Глава 13

По моим самым скромным подсчетам, в этой камере я коротала уже четвертый — или начало пятого дня. Паническая атака настигла меня в самый неподходящий момент. Окончательно потеряв контроль над собственным разумом, я так и не сумела подчинить себе предательски ослабевшее тело. Дикая тахикардия на фоне критически подскочившего давления спровоцировала сильное носовое кровотечение и острую, стреляющую боль в ушах. Разрушительное воздействие инфразвука привело к тотальному нарушению функций внутренних органов, а главное — легких. Нехватка кислорода и судороги окончательно подкосили меня, и я рухнула с табурета прямо вниз. Окровавленные, сорванные пальцы бессильно разжались, и дрожащее тело повалилось вперед. На долю секунды мне наивно показалось, что благодаря смене позы и распрямлению спины я наконец-то смогу вздохнуть полной грудью. Но это сладкое заблуждение мгновенно испарилось, стоило мне лицом к лицу столкнуться с раскаленной добела поверхностью пола. Я упала на бок. Раскаленная железная проволока напольной стяжки прошла сквозь мою плоть, словно через кусок мягкого масла. С диким шипением металл застрял где-то в глубоких слоях голени и намертво впился в кость локтя, на который я инстинктивно попыталась опереться, чтобы удержать тело на весу. В камере раздался мой истошный, нечеловеческий вопль. Вместе с этим криком пришло жуткое ощущение лопнувших барабанных перепонок — но зато сквозь пульсирующую боль в уши со свистом вернулись звуки. В нос мгновенно ударил тошнотворный, едкий запах горелой плоти и паленых волос. И в этот самый момент — момент моего абсолютного отчаяния, беспрерывных слез и немых мольб — глухая железная дверь камеры наконец с грохотом распахнулась… Ко мне, ломая шаг, бежал Хельвед. Позади него маячили двое вооруженных конвоиров. Обернувшись к ним на ходу, ёкай яростно закричал: — Чего уставились, идиоты?! Срочно зовите дежурного врача и тащите сюда носилки! Готовьте операционную, живо! Сознание стремительно покидало меня, мир вокруг расплывался в багровых тонах. Я из последних сил удерживала тело в положении судорожной планки. Проходящий подо мной электрический ток нещадно обжигал открытый участок живота, но самих ожогов я уже практически не чувствовала — конечности полностью онемели, превратившись в чужеродный груз. — У тебя сильнейший болевой шок, но, пожалуйста, не отключайся! Слышишь меня? Скоро боль пройдет, — хрипло проговорил Хельвед, опустившись рядом на колени и легонько ударяя меня ладонью по щекам, чтобы хоть как-то взбодрить. В комнату, тяжело дыша, влетел доктор. Это был пожилой, крайне щупленький мужчина с миниатюрным пенсне на кончике носа, аккуратной лысиной посреди головы и густыми седыми бакенбардами. Его белоснежный медицинский халат, надетый в спешке, не был застегнут ни на одну пуговицу; он явно был велик старику — плечи уныло провисали, а подолы волочились по грязному полу. Темные брюки были небрежно подвернуты вверх, доктор шёл, забавно колыхаясь в огромных ботинках, которые ему, судя по всему, выдали прямо у входа в блок. Разумеется, обувь оставалась незашнурованной. «Вот почему их не бьет разрядами… У них специальная обувь с толстой диэлектрической подошвой», — вяло подумала я. Еще больше меня потрясло то, что старик не скрывал своего лица под маской. — Доктор, как ей помочь? Как её вытащить? — с нескрываемым, живым переживанием в голосе спросил демон. Старичок опустился на корточки, придерживая полы халата подальше от пола, и принялся бегло осматривать мои раны. Тонкая струйка крови, беспрерывно бегущая из носа, теперь смешивалась на подбородке с холодным потом. Но мне хотя бы стало немного легче от того, что инфразвук и проклятый ток наконец-то отключили. В камере вспыхнул полноценный, яркий свет, а из открытого дверного проема внутрь стал проникать прохладный, чистый воздух, который хоть немного перебивал удушливый запах горелого мяса. — Вы вовремя выключили систему, пол уже начинает остывать, — деловито заговорил доктор, поправляя пенсне. — Её нужно высвободить прямо сейчас, сию секунду! Иначе раны остынут, и она намертво прилипнет к металлу стяжки. Придется действовать жестко. Начнем одновременно: я аккуратно потяну за руку, а вы, молодой человек, высвобождайте ногу. Врач осторожно обошёл меня, встав со стороны спины. — Мисс, ухватитесь вашей здоровой рукой за мое предплечье и позвольте мне взять вашу вторую