такого прямого вопроса в самом начале знакомства. Было заметно, как сильно ему не хотелось ворошить прошлое. — Я не знал своей матери, она умерла в муках прямо во время родов, — после затянувшейся паузы начал он. — Меня в одиночку воспитывал отец. Но сколько себя помню, я всю жизнь остро, до боли нуждался в материнской любви... Отец работал на износ. Он в буквальном смысле разрывался между кучей предприятий и подработок, каждую секунду рискуя просто умереть от инфаркта прямо на рабочем месте. Он безумно перегружал себя обязанностями, хватался за любое, самое унизительное предложение — главное, чтобы оно приносило хоть какие-то деньги. Настоящей, непозволительной роскошью для нас был поход в простую забегаловку на мой день рождения, просто чтобы я мог съесть крошечный кусочек торта и задуть праздничную свечку. Отец искренне старался баловать меня так, как позволяли его скромные силы. Парень сглотнул подступивший к горлу ком: — Из-за нашей бедности надо мной жестоко издевались в школе. Это был настоящий, беспощадный буллинг. Мой школьный портфель постоянно пачкали грязью или обливали лимонадом, тетради и учебники рвали в клочья или поджигали прямо в туалете. Учителя сознательно закрывали на это глаза, ведь зачинщиками выступали дети очень богатых и влиятельных родителей. Мой папа был абсолютно бессилен перед этой системой. Ему приходилось раз за разом покупать мне новые вещи на последние деньги, а сменить школу мы не могли — у нас банально не было средств на переезд и взносы. Я своими глазами видел, как день за днем угасает единственный родной мне человек. Сам я держался из последних сил, молча терпя издевательства. А когда порча вещей переросла в регулярные побои, я до последнего врал отцу, что все в порядке, а синяки — это просто случайные ушибы на физкультуре. При ударах я всеми силами закрывал лицо, подставляя под удары спину и ребра, лишь бы он ничего не заметил. Но один раз скрыть травмы не удалось. Мне сломали несколько ребер, и осколок одного из них едва не проткнул легкое. В состоянии глубокого шока я кое-как доковылял до дома и упал прямо на пороге перед отцом, кашляя темной кровью. Лиам на мгновение закрыл глаза, и его кулаки до белых костяшек сжались на краю стола: — Это был последний день, когда я видел своего папу живым. Не выдержав вида моего истощенного, избитого тела на больничной койке, он окончательно сломался. Папа осознал, что, несмотря на все свои титанические усилия, он так и не смог меня защитить, обеспечить и подарить нормальное детство. В те последние дни он почти не спал, практически ничего не ел... Я замечал в его поведении странности: он признавался, что ему мерещатся слуховые галлюцинации, жаловался на навязчивые, пугающие мысли. Жизнь окончательно доконала его. В день моей госпитализации он... он выбросился из окна шестого этажа. Прямо из окна моей палаты, за несколько минут до того, как я пришел в сознание. Из-за трубки искусственной вентиляции легких в моем горле я не смог даже закричать. Не смог предупредить его, что я жив, что со мной все будет хорошо... А потом с улицы раздались истошные крики испуганного медперсонала. Я забился в неистовой истерике прямо на подушках, и каждый всхлип приносил мне дикую, разрывающую боль — как в сломанных ребрах, так и в моем израненном сердце. Обычно родители учат своих детей, как правильно жить. Мои же... с самого рождения познакомили меня со смертью. Закончив свой страшный рассказ, Лиам оторвал взгляд от невидимой точки на столе и мягко посмотрел на Бети. Девушка завороженно таращилась на него, приоткрыв рот от ужаса, но перед этим все же успела доесть предложенную порцию. «Значит, его похитить было проще всего, — цинично констатировал мой внутренний голос. — У него изначально не осталось близких. Нужно только нащупать его связь с той загадочной клиникой и четой психологов... И еще, это странно. Он рассказывает о таких чудовищных вещах удивительно спокойно и ровно. Либо у Бети феноменальный дар вызывать людей на предельную откровенность, либо... он уже неоднократно делился этой историей с кем-то, кто помог ему перешагнуть через эту травму?» — Прости меня, пожалуйста! Я не хотела ворошить такое страшное прошлое! — испуганно пролепетала Бети. — Все в порядке, ты же не знала, — грустно улыбнулся Лиам. — Это моя жизнь. Здесь уже ничего не исправишь. Бети понуро опустила голову и тихо, едва слышно проговорила: — Все мы с самого детства находились в непрекращающихся мучениях. Я наивно верила, что рано или поздно этот кошмар закончится, и наше долгое терпение обязательно вознаградится счастливой, белой полосой. Но все