Глава 22

В момент, когда казалось, что слезы Бети уже окончательно иссякли, за нами пришли… Помещение, куда нас привели, больше всего напоминало анатомическую аудиторию, какие я прежде видела лишь на старых фотографиях родителей: обычный учебный класс с расположенными ярусами, уходящими вверх рядами парт. Самый первый ряд был наглухо отгорожен массивными перилами и толстым смотровым стеклом. Посередине нижнего яруса, прямо перед нами, зловеще высилось подготовленное к работе хирургическое кресло и развернутый столик на колесиках, уставленный блестящими инструментами. Высокие потолки с готическим крестовым сводом и полное отсутствие окон подсознательно располагали присутствующих к познанию непостижимого. Жаль только, что изучать нам здесь предстояло вовсе не великие науки, а запредельную, изощренную человеческую жестокость. Нас конвоем завели на первый ряд. Но Бети наотрез отказалась сесть на деревянную скамью — она упрямо продолжила стоять, крупно сотрясаясь от подступающих рыданий и мертвой хваткой стискивая холодные перила. Все двадцать девять подопечных клиники оказались запертыми по ту сторону звуконепроницаемого стекла. Ребята понятия не имели, что именно они здесь делают; большинство, наверное, думали об очередном плановом испытании на выносливость. Ведь никто из них не знал о том, что на самом деле произошло в лесу и что должно прямо сейчас случиться. «Впрочем, как и я сама…» Все вокруг нервно перебирали пальцы, теребили края одежды, испуганно проходились глазами по глубоким трещинам и потертостям старой мебели, до сих пор несущей на себе безмолвную историю предыдущих «учеников». Мертвую тишину зала нарушали лишь редкие звуки грызомых от ужаса ногтей и мерное, равнодушное тиканье настенных часов. Я же делала то, что обычно привыкла делать в любой пугающей ситуации — до крови обкусывала губы и внутренние стенки щек. Затяжное, удушливое ожидание внезапно прервалось. Тяжелые двери внизу распахнулись с таким грохотом, что ударились о стены, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание. Несколько мальчишек с верхних рядов испуганно вскочили со своих мест, а Бети всем телом подалась вперед, едва не прижавшись лицом к стеклу. Важно шествуя первым, главный доктор Тагет Ховед повелительным, выверенным жестом указал двоим рослым ассистентам, куда именно следовало подкатить кресло-каталку с Лиамом. На удивление, парень всё еще оставался в сознании, однако его тело было абсолютно обессиленным, кожа — болезненно-тусклой, а взгляд — полностью смирившимся. Но ровно до тех пор, пока его взор не наткнулся на Бети за стеклом. Девушка отчаянно тянула к нему руки, но раз за разом сталкивалась лишь с глухим холодом прозрачной перегородки. Лиам судорожно дернул головой — это было единственное, на что его парализованное тело сейчас оставалось способно. «Кажется, ему вкололи какой-то сильный миорелаксант, который полностью лишил его возможности двигаться», — отстраненно размышляла я, чувствуя, как внутри всё леденеет. Присутствие самого доктора Ховеда меня ничуть не удивило: мне и раньше было известно, что абсолютно все хирургические вмешательства в клинике проводятся под его личным надзором. Но когда помощники принялись грубо фиксировать парня широкими кожаными ремешками к операционному столу, а сам Тагет уверенно взялся за инструменты, я буквально онемела от шока. «Разве казнить будет он?.. Этот забавный, приветливый старичок?!» Нет, прямо сейчас передо мной стоял определенно не он. Человек на нижнем ярусе источал чистое, концентрированное безумие. Его глаза плотоядно, лихорадочно горели, тонкие старческие губы извивались в жуткой улыбке, а влажный скользкий язык то и дело проходился по ним, словно пересчитывая во рту оставшиеся зубы. «Он смотрит на нас так, будто все мы — лишь приготовленные к забою жертвы…» — я невольно втянула голову в плечи. Безумно хотелось спрятаться, раствориться в воздухе. В наступившей гробовой тишине аудитории, пока Тагет тщательно обрабатывал свои сморщенные руки антисептическим раствором, слышалось лишь отвратительное, влажное чавканье трущейся сухой кожи ладоней и мерный стук капающего на пол излишков средства. Все застыли на своих местах, лишь изредка шумно сглатывая подступающий к горлу ком. Доктор с трудом натянул на ладони тонкие латексные перчатки. Они резко, противно скрипели при каждом малейшем сжатии его пальцев, еще больше привлекая внимание к его излишней жестикуляции. Громко хлопнув в ладоши и картинно