ладонь. Хельвед устроился с противоположной стороны. — Дыши глубже, Эмма. Будет очень больно, — едва слышно прошептал он мне на ухо. — На счет три, — скомандовал старик. — Один… Я судорожно зажмурилась до боли в глазах и изо всех сил втянула живот. — Два… Перед закрытыми веками бешено заплясали неоновые огоньки, шоковое оцепенение начало медленно отступать, обнажая чистую, первобытную боль. — Три!.. Хельвед резко потянул меня на себя, одним мощным рывком поднимаясь из полуприседа в полный рост. Его ладонь намертво обхватила мою лодыжку. Он рванул с такой колоссальной силой, что хрупкому доктору даже не пришлось прикладывать встречных усилий со своей стороны. Опустив взгляд на собственную ногу в это мгновение, я до крови закусила губу и мертвой хваткой впилась ногтями в плотную ткань рукава доктора. Я просто не могла не смотреть… Моя кожа на голени была буквально разорвана в клочья. Из глубоких квадратных ран, оставленных стяжкой, с влажным треском выходили железные прутья, унося с собой обугленные кусочки человеческого мяса. Кожа вокруг закоптилась дочерна, в некоторых местах она свернулась уродливыми валиками, а где-то мгновенно набухли водянистые волдыри. Крови, как ни странно, было немного — она толчками хлынула только в момент извлечения проволоки, поскольку остальные мелкие сосуды были наглухо прижжены раскаленным металлом. Сложно было с ходу определить, где дела обстоят хуже: на многострадальной голени или на локте. Рука всё это время находилась в судорожно согнутом состоянии, и я понятия не имела, какие связки повреждены, однако после освобождения мне так и не удалось разогнуть её. Место ожога нестерпимо жгло. Сквозь обугленные до коричневой корки края раны отчетливо виднелась обнаженная, сероватая костная пластина локтевого сгиба. Хельвед бережно, словно хрустальную вазу, поднял меня на руки. Доктор тут же принялся раздавать строгие приказы подоспевшим санитарам, попутно помогая уложить меня на брезентовые носилки. — Термический ожог четвертой степени, — на ходу диктовал старик. — Пораженный участок голени — около пятидесяти сантиметров, локтя — десяти. Степень погружения проволоки в мягкие ткани — от одного до полутора сантиметров в глубину. Ожог сопровождается глубоким некрозом кожи с вовлечением костных структур. Требуется экстренная операция! Бесконечная паутина больничных коридоров замелькала перед глазами. Скорость была бешеной, счет шёл на секунды. И всё это время мой надзиратель ни на мгновение не отпускал мою руку, крепко сжимая ладонь. Носилки с разгону врезались в двойные двери уже знакомой мне хирургической палаты. Внутри нас во всеоружии ожидали еще трое специалистов. — Потребуется проведение свободной кожной пластики с использованием аутотрансплантата, — скомандовал Добрый Доктор, оглядев масштабы катастрофы. — Донорский лоскут берем с ягодиц. — Посторонним немедленно покинуть операционную! — пронзительно взвизгнула медсестра в стерильной маске и шапочке. Хельвед в последний раз нежно огладил мои пальцы, прежде чем выпустить их и скрыться за массивной дверью. — Рана хорошо иссечена и ограничена, подготавливаем выкройку трансплантата. Дайте наркоз! — Вы отлично держались, мисс. Теперь можете спокойно отдохнуть, — мягко произнес над ухом знакомый старческий голос. Медсестра плотно накрыла мое лицо ларингеальной маской. Глубокий вдох — и я провалилась в спасительное небытие. Меня поместили в изолированную одиночную палату, чтобы исключить малейший риск инфицирования свежих швов. Оперирующий хирург оказался первым, кого я увидела, едва открыв глаза после тяжелого сна. — Доброе утро, мисс. Как ваше самочувствие? Может, вы чего-то хотите? — Воды… Пожалуйста, — прохрипела я и сама испугалась собственного голоса. Он звучал невероятно глухо, грубо и надсадно, словно я молчала несколько долгих лет. Заметив мою панику, врач поспешил успокаивающе улыбнуться: — Острая дегидратация организма и потеря жидкости — это вполне естественное следствие воздействия глубокого наркоза, а также длительного предоперационного голодания, связанного с вашим… экспериментом. Сильные обезболивающие, которые мы вам вводим, тоже изрядно влияют на водный баланс. К тому же у вас критически снижен уровень глюкозы. Но как бы страшно всё это ни звучало, главная новость в том, что операция прошла успешно. Ближайшие сутки уйдут на первичную адаптацию. Мы пересадили здоровый пласт кожи