плохое только продолжается... И вот мы здесь. Внезапно под потолком раздался резкий, оглушительный зуммер, заставивший всех нас вздрогнуть. Он подозрительно напоминал школьный звонок. — Время на прием пищи окончено! Всем немедленно разойтись по своим комнатам! — скомандовал вошедший в зал дежурный охранник. — Рекомендую хорошенько выспаться. С завтрашнего дня стартует следующий этап эксперимента. И снова перед нами замелькали бесконечные лабиринты серых коридоров, приведшие в комнату, которая за столь короткий срок успела стать нам родной, но от этого не перестала быть нашей клеткой. Лиам (Сразу после посещения столовой) Едва нас отстегнули от тяжелых железных стульев, мы с парнями, дезориентированные и уставшие, побрели по коридору в сторону жилого блока. Поначалу строй держался относительно ровно — точно так же, как когда нас вели на этот ужин. Но стоит только толпе осознать, что за нами никто пристально не следит, а в промежутках между жилыми секциями отсутствует вооруженная охрана, как моментально рождается хаос. Самый рослый на вид парень — и, судя по всему, самый непроходимый идиот в нашей партии — внезапно решил провозгласить себя лидером сопротивления. Издав дикий боевой клич (чем громче орешь, тем страшнее — видимо, так работал его мещанский мозг, хотя подобные правила применимы разве что в мире диких животных), он поверил в себя и повел за собой стадо таких же недалеких парней брать штурмом кухонный блок. Персонала в столовой к тому моменту оставалось немного. Я искренне не понимал, какие шестеренки крутились в головах этих болванов. Возможно, они наивно полагали, что если прирезать безоружную повариху, то в карманах ее фартука волшебным образом обнаружатся ключи, открывающие все бронированные двери этого бункера? Или они надеялись разжиться на закрытой кухне нормальными разделочными ножами? Последнее звучало бы относительно разумно, если бы эти ножи не противопоставлялись автоматическому огнестрельному оружию. Разумеется, я в этой самоубийственной авантюре участвовать не собирался. Да, в тот момент на меня смотрели как на последнего труса. Да, меня грубо оттолкнули плечом и — о Боже! — обозвали ничтожеством. Но, как по мне, жертвовать собственной шкурой имеет смысл только тогда, когда план просчитан до мельчайших деталей и когда тебе действительно есть ради кого умирать. А совершать глупый суицид ради чужих амбиций — увольте. Сквозь распахнутые двери я из коридора хладнокровно наблюдал за развитием событий. Этот верзила умудрился подхватить тяжелый железный поднос и за счет эффекта неожиданности (удивительно, как ему это вообще удалось после его громогласного вопля) с размаху вогнал его острый край прямо в незащищенное горло оставшегося в зале надзирателя. Того самого, который еще пару минут назад лениво отстегивал нас от стульев, а после вовсю флиртовал с раздатчицей. Повариха завизжала, как резанная свинья, и судорожно ударила ладонью по скрытой кнопке тревоги под прилавком — о существовании которой ни один из этих гениев восстания, естественно, не догадался. Впрочем, пуля, с глухим хлопком украсившая лоб предводителя с подносом, оказалась значительно быстрее подкрепления. «Засада», — мгновенно пронеслось у меня в голове. Я успел среагировать и присесть на корточки за секунду до того, как из темного кухонного пролета показалась фигура в камуфляже и зловещей красной маске. Оперативник хладнокровно держал сектор под прицелом. Вообще я на миг предположил, что сейчас этот палач просто перестреляет здесь всю толпу к чертовой матери, поэтому постарался как можно глубже вжаться в стену за косяком двери. Но нет. Он ограничился лишь одним точным, показательным убийством зачинщика, чего с лихвой хватило, чтобы мгновенно остудить пыл всей остальной оравы. «Ну конечно, — цинично подумал я, осторожно поднимаясь. — Мы для них — дорогостоящий биоматериал, каждый подопытный на счету. Так глупо и массово истреблять нас им попросту невыгодно. А вот намеренно спроектировать ситуацию, в которой мы почувствуем призрачный глоток свободы, чтобы оперативно вычислить вольнодумающего лидера и прилюдно его ликвидировать — это стратегически гениальный ход». — По комнатам. Быстро, — повторил глухой голос из-под красной маски. И этого короткого приказа вполне хватило. Все оставшиеся в коридоре придурки, включая тех, кого щедро окропило кровью их незадачливого товарища, мгновенно развернулись и, сверкая пятками, в панике попрятались по своим норам. «Хорошо хоть Бельчонок не видела этого ужаса, — подумал я, заходя в свою секцию и закрывая за собой дверь. — Надо будет обязательно узнать ее настоящее имя...»