разведя их в стороны, словно при распятии, Тагет елейным, приторно-сладким голосом заговорил, обращаясь к притихшему залу: — Дорогие коллеги, мне выпала великая честь провести для вас сегодняшнее препарирование. Король и Королева лично доверили мне эту крайне интересную операцию, которую мы проведем, скажем так, в сугубо воспитательных целях. Но не переживайте так сильно! Наш милый молодой друг гарантированно останется жив. Бети судорожно набрала в грудь больше воздуха, изо всех сил стараясь привести рвущееся из груди сердцебиение в норму. — Итак, я позволю себе рассказать вам небольшую предысторию данной манипуляции, дабы вы наглядно представляли, что именно нас сегодня ждет, — щелкнув пальцами в воздухе, доктор подал знак ассистенту, и тот услужливо подкатил поджарому старику стул на колесиках. Удобно расположившись на нем и придвинув к себе столик с инструментами, Тагет увлеченно начал свое повествование: — Тринадцатого сентября 1918 года у молодой Роуз Элизабет Фицджеральд начались тяжелые родовые схватки. В то время в мире вовсю бушевала смертоносная эпидемия испанки, из‑за чего квалифицированный врач‑акушер катастрофически опаздывал на вызов. Медсестра, панически побоявшись брать на себя столь высокую ответственность, убедила роженицу любой ценой задержать рождение ребёнка. Для этого несчастной женщине пришлось изо всех сил сжимать ноги на протяжении нескольких часов — до самого прибытия доктора. Подобное грубое, варварское вмешательство в естественный процесс родов привело к необратимым, фатальным повреждениям головного мозга новорождённого. И дело здесь было далеко не только в банальной гипоксии… Малышку назвали Роуз Мэри Кеннеди — да‑да, мои дорогие, она принадлежала к той самой великой семье Кеннеди, широко известной своими могущественными политиками и государственными деятелями. И эта история впоследствии стала одной из самых мрачных и тщательно скрываемых глав в их семейной биографии. По мере взросления девочки для окружающих становилось всё более очевидно, что её ментальное развитие идёт совершенно не так, как у здоровых сверстников. Роуз катастрофически долго не могла самостоятельно сидеть и стоять, передвигалась ползком с огромным трудом, а о полноценной ходьбе и правильном развитии речи говорить не приходилось вовсе. Высокопоставленной семье было до ужаса неудобно демонстрировать такого ребёнка посторонним: «неполноценную дочку» тщательно скрывали от чужих глаз, годами не выпуская из её комнаты, когда в особняк приходили знатные гости. Незнакомые люди даже не догадывались, почему эта красивая девочка всегда такая замкнутая, тихая и неразговорчивая. Для поддержания видимости семейного благополучия вполне хватало её редкой улыбки, дорогого красивого платья и того факта, что любящий отец на редких снимках всегда держал её рядом с собой. Однако с годами ситуация лишь ухудшалась: взрослеющая Роуз начала доставлять родителям всё больше серьезных хлопот. Профессиональные сиделки сменялись одна за другой — никто просто не мог справиться с крупной, физически развитой девушкой, у которой всё чаще случались неконтролируемые вспышки яростного гнева и приступы дикой раздражительности. Из‑за этого семья больше не могла появляться с ней на публике без риска грандиозного скандала. В возрасте одиннадцати лет Роуз окончательно разлучили с семьёй и тайно отправили в закрытую школу‑интернат в Пенсильвании — специализированное учреждение для людей с глубокими ограничениями умственных способностей. Родители в тот период были полностью сосредоточены на собственной масштабной предвыборной кампании, и психически нестабильная, буйная дочь могла в один миг серьёзно навредить их безупречной политической репутации. В пятнадцать лет девушка получила своё первое подобие образования в монастырской школе в Род‑Айленде, но так и не смогла за несколько лет освоить учебную программу выше четвертого класса. По мере её физиологического созревания характер Роуз становился всё более неуравновешенным. Но особенно сильно тревожили её отца ночные побеги Роуз из интерната — вероятно, она тайно отправлялась на свидания с первыми попавшимися поклонниками. Несмотря на явную умственную отсталость, девушка обладала весьма привлекательной внешностью, и пугающая мысль о том, что она может оказаться в компрометирующей ситуации или, упаси бог, забеременеть от бездомного или незнакомца, приводила её отца в суеверный ужас. Именно тогда влиятельный Джо Кеннеди, даже не ставя в известность