с ягодицы на голень и поврежденный локоть. Пожалуйста, ни в коем случае не пытайтесь снимать повязки и не вздумайте чесать раны. На руках, кстати, тоже. Вам необходимо выпивать не менее двух — двух с половиной литров чистой воды в день. Ваш надзиратель уже распорядился на этот счет, бутылки будут регулярно доставлять прямо к вам в комнату. — Вы хотели сказать — в камеру. Мы ведь здесь обычные подопытные крысы, — ядовито выплюнула я, кривя губы от боли. — Только не для меня, дитя, — мягко возразил старик. — Пускай у меня и нет выбора, здесь я просто честно выполняю свою работу. Вредить вам — значит усложнять жизнь самому себе. — Скажите… почему вы такой? Почему вы единственный ходите без этой уродливой маски, не скрываете лица? Что вас здесь вообще держит? Доктор тихо, беззлобно рассмеялся, отчего его седые бакенбарды забавно зашевелились. — Как много вопросов. У тебя, маленькая мисс, ярко выраженная тяга к знаниям и к жизни. Прошу тебя, не потеряй её в этих стенах. Понимаешь… я слишком стар и слаб, чтобы пытаться бежать отсюда. Мне даже не платят жалования, поскольку организация полностью содержит меня здесь, на всем готовом. Изначально меня держало здесь нахождение моего внука… Теперь же я просто привык. Я отчетливо понимаю: если я уйду, число погибших ребят возрастет в разы. Каким бы жутким ни было это место, чем бы здесь ни промышляли, если твои уникальные навыки востребованы — ты останешься и будешь полезен. А скрываться мне нет никакого смысла, да и неудобно это — носить глухую маску на всё лицо. Она банально снижает производительность во время тончайших хирургических манипуляций. А насчет того, почему во мне осталось это… Человечность, видишь ли, способна выжить даже тогда, когда ты сам на себе ставишь крест. Уверяю, я знаю, о чём говорю — у меня неоперабельный рак. Я могу умереть в любой момент, мои ассистенты ловят каждое мое движение во время операций, но адекватной замены моему опыту у них пока нет. Дверь палаты осторожно приоткрылась, в щель заглянула медсестра. — Сэр, к подопытной пришёл посетитель. Разрешите впустить? «Видимо, далеко не во всех сотрудниках жива человечность, раз они продолжают называть нас "подопытными"», — мысленно резвилась я. — Ты кого-то ждешь? — добродушно подмигнул мне дедуля. — Конечно, — в тон ему усмехнулась я. — Хочешь его увидеть? От этого простого вопроса я внезапно занервничала и принялась здоровой рукой судорожно перебирать край больничного одеяла. — Думаю… да. — Вот и славно, девочка. Впустите его. Врач поднялся со стула в тот самый момент, когда Хельвед переступил порог палаты. — Можно последний вопрос? — крикнула я вдогонку удаляющемуся старичку. Он обернулся у самого выхода. — Как вас зовут на самом деле? — Называй меня просто Добрый Доктор. До встречи, маленькая мисс. Шутливо, по-актерски откланявшись, он вышел, уводя за собой излишне любопытную медсестру. Хельвед под моим тяжелым, испытующим взглядом неуверенно замер у порога, а затем медленно приблизился к постели. Я слегка похлопала ладонью по матрасу рядом с собой, приглашая его сесть. Поняв жест, ёкай аккуратно опустился на край кушетки. Первые секунды тянулись невыносимо неловко. Никто из нас не решался нарушить воцарившуюся тишину первым. Наконец парень негромко откашлялся и заговорил: — Как ты? Его голос звучат непривычно тихо, а интонация казалась странно смешанной — словно он одновременно испытывал и глубокое сомнение, и мальчишеское смущение. — Нормально. Снова повисло тяжелое молчание. «Надо сказать что-то еще. Думай, Эмма, иначе он просто встанет и уйдет! Спроси что-то действительно важное…» — Значит… у вас специальная обувь для защиты от высоких температур и тока? — выпалила я. «Гениально, Эмма! Браво! Самый "важный" вопрос в твоей жизни». — Да, — Хельвед слегка расслабился. — Мы надеваем полное защитное обмундирование, когда выносим тела из комнат. Тебе крупно повезло, что ты была еще жива, когда мы открыли дверь. — А как ты вообще понял, что я ранена? Что я упала на пол? — Вообще-то, никак, — он смущенно потер затылок. — Я же говорю, тебе просто повезло. Камера абсолютно герметична в плане звукоизоляции, из коридора тебя бы никто не услышал при всем желании. Просто я решил прервать твой эксперимент досрочно. Так как это был финальный день и до официального завершения оставалось всего пара часов, руководство разрешило мне закончить досрочно. Он низко опустил голову. Плотный черный капюшон послушно скользнул назад, оголяя густые каштановые волосы. По чисто выбритым вискам тянулась тонкая кожаная веревка, удерживающая маску и туго затянутая на затылке. Волосы парня слегка вились на концах и на вид казались невероятно ухоженными и мягкими. Я поймала себя на дикой, абсурдной мысли, что отчаянно хочу прикоснуться к ним пальцами. А еще сильнее хочу дернуть за этот узел и наконец-то сорвать с него маску. — На самом деле… я неотрывно следил за тобой, — после долгой паузы тихо добавил он. — Ты звала меня, Эмма. — Как ты узнал? — я похолодела. — Я что, говорила это вслух? — Я тайно установил в твоей камере скрытый микрофон и камеру ночного видения. Я судорожно сглотнула вязкую слюну. «Боже… Что именно он слышал? Как я бредила и пела? Смотрел, как я секунда за секундой получала ожоги? Видел, как я столкнулась с тем жутким существом? Как задыхалась от панической атаки?..» — Скажи… что ты там увидела в темноте? — Хельвед внимательно всмотрелся в мое лицо. — Наблюдая за тобой в ту ночь, я в какой-то момент едва не уснул, но мое внимание к монитору привлекли странные помехи — камера то и дело шла рябью и отключалась. Пока я лихорадочно разбирался, в чем поломка, связь восстановилась. И я увидел, как ты вся трясешься в неестественной позе, исступленно царапаешь собственные колени до крови и с ужасом смотришь куда-то вниз, под табурет… — Что?.. — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он с глубоким сочувствием посмотрел на меня — я поняла это по тяжелому, прерывистому вздоху сквозь прорези маски. — Этого просто не может быть! Я отчетливо видела в комнате какую-то шерстяную тварь! Это чудовище сидело у моих ног и полосовало мне кожу когтями! — Эмма, послушай меня, это не так, — он аккуратно, но настойчиво взял меня пальцами за подбородок, заставляя заглянуть в свои скрытые глаза. — У тебя была мощнейшая, пугающе реалистичная галлюцинация. Никакого монстра в камере не было и быть не могло, иначе бы он мгновенно сгорел там от колоссального напряжения на полу. Скажи, его хоть раз ударило током? — Н-нет… — Вот в этом и кроется ответ. Его физически не существует. Это закономерные последствия длительной бессонницы, депривации и тотального переутомления нервной системы, о которых я тебя честно предупреждал перед началом. — Ты… ты тоже видел подобное? Правда? — с отчаянной мольбой в голосе спросила я, цепляясь за его рукав. — Мне казалось, что я окончательно схожу там со ума. Скажи, что я не одна такая безумная! Вы ведь именно этого добивались, да? Это и есть главная цель вашего проклятого эксперимента — полностью сломать нашу психику?! — Ты и впрямь далеко не первая, кто сталкивается с подобным, — глухо отозвался Хельвед. — Другие наблюдатели рассказывали о своих подопытных страшные вещи. В некоторых камерах творился самый настоящий ад: люди напоминали диких одержимых, кричали, бились о стены. Большинство из тех, кто погиб, умерли вовсе не от разрядов тока, а от умышленного самоповреждения в бреду… — Сколько… сколько человек скончалось? — тихо спросила я. — Ваша первая группа понесла потери в пять человек. Выживших осталось всего тридцать два. — Первая группа… Значит, есть и вторая. Конечно… Бети! Ей там ни за что не выжить, она же хрупкая! — Ты не можешь знать этого наверняка, — отрезал парень. — У неё опыт вынужденной бессонницы явно побогаче твоего. Знаешь, сколько ночей ей пришлось коротать в своей жизни — либо скрываясь от припадков собственной матери, либо просыпаясь по первому её безумному слову… — Откуда… откуда ты всё это знаешь про неё?! — А ты думаешь, за вами всеми не велась плотная слежка до того, как вы попали сюда? Наша организация отобрала каждого из вас далеко не случайно. Все вы идеально подходите под строго определенные параметры. Хельвед резко поднялся на ноги. Черный капюшон окончательно соскользнул на спину, и парень нервным, заученным движением поспешил вновь накинуть его на голову, скрывая волосы. — Что ж, сегодня у тебя законный разгрузочный день, тревожить тебя больше никто не будет. Но ровно через неделю начнутся твои полноценные тренировки. — Но моя кожа физически не успеет прижиться за такой срок! Швы еще совсем свежие! — Считай, что ты попала в элитную армию, Эмма, а ты — боец на поле жесткой битвы. Отлеживаться в теплом госпитале тебе никто не позволит, если надо — будешь ковылять на одной