свою законную жену и остальных детей, самолично дал официальное согласие на проведение уникальной операции, которая впоследствии кардинально и навсегда изменила жизнь не только самой Розмари, но и абсолютно всех, кому довелось её перенести… Тагет восторженно, в каком-то безумном экстазе вскинул руки вверх, словно безмолвно обращаясь к невидимым высшим силам. Сама мысль об этой страшной операции вызывала у него странное, пугающее, почти исступленное волнение. — Давайте разберём всё по порядку и начнём с эволюции данного медицинского метода. Нас интересует процедура под историческим названием «трепанация» — древнейшая хирургическая операция, в ходе которой в черепной коробке пациента искусственно создают сквозное отверстие. Цель столь радикальной манипуляции во все времена — либо получить прямой доступ к тканям головного мозга, либо оперативно снизить критическое внутричерепное давление. Бети рядом со мной смертельно побледнела и начала медленно, безвольно сползать вниз по стеклу; я тут же бросилась к ней, крепко перехватив под мышки, чтобы она не рухнула на пол. Тагет на нижнем ярусе лишь плотоядно улыбнулся, краем глаза наблюдая за этой сценой. Лиама при этих словах до предела передернуло всем телом в его кожаных путах. — Не стоит так сильно пугаться, — спокойно, размеренно продолжил Тагет. — Трепанация успешно практиковалась человечеством ещё в эпоху неолита — около десяти тысяч лет до нашей эры. Вы что же, всерьез полагаете, будто современная нейрохирургия в чём‑то уступает тем древнейшим методам? Археологические находки по всему миру неопровержимо подтверждают: колоссальное количество пациентов успешно и полностью выздоравливали после подобных вмешательств. Со временем сложную технику трепанации непрерывно совершенствовали самые разные великие народы: древние египтяне, ацтеки, просвещенные греки и римляне. И если поначалу для этой процедуры древние лекари использовали примитивные каменные или грубые металлические свёрла, то сейчас мы применяем высокотехнологичные специальные инструменты — медицинские боры, фрезы и хирургические пилы. В зависимости от конкретной эпохи, религиозных верований и общего уровня развития медицины, трепанацию в свое время рекомендовали по самым разным, порой курьезным поводам. Например, её повсеместно проводили при обоснованном подозрении на одержимость злыми духами — да-да, дабы «изгнать внутренних демонов» наружу. Некоторые восточные целители искренне верили, что столь радикальным образом можно искусственно раскрыть так называемый «третий глаз» и пробудить в человеке скрытые мистические способности. Более компетентные и приземленные врачи предлагали трепанацию для удаления острых костных обломков при осколочных переломах черепа или для снятия фатального сдавливания вещества мозга. Особую популярность в просвещенную эпоху Возрождения приобрела весьма занятная медицинская теория о так называемом «камне глупости» — якобы этот невидимый артефакт находился в голове у каждого глупого человека, а его своевременное хирургическое удаление могло раз и навсегда избавить несчастного от врожденного слабоумия и старческого маразма. В то время в Европе появилось огромное количество живописных картин, детально изображавших проведение подобной операции бродячими лекарями прямо на площадях. Однако историкам до сих пор остаётся до конца неясным: действительно ли её когда‑либо выполняли на практике, или это была всего лишь красивая художественная метафора. Удивительно, но уже в те далекие времена люди подсознательно догадывались, что все наши мысли, чувства и человеческое сознание сосредоточены исключительно в голове. Отсюда же великие умы логически выводили и истинные причины тяжелых психических расстройств — и, разумеется, пытались как‑то физически на них воздействовать. Со временем на смену столь грубому и опасному разрушению костей черепа пришла изящная лейкотомия — хирургическое рассечение белого вещества полушарий головного мозга. Этот передовой метод стали активно применять для радикального лечения затяжной меланхолии, эпилепсии, буйного безумия и других тяжёлых, неизлечимых психических расстройств. Само название главного инструмента — «лейкотом» — напрямую связано с этой операцией. Он представлял собой тонкий металлический штырь, который аккуратно вводили непосредственно в мягкую ткань мозга; на его дальнем конце находилась специальная выдвижная проволочная петля, которая при введении внутрь начинала плавно вращаться, срезая