ноге. Степень физической нагрузки будет увеличиваться строго по мере заживления тканей. — В чем вообще состоят эти тренировки? — Оставь лишние вопросы. Отдыхай, — жестко бросил он и стремительно вышел из палаты. Последующие дни тянулись невыносимо, непосильно долго. Врачи категорически запрещали мне покидать пределы изолированного бокса. Бети я больше не видела, и было по-настоящему страшно даже гадать, через какой ад она проходит прямо сейчас в застенках экспериментального блока. «Удивительно… Наверное, во мне впервые за долгие годы проснулось искреннее сострадание к чужим людям. До попадания сюда я была настолько асоциальной и замкнутой, что мне было абсолютно плевать, что творится в жизнях окружающих, да и во всем мире в целом. Главное теперь — чтобы эта внезапная привязанность к Бети не сделала мне только хуже». Вся моя больничная постель была постоянно смята: я спала крайне беспокойно, часто просыпаясь в холодном поту от кошмаров. Каждую ночь послеоперационные боли становились всё невыносимее. Дежурные медики регулярно кололи мне сильные анальгетики, но по ощущениям они практически перестали помогать — организм стремительно привыкал к химии. В первые трое суток после хирургического вмешательства я и вовсе слегла с изнуряющей температурой под тридцать восемь градусов. — Не переживай так, ты обязательно поправишься. Это всего лишь естественная реакция иммунной системы на чужеродное вмешательство, скоро организм примет новую кожу как родную, — мягко успокаивал меня Добрый Доктор во время утренних обходов. Когда я в первый раз увидела свою обнаженную ногу во время перевязки, мне стало невыносимо грустно. Я впервые в жизни искренне пожалела саму себя, было до слез обидно видеть части собственного тела в таком изуродованном, жалком состоянии. Я никогда не была изнеженной девчонкой и в каком-то смысле даже соглашалась с известной поговоркой о том, что «шрамы украшают», но это явно был не мой случай. Голень непрерывно горела и сильно опухла, в некоторых местах образовались обширные иссиня-черные гематомы с подкожными кровоподтеками. Донорский пласт кожи с ягодиц был наглухо закреплен на ноге металлическими медицинскими скобами, а на локте — грубыми хирургическими швами. Из-за такого хаотичного разброса болезненных очагов лежать в постели было неприятно абсолютно в любой позе, поэтому, смирившись с тем, что обычные обезболивающие меня не берут, врачи стали давать мне мощные снотворные. В локтевой сгиб был установлен специальный пластиковый дренаж для выведения скапливающегося экссудата, а сами швы и плотный бинт были затянуты настолько туго, что полностью распрямить руку я физически не могла. Радовало во всей этой ситуации хотя бы то, что в местной столовой тем подопытным, кто сильнее всего пострадал во время испытания, выдавали двойную порцию — для ускоренной регенерации. Оказалось, что мы с Лиамом были в одной группе. В ходе эксперимента парня преследовали жуткие галлюцинации с пауками, поскольку он с детства страдал тяжелой формой арахнофобии. — Бегающие по полу неоновые огоньки тока казались мне их светящимися спинками, — тихо рассказывал он мне за обедом, бездушно ковыряя вилкой в тарелке. — Они были повсюду, Эмма. Я был зажат в кольцо, натурально слышал их непрерывное шевеление, и это сводило меня с ума… Мерзкий звук тысяч крошечных лапок, перебирающих в твою сторону по бетону… В ходе этого безумия Лиам получил глубокие ожоги ступней второй степени, поэтому сейчас в столовой сидел не на обычном стуле, а в инвалидном кресле. Выглядел он из рук вон плохо: лицо хмурое, осунувшееся, взгляд задумчивый и пустой. — Тоже непрерывно переживаешь за Бети, — высказала я скорее как очевидный факт, чем как вопрос. — Конечно, — глухо отозвался он. — А у тебя… у тебя вообще есть по кому искренне скучать там, за пределами этой проклятой клиники? — На ум приходят только родители. — Ну, в нашей ситуации это применимо практически ко всем. А есть ли у тебя дома еще хоть одна живая душа? — Только кошка Альма… Но я понятия не имею, удалось ли ей выбраться из нашего горящего дома в ту ночь. А даже если она сбежала — высока вероятность, что она уже погибла на улице от голода и дикого холода. Ты, наверное, можешь меня понять… У тебя самого были домашние питомцы? Лиам грустно усмехнулся, его взгляд унесся куда-то в прошлое. — Была в детстве собака… Порода такса, звали Розетта, но мы ласково звали её просто Рози. Невероятно умное, преданное и послушное существо. Летом я часто выходил с ней во двор на детскую площадку погулять. У неё был старый резиновый мячик, который она просто обожала повсюду таскать за собой, иногда даже мне не отдавала — любила его так, словно это был её собственный ребенок. И вот как-то раз я слишком сильно и далеко швырнул этот мяч, и он случайно выкатился через кусты прямо на проезжую часть. А Рози… Рози всегда беспрекословно добивалась своей цели, и в тот момент главной задачей её жизни было принести мне этот несчастный мяч. Сломя голову она бросилась за ним на дорогу, совершенно не обращая внимания на яростный клаксон летящей машины. Помню, как её длинные уши смешно взметнулись вверх от бега… А в следующую секунду её тело с глухим стуком отлетело в сторону, встретившись с тяжелым железным бампером. А мячик… мячик просто покатился дальше и остановился прямо у моих ног. Смерть была мгновенной. Чуть позже я на автопилоте нес её обмякшее тело на руках домой, где несколько часов в обнимку с трупом собаки дожидался возвращения отца с работы… — И почему в нашей жизни абсолютно всё так ужасно и сломано? — тихо выдохнула я. — Я бы не стал так категорично утверждать, — Лиам качнул головой. — Наверное, нужно до последнего оставаться оптимистом и благодарить судьбу хотя бы за то, что мы имеем прямо сейчас. — И что же ты имеешь, находясь в этом концлагере? — Жизнь, Эмма. — Надолго ли?.. После этого удручающего диалога мы оба синхронно уткнулись в свои тарелки. Местные стены словно целенаправленно выцепляли из глубин памяти самые мрачные, болезненные воспоминания, на корню блокируя любое проявление счастья. Хельвед не появлялся на моем горизонте всю неделю моего условного «отдыха». В столовую меня теперь сопровождал другой, совершенно незнакомый надзиратель. Про себя я окрестила его Тенью. Мужчина был патологически молчалив, никогда не отвечал на мои реплики и не шёл ни на малейшие уступки в бытовых просьбах. Он почти никогда не прикасался ко мне, а во время обедов ел на удивление мало и медленно, так что я без проблем успевала расправиться со своими двойными порциями. — У него начисто отрезан язык, так что можешь даже не распинаться — он тебе не ответит, — вальяжно пояснил мне как-то раз надзиратель Бети, сидевший за соседним столом. Вместо того чтобы добросовестно следить за своей подопечной по камерам, этот тип нагло прохлаждался в общей столовой, вдоволь набивая свой огромный живот. — Как это произошло? — нахмурилась я. — Он заслужил это суровое наказание из-за грубейшего нарушения внутренних правил Джагер. Вершители Судеб проявили неслыханную милость исключительно за его былую долгую службу. На их месте я бы эту шкуру просто пристрелил без лишних разговоров. Я заметила, как стоящий рядом со мной Тень до побелевших суставов стиснул кулаки. — А не тебя ли, ублюдок, буквально на днях избили до полусмерти за наглую попытку нападения на меня? — громко, с явной угрозой в голосе съязвила я, намеренно выделив интонацией последние слова. — На твоем месте я бы держала язык за зубами, а свои грязные руки — при себе. На месте Вершителей Судеб я бы тебе его уже отрезала. «Он не посмеет тронуть меня здесь, при камерах и свидетелях. А заступившись за Тень, я имею отличный шанс обрести в этих стенах молчаливого, но верного союзника». И я оказалась чертовски права, когда дала жесткий отпор этому высокомерному мерзавцу. Тень действительно стал относиться ко мне куда более лояльно и мягко: он терпеливо помогал мне привыкать к тяжелому деревянному костылю, а когда приходилось передвигаться без него — аккуратно подавал свою крепкую руку. Он даже без лишних слов выходил из душевой комнаты, позволяя мне помыться в абсолютном одиночестве, и то же самое касалось туалета. Я, в свою очередь, никогда не торопила его во время трапез, прекрасно видя, как тяжело ему справляться с твердой пищей без языка, особенно при глотании. Однажды во время обеда он незаметно протянул мне крошечный клочок бумаги. На нем аккуратным почерком было выведено всего одно слово: «Эриксон». Поймав мой недоуменный взгляд, Тень едва заметным кивком указал в сторону надзирателя Бети. — Значит, этого подонка зовут Эриксон… Спасибо, теперь буду знать, — тихо поблагодарила я. — Чего это вы там милуетесь, а? — внезапно крикнул Эриксон через два стола от нас. До этого он вальяжно сидел, закинув