нервные волокна. Официальным автором этой психохирургической техники стал португалец Эгаш Мониш, получивший за это Нобелевскую премию. Одним из его самых горячих и преданных последователей оказался Уолтер Фримен — тот самый одиозный американский невролог, который впоследствии и провёл ту самую роковую лоботомию Розмари Кеннеди. Вместе со своим коллегой-хирургом он поначалу решил усовершенствовать метод, начав проделывать отверстия не в макушке, а в височной области пациента. Фримен также твердо вознамерился усовершенствовать и сам лейкотом Мониша, поскольку тот из-за своей хрупкости порой ломался прямо внутри человеческого мозга, приводя к летальным исходам. Вместо него американцы стали использовать куда более прочный инструмент, по своей форме напоминающий обычный узкий нож для масла. Но однажды доктора Фримена осенило. Он случайно обратил внимание на самый обычный, бытовой нож для колки льда, который лежал у него на кухне. Этот предмет показался ему истинно идеальным инструментом: достаточно острый, но не чрезмерно, при этом невероятно прочный, а его длина и диаметр подходили для человеческой анатомии как нельзя лучше. Видите ли, нож для масла всё же требовал обязательного участия высококвалифицированного нейрохирурга и условий стерильной операционной, а Фримену до безумия хотелось максимально упростить и удешевить этот процесс — он банально не желал тратить драгоценное время на долгое и нудное пропиливание отверстий в костях черепа. Так на свет появилась знаменитая революционная техника орбитальной лоботомии, которую я прямо сейчас вам с превеликим удовольствием и продемонстрирую. Тагет произнес эти страшные слова с точно такой же легкой, отеческой улыбкой, с какой когда-то давно в палате проверял мои хирургические швы на раненой ноге и ласково приговаривал: «Молодец, маленькая мисс, всё заживает просто чудесно». Я смотрела на него сквозь толщу стекла и физически отказывалась верить, что это один и тот же человек. В моей голове набатом зазвучали слова Хельведа: «Никогда не доверяй этому старику. Держись от него как можно дальше». А я ведь тогда глупо не верила ему. Я искренне думала, что Хельведу просто не нравится, когда кто-то, кроме него самого, проявляет ко мне хоть какое-то подобие тепла и внимания. Теперь я смотрела на Лиама, беспомощно привязанного к столу, и с ужасом понимала, насколько Хельвед был прав. Всё это время. — Фредерик, займи свое законное место, — громко распорядился Тагет, неторопливо подходя к столику с инструментами. Я мгновенно узнала это имя. Фредерик — тот самый молодой ассистент, которого я частенько мельком видела в медицинских коридорах клиники. Сейчас на его лице была медицинская маска и шапочка, но я безошибочно узнала его по глазам. Он появился в Системе относительно недавно, всего несколько недель назад, и я хорошо помнила его лицо — еще живое, человеческое, еще не успевшее окончательно превратиться в застывшую безэмоциональную маску надзирателя. Буквально неделю назад он лично проверял заживление швов на моей многострадальной ноге, аккуратно снимал скобы, и его пальцы тогда были удивительно осторожными, а взгляд — робким, виноватым, словно он мысленно просил у меня прощения за всё то, что Системе приходится со мной делать. Я помню, как подумала тогда: «Еще один. Еще один несчастный, из которого эти стены рано или поздно сделают такого же бездушного монстра». Парень послушно встал у операционного стола, и я отчетливо увидела сквозь стекло, как его бледные руки сперва судорожно сжались в кулаки, а затем медленно, силой воли разжались. Прямо сейчас он беспрекословно выполнял то, что ему было велено, и на его лице читалась отчаянная, почти физическая попытка заглушить в себе любые чувства. Попытка стать абсолютно пустым внутри. Как и все они в Джагер. Но у него пока еще слишком плохо получалось. Лиам лежал на спине с широко открытыми глазами. Его грудь тяжело, рвано вздымалась, скованные руки в ремнях судорожно дернулись, но хирургический стол был слишком крепким, а фиксирующие ремни — толстыми, кожаными, широкими, не оставляющими парню ни единого призрачного шанса на спасение. Лиам неотрывно смотрел в бетонный потолок, и в его расширенных зрачках плескался такой первобытный, дикий страх, какой прямо сейчас ледяным ядом разливался по моим собственным венам, парализуя остатки воли. — Ты будешь читать молитву, — ровно сказал Тагет, низко склоняясь над лицом Лиама. — Любую молитву, какую только сможешь