ногу на ногу, но теперь поднялся и медленным, развязным шагом направился к нам. — Ты бы его еще с ложечки покормила, сердобольная, — ухмыльнулся он, обращаясь ко мне, а затем резко повернулся к моему сопровождающему: — А ты, калека… смотри, как бы высшее руководство случайно не узнало о твоих слишком нежных отношениях с подопытным материалом. Уверен, их это изрядно огорчит. До боли знакомая ситуация, не находит на тебя дежавю, а? Вены на шее Тени мгновенно набухли от ярости, он резко вскочил со своего места, опрокинув тяжелый металлический стул с оглушительным грохотом, и мертвой хваткой схватил Эриксона за шиворот. Тот лишь нагло оскалился прямо ему в лицо: — Что, не можешь ничего ответить? Проглотил язык? Или боишься, что эту девку настигнет абсолютно та же участь, что и предыдущую? После этих слов Тень медленно, бессильно опустил руки. В этот миг он выглядел по-настоящему уничтоженным и ничтожным. С каждым новым пересечением с Эриксоном он стремительно терял остатки своего титанического терпения. Накопленная за долгие годы глухая злоба никак не могла найти законный выход, но беспощадно рвалась наружу. И вот однажды вечером, в тишине моей одиночной палаты, он наконец решился на полное откровение. Заведя меня в комнату после ужина, он плотно притворил за собой дверь, воровато огляделся и достал из-под своей форменной накидки несколько сильно смятых листов бумаги, протянув их мне вместе с огрызком карандаша. Я разгладила листы на коленях и принялась читать: «Не пытайся узнать моего настоящего имени, я его больше не заслуживаю. В скором времени я собираюсь окончательно отомстить Эриксону и раз и навсегда освободить себя от этих многолетних мучений. Ты должна четко понимать, почему я так поступаю. Несколько лет назад в нашу организацию на обучение прибыла молодая девушка. На тот момент столь жестокие эксперименты, как над вами, еще не проводились, а у наблюдателей были не "подопытные", а официальные ученики, последователи. Нашей главной задачей было воспитать их по нашему образу и подобию для полноценной замены в будущем. Она была невероятно усердной, с сильным, несгибаемым характером — очень похожа на тебя. Но она совершенно не понимала, на что себя обрекает и на кого на самом деле работает. И я во что бы то ни стало решил защищать её от этого дерьма. Я полюбил её. И это, разумеется, не осталось незамеченным. Любые романтические отношения среди сотрудников Джагер строжайше запрещены — это критически понижает работоспособность, а наличие привязанности в нашей структуре приравнивается к слабости. Помимо теоретического обучения в лабораториях, ребята обязаны были ежедневно тренировать силу духа и тела. Несколько раз в год устраивались показательные сражения на арене для демонстрации навыков. Ей, как единственной девушке в потоке, было невыносимо тяжело, но она всегда искусно держала маску непоколебимости. Выбор соперника на турнире всегда определялся вслепую — тянули жребий. То же самое было и с выбором оружия. И вот ей выпал воспитанник Эриксона, а в качестве оружия — боевые кинжалы. Мне было физически больно наблюдать за этим жестоким сражением из ложи. В какой-то момент я просто не выдержал, потерял контроль и выбежал прямо на арену, чтобы силой прекратить эту бойню. Но мое глупое действие роковым образом отвлекло её… В эту секунду кинжал противника глубоко полоснул её прямо по горлу. Я заметил эту страшную рану, только когда сам оказался рядом и она обессиленно упала мне на руки, заливая всё вокруг кровью. А Эриксон… этот ублюдок хладнокровно добил её через пару минут прямо у меня на глазах, сославшись на правила боя. Позже выяснилось, что он лично подговорил мальчишку, детально показав ему, какие именно удары гарантированно станут смертельными ради стопроцентной победы его подопечного. Это было строжайше запрещено, но благодаря влиятельной семье Эриксона всё в итоге списали на мою трагическую ошибку и вмешательство в поединок. В качестве наказания меня приказали казнить, однако Вершители Судеб умалили приговор и просто начисто отрезали мне язык — чтобы я вечно молчал о том, что случилось на самом деле. С тех пор у меня больше не осталось друзей среди коллег, со мной полностью перестали разговаривать и даже есть за одним столом. Я стал абсолютным изгоем. Но и этого Эриксону показалось мало — он продолжал изощренно издеваться надо мной каждый день, а с твоим появлением