вспомнить. Громко, четко и внятно. Это жизненно важно для интраоперационной диагностики речевых центров. Ты меня понимаешь? Лиам упрямо молчал. Его челюсть плотно сжалась, на бледной шее рельефно вздулись синие жилы. — Я сказал — читать, — голос доктора Ховеда вмиг утратил всю свою мнимую мягкость; в нем прорезались такие стальные, леденящие нотки, каких я от него прежде никогда не слышала. Ноты безжалостного хозяина, который привык к тому, чтобы его приказы исполнялись сиюминутно. Лиам на секунду зажмурился. Его губы мелко шевельнулись, и поначалу из-за толстого стекла я не смогла расслышать ни звука. Но затем звук стал ощутимо громче, и первые хриплые, срывающиеся слова медленно, зловеще поплыли над притихшим залом: — Отче наш, иже еси на небесех… Это было неправильно. Это было чудовищно, противоестественно неправильно! Лиам лежал на хирургическом столе, намертво привязанный кожаными путами, с ножом для колки льда, направленным прямо в его глазницу, и из последних сил читал молитву. А мы все покорно сидели за партами, отделенные от этого ада толстым стеклом, и молча смотрели на происходящее. Словно на каком-то плановом школьном уроке. Как на обычной вузовской лекции. Я всем телом чувствовала, как Бети рядом со мной окончательно застыла, перестав дышать. Ее лицо стало белым, как больничная простыня, огромные глаза были широко распахнуты, и она смотрела исключительно на Лиама. Только на него одного. — …да святится имя Твое… — Отлично, — Тагет подошел к Лиаму с правого бока, и я наконец отчетливо увидела в его руке инструмент. Тонкий, длинный, сужающийся к концу металлический стержень с идеально острым острием. Тот самый нож для колки льда. Самый обычный, банальный нож, какой можно за гроши купить в любой хозяйственной лавке. — Фредерик, зафиксируй голову пациента. Я во все глаза смотрела на Фредерика. Парень послушно подошел ближе, его дрожащие пальцы мертвой хваткой сомкнулись на затылке и лбу Лиама, намертво прижимая его голову к металлической поверхности стола. Я отчетливо видела его лицо сквозь стекло — мертвенно-бледное, с до крови закушенной нижней губой. Он принципиально не смотрел на Лиама. Смотрел куда-то мимо, в серую бетонную стену, в глухую пустоту, в ту самую воображаемую точку, где только и можно попытаться спрятаться от самого себя, когда совершаешь то, чего делать категорически нельзя. Ведь он тоже наверняка был когда-то совершенно нормальным человеком. Может, его точно так же похитили и привезли сюда силой, как и всех нас. А может, он пришел в клинику сам, наивно не ведая, куда именно держит путь. Но теперь он стоял здесь, в этой пыточной операционной, держал голову парня, который отчаянно читал молитву, и не имел никакой возможности остановиться. Точь-в-точь как средневековые инквизиторы, которые когда-то заживо жгли еретиков на кострах во имя святой веры — с точно такой же слепой, фанатичной уверенностью, что творят праведное и благое дело. Лиам дернулся, его хриплый голос на секунду сорвался, но он упрямо продолжал: — …да приидет Царствие Твое… Тагет медленно поднес острое лезвие ножа к лицу Лиама. Его левая рука в перчатке аккуратно приподняла верхнее веко парня — бережно, почти нежно, словно он собирался не калечить живого человека, а исцелять. Кончик ножа плавно коснулся тонкой кожи прямо над глазным яблоком. Я видела, как Лиам в этот миг испуганно замер, как его зрачок мгновенно расширился до невероятных размеров, полностью заполнив радужку густой чернотой. — …да будет воля Твоя… — Сейчас мы сделаем крошечное, аккуратное отверстие, — голос Ховеда звучал поразительно спокойно, почти ласково. — Тончайшая кость глазной орбиты — это поистине удивительный, уникальный природный портал. Сама анатомия подсказывает нам кратчайшие пути к самому сокровенному в человеке. Он уверенно нажал на рукоять. Я видела, как металлическое острие вошло под веко — пугающе легко, словно в кусок мягкого масла. Из раны мгновенно выступила тонкая струйка темной крови, быстро потекла по бледной щеке Лиама, пачкая воротник. Лиам истошно, дико вскрикнул. Его хриплая молитва оборвалась на полуслове. — …яко на небеси… и на земли… — судорожно выдохнул он секунду спустя. Голос его ходил ходуном от нарастающего шока, но он всё равно продолжал говорить. Тагет взял в правую руку хирургический молоток. Небольшой, аккуратный, с гладкой деревянной рукояткой. — Первый этап нашей манипуляции — проникновение сквозь тонкую кость орбиты в лобную долю. Глубина проникновения — около пяти сантиметров. Не бойся так сильно, мальчик, я проделывал это сотни раз. Молоток с силой опустился на торец ножа. Раздался глухой, тошнотворный звук удара металла о кость. Кто-то на партах позади меня судорожно дернулся, и в следующую секунду я услышала, как парня с третьего ряда шумно вырвало — этот характерный звук рвоты, смешанный с удушливым кашлем, гулко разнесся по залу. Фредерик у стола заметно вздрогнул от этого звука, но головы Лиама так и не отпустил. Лиам истошно закричал — и в этом крике была уже даже не столько физическая боль, сколько чистый, первобытный ужас от осознания того, что холодный металл прямо сейчас ползет внутрь его головы, проходя прямо над живым глазным яблоком и грубо вонзаясь в ткани головного мозга. И он чувствовал это. Каждым нервом, до конца всё чувствовал. Я неотрывно смотрела на Фредерика. Его пальцы буквально побелели от напряжения на голове Лиама, но он продолжал держать. Он упорно не смотрел на окровавленный нож в руках доктора. Смотрел исключительно в стену. И я отчетливо видела, как судорожно дергается его кадык, как он тяжело сглатывает слюну, из последних сил борясь с подступающей к горлу рвотой. — …хлеб наш насущный… даждь нам днесь… — молитва парня на столе стремительно превращалась в нечеловеческий хрип, в глухой кашель, в страшные звуки, какие живой человек в здравом уме издавать просто не способен. — Ровно пять сантиметров, — громко объявил Тагет, аккуратно откладывая молоток в сторону. Его глаза лихорадочно горели. — Теперь производим деструкцию: поворот инструмента ровно на сорок градусов. Он с силой повернул рукоять ножа внутри черепа, и Лиам от дикой судороги дернулся всем телом так, что массивный операционный стол жалобно заскрипел. Кожаные ремни с мясом впивались в его предплечья, оставляя на бледной коже багровые полосы. Фредерик держал. Я видела, как его собственные руки мелко дрожат, как он изо всех сил сжимает голову Лиама, не давая той совершать резких движений. — …и остави нам… долги наша… — слова по-прежнему вырывались из растерзанного горла — хриплые, рваные, свистящие. — Возвращаем инструмент в исходное положение, — Тагет говорил ровно и буднично, словно заправский лектор на скучном медицинском семинаре. — И продвигаем лезвие вперед еще на два сантиметра. Еще один резкий удар молотком. Как погребальный набат. Как безжалостный приговор палача. Лиам выгнулся дугой, насколько ему позволяли натянутые ремни, и из его открытого рта вырвался страшный звук, который я не могла назвать ни криком, ни стоном, ни молитвой. Это был хрип умирающего сознания. — …якоже и мы… оставляем должником нашим… — Теперь производим финальное вращение на тридцать градусов по часовой стрелке, — Тагет с силой провернул нож, и я отчетливо услышала короткий сухой хруст внутри черепной коробки. — И точно так же — против часовой стрелки. Вращательные и скоблящие движения для полного разрушения таламических связей. Лиам больше не кричал. Он лишь часто, поверхностно и шумно дышал, и его окровавленные губы всё еще продолжали слабо шевелиться, но я больше не слышала слов. Стук крови в моей собственной голове напрочь заполнил ушные перепонки. — …и не введи нас… во искушение… Тагет плавным, отточенным движением извлек длинный нож наружу. На его остром металлическом конце было налипшее что-то розово-серое, с тонкими красными прожилками сосудов. Из уголка правого глаза Лиама на подушку вытекла тонкая, непрерывная струйка темной крови. — Отлично. Первая лобная доля успешно готова. Переходим ко второй. Доктор неторопливо обошел операционный стол с другой стороны, и мне наконец стало полностью видно лицо Лиама. Его глаза оставались открыты. Один — правый — был распахнут неестественно широко, с полопавшимися капиллярами и кровью, густо залившей весь белок. Второй — левый — был пока еще полуприкрыт. — Фредерик, поменяй фиксацию головы, — скомандовал доктор. Фредерик послушно перехватил голову Лиама с другой стороны. Теперь я видела его лицо совсем близко сквозь стекло — оно было бледным, как у покойника, лишь на виске бешено билась тонкая синяя жилка. Он принципиально не смотрел на Тагета. Он смотрел прямо на меня. На одну короткую, мучительную секунду наши взгляды встретились сквозь прозрачную перегородку, и я увидела в его глазах то, что он так отчаянно пытался скрыть от окружающих. Чистый, первобытный ужас. Точно такой же, какой прямо сейчас сжигал меня изнутри. Какой сжигал несчастную Бети. Он прекрасно знал, что то, что