в блоке стал при каждой встрече намекать на мой прошлый проступок. Твой личный надзиратель, Хельвед… я отчетливо вижу в нем самого себя прежнего. Однако и ему тебе ни в коем случае не стоит слепо доверять. Его появление в Джагер было слишком неожиданным для всех. Несколько лет назад Вершители Судеб привели с собой в штаб маленького мальчика. Все поначалу думали, что это их законный сын, но всё оказалось иначе. Это лично отобранный ими воспитанник, прямой наследник и правая рука Королевы. А сейчас он — наш главнокомандующий и главный ответственный за проведение всех этих жестоких экспериментов. В частности, Хельвед является их непосредственным создателем…» — Хельвед… сам разработал эти опыты? — тихо спросила я, чувствуя, как сердце на мгновение буквально замерло в груди. — Вот, значит, почему он настолько досконально знает их изнутри и постоянно консультирует меня насчет того, что нас ждет и как выжить… «Может ли быть так, что он сам когда-то в детстве прошёл через весь этот ад?..» — Можно задать тебе еще несколько вопросов? — повернулась я к мужчине. Присев рядом со мной на край кровати, Тень повернулся спиной к прикроватной тумбочке, взял карандаш и, быстро перевернув исписанные страницы на обратную сторону, размашисто начертал: «Да». — Подскажи, почему некоторые сотрудники здесь носят абсолютно одинаковые маски, а у других они совершенно разные и уникальные? Тень быстро забегал грифелем по бумаге: «Маски в Джагер официально означают твое текущее положение в иерархии организации. Они напрямую соотносятся с внутренней силой их носителя. Чаще всего это маски различных животных. Чем сильнее и опаснее зверь, чем более высокое положение он занимает в дикой цепи питания, тем больше авторитета и реальных возможностей у его хозяина. Редкими исключениями являются маски человеческих черепов или мифических существ — как у твоего надзирателя. Костяные маски черепов у рядовых сотрудников носят те, кто позорно терял кого-то из своих подчиненных во время миссий; таких людей в штыки презирают за некомпетентность. Однако маски-черепа наших Короля и Королевы, наоборот, безумно почитают — для них потери сотрудников являются обыденностью, а каждая унесенная жизнь — лишь очередной шаг на пути к глобальной цели. Я сам когда-то с гордостью носил маску благородного оленя…» — А маска Хельведа? Что она значит? «У мифических существ в Джагер своя отдельная, высшая иерархия. Они стоят на голову выше всех обычных животных, но, разумеется, на ступень ниже Коронованных особ». — А как все эти маски в итоге отразятся на нас? Зачем нам вообще знать чужую силу? Тень на секунду задумался, а затем твердо вывел: «Вы — принципиально новое поколение. Вас воспитывают совершенно не так, как предыдущие потоки. Намного более жестоко и бескомпромиссно, поскольку на вас возлагают колоссальные надежды. Тем не менее вы уже являетесь частью организации — её будущие элитные работники, выпускники и профессиональные убийцы, тайно служащие скорее не конкретному государству, а отдельным теневым деятелям. Точно так же, как и у всех нас, в скором времени у каждого из вас появится своя собственная маска». — И за что именно она дается? — с придыханием спросила я. Тень пристально посмотрел мне прямо в глаза, а затем медленно, четко написал всего три слова: «За убийство человека». Мои глаза непроизвольно расширились от шока, я испуганно приоткрыла рот, но так и не смогла подобрать нужных слов. В горле мгновенно пересохло. Тень молча поднялся с кушетки, бережно забрал у меня листки и стал медленно приближаться к двери палаты. — Постой! — в легком отчаянии негромко выкрикнула я ему вдогонку. — Ты… ты точно всё досконально обдумал? Ты действительно хочешь этого? Мужчина на секунду замер у самого порога, а затем уверенно, твердо кивнул головой. — Тогда… тогда я не стану тебя останавливать. Спасибо тебе за всё. За этот короткий промежуток времени ты стал мне по-настоящему дорог. Ты хороший человек. Тень на мгновение приложил правую руку к сердцу и отвесил мне легкий, уважительный поклон. Уже у самой двери я решилась на последний вопрос: — Скажи напоследок… а как ты сам вообще изначально попал в эту организацию? Мужчина вновь достал свои листы, приложил их к стене коридора как к удобной опоре и быстро начеркал карандашом короткую строчку, повернув её ко мне: «Меня продали». И тяжелая дверь палаты с глухим щелчком закрылась.