он делает — это чудовищное, смертное преступление. Но он просто не мог остановиться. Потому что в Системе все знали закон: если ты откажешься подчиниться и остановишься — следующим на этот хирургический стол ляжешь ты сам. — …но избави нас… от лукаваго… Голос Лиама внезапно стал совершенно другим. Произносимые им слова пугающе расплывались, мгновенно теряя свою привычную форму, словно онемевший язык больше отказывался подчиняться командам мозга. «Избави» в один миг превратилось в невнятное «ибаи», а «лукаваго» — в глухое «аваго». Священная молитва, которую этот парень наверняка твердо знал с самого раннего детства, прямо на наших глазах превращалась в бессмысленный, жуткий набор животных звуков, полностью лишенных всякого человеческого смысла. Вера, за которую он так отчаянно держался до самого конца, так и не смогла спасти его от этого ада. Окровавленный нож вошел под левое веко. С точно такой же пугающей легкостью, с точно такой же хирургической точностью. Я смотрела на это зрелище, и внутри меня словно что-то с треском рвалось на части. Страх намертво приковал мое тело к деревянной парте, удушливая тошнота подступала к самому горлу, но где-то глубоко в душе, под плотным слоем ужаса, всё еще теплилась последняя, безумная надежда. Я ведь точно знала, что доктор Тагет Ховед может быть совершенно другим! Я своими глазами видела его добрым, заботливым стариком. И если я прямо сейчас, сию секунду не попытаюсь что-то сделать — Лиам погибнет окончательно. Умрет не только телом, но и той своей человеческой частью, которую еще можно было попытаться спасти. Я резко вскочила со своего места. Ноги практически не слушались, голова кружилась от нехватки кислорода, но я на одном дыхании рванула вниз по ступеням к смотровому стеклу, с силой вцепилась в него пальцами и закричала, полностью срывая голос: — Тагет Ховед!!! Доктор внизу на секунду замер. Окровавленный нож застыл в воздухе в пантиметре от лица парня. — Тагет Ховед, умоляю, остановись! — я со всей дури принялась колотить кулаками по толстому стеклу, прекрасно зная, что оно ни за что не поддастся под моими ударами. — Ты ведь не такой! Ты помнишь меня?! Помнишь, кто ты есть на самом деле?! Остановись, пожалуйста! Ты не должен этого делать! Ты ведь врач! Твой долг — лечить людей! Не калечить и не убивать! Он медленно, со скрипом повернул голову в мою сторону. Наши взгляды встретились сквозь прозрачную стену, и на одну короткую, мучительную долю секунды мне показалось, что я действительно увидела в его глазах того самого прежнего старика. Промелькнула секундная растерянность. Искра узнавания. — Маленькая мисс?.. — его тихий голос сквозь динамики слегка дрогнул. Но в следующую же секунду его безумный взгляд опустился на зажатый в руке нож для колки льда. На крошечный кусочек серого вещества, застрявший на самом кончике лезвия. На свежую кровь, непрерывно выступающую из уголка глаза Лиама. И его лицо мгновенно изменилось. Вся мимолетная человеческая слабость и сомнения без следа исчезли, сменившись холодным, спокойным и глубоким удовлетворением. Хищная, животная сущность — та самая, что на самом деле правила бал в стенах клиники — окончательно победила в нем. Он улыбнулся мне — но вовсе не той теплой улыбкой, которую я так хорошо знала. Совершенно другой, мертвой. Доктор Ховед молча отвернулся от стекла и хладнокровно продолжил операцию. — Вторая лобная доля требует незамедлительного завершения, — ровно и четко произнес он в микрофон. «Хельвед… — в панике подумала я, сползая по стеклу на колени. — Хельвед, господи, пожалуйста… Появись прямо сейчас здесь. Прекрати этот кошмар. Сделай хоть что-нибудь, умоляю тебя!» Но Хельведа в зале не было. Был только безумный Тагет с окровавленным ножом в руке. Только беззащитный Лиам на операционном столе, который больше физически не мог произнести ни единого связного слова. И бледная Бети рядом, которая от шока уже практически не воспринимала реальность — и это, пожалуй, было единственным доступным милосердием в этом проклятом зале. Я стояла на коленях у стекла, отчетливо чувствуя, как последняя надежда заживо умирает во мне. Как тот добрый старик-доктор, которого я знала, навсегда исчезает с лица земли. Движения Ховеда оставались пугающе точными, выверенными, и на его морщинистом лице не отражалось больше абсолютно ничего, кроме глубокой сосредоточенности мастера, увлеченного своим делом. Он вновь повернулся к Лиаму, и нож глубоко вошел во вторую глазницу. — Амбидекстрия, — увлеченно комментировал Тагет, виртуозно работая инструментом, и в его старческом голосе отчетливо слышалось искреннее восхищение — самим собой и своим хирургическим умением. — Данная манипуляция требует от оператора особой, ювелирной тщательности. Нам необходимо разрушить проводящие пути обеих лобных долей полностью. Удивительный, редкий случай. Далеко не каждый день нейрохирургу встречается столь податливый и качественный материал. Он говорил о живом Лиаме как о неодушевленном материале. Как о банальном учебном препарате. Как о каком-то куске плоти, который лежит на его анатомическом столе и отныне не заслуживает даже собственного имени. Я смотрела на это и физически чувствовала, как что-то важное внутри меня с громким треском ломается раз и навсегда. Ломался вовсе не Лиам. Ломалась я сама. Вся моя прежняя детская вера в то, что в этом жестоком мире всегда существует высшая справедливость, что добро рано или поздно побеждает зло, что если ты остаешься хорошим человеком, то с тобой никогда не случится ничего непоправимо плохого… Вся эта вера рушилась прямо сейчас, разлетаясь в мелкие дребезги, словно хрупкое стекло. Словно тонкая кость человеческой глазницы под ударами молотка. Лиам больше не кричал. Он физически не мог этого сделать. Его рот оставался судорожно открыт, из груди изредка выходили глухие, сиплые звуки, но в них больше не было ни капли души. Только животные гласные «а» и «и», только рваные слоги, навсегда потерявшие свой человеческий смысл. — Ну вот и всё, готово, — победоносно объявил Ховед, аккуратно извлекая длинное лезвие ножа наружу и бросая инструмент в металлический лоток. — Речевая функция полностью отсутствует. Проводниковые нарушения когнитивной сферы клинически подтверждены. Операция признана абсолютно успешной. Он неторопливо отложил инструменты в сторону и принялся тщательно вытирать испачканные перчатки марлевой салфеткой. Я неотрывно смотрела на парня на столе и с ужасом понимала, что совершенно не узнаю его. Это был кто угодно, но только не тот веселый, отзывчивый Лиам, который еще несколько дней назад задорно смеялся в коридорах столовой, который смотрел на инвалидную коляску Бети так, будто эта девочка была единственным ярким светом во всем этом подземном аду. Его лицо, некогда красивое, живое, с правильными благородными чертами и ясными глазами, в один миг превратилось в уродливую, пугающую маску. Искаженный судорогой рот, безвольно закатившиеся под веки белки глаз, густая слюна, лениво стекающая по подбородку на грудь… В этом существе больше не осталось ровным счетом ничего от того парня, которого я знала. Я смотрела на него и физически не могла отвести взгляд, хотя каждая секунда этого страшного зрелища намертво врезалась в мою память, словно раскаленное клеймо. Вся его былая мужская красота — та самая, что заставляла Бети густо краснеть каждый раз, когда он проходил мимо её парты — исчезла без следа. Осталась лишь безликая плоть. Бессмысленная, обезображенная, чужая плоть. Это был больше не Лиам. Это был лишь пустой кусок живого мяса, из которого палачи Системы только что насильно вынули человеческую душу, но милостиво оставили биологически дышать. И я точно знала, что это искалеченное лицо отныне будет сниться мне в кошмарах до самого конца моих дней. — Фредерик, подкати инвалидное кресло, — сухо распорядился Тагет, и его голос снова стал будничным и спокойным, как у ремесленника после удачно завершенного трудового дня. — Пациент останется жив, как я и обещал нашей дорогой Бети. Моя авторская методика, должен скромно заметить, позволяет в полной мере сохранить все базовые жизненные функции организма при абсолютном, тотальном отсутствии высшей нервной деятельности. Двадцать лет непрерывной практики, и я довел это искусство лоботомии до абсолютного совершенства. Фредерик медленно отошел от операционного стола. Я видела со спины его плечи, которые больше почему-то не дрожали. Парень послушно подкатил кресло, и все его движения отныне были пугающе механическими, точными, словно у заводной куклы. Он принципиально не смотрел на распластанного Лиама. Не смотрел на меня сквозь стекло. Не смотрел вообще ни на кого в этом зале. Он стал одним из них. Окончательно и бесповоротно. Прямо сейчас, на моих глазах. Доктор Ховед неторопливо повернулся лицом к смотровому стеклу, за которым послушно сидели мы все. Его холодные глаза торжествующе скользнули по притихшему залу, по нашим застывшим от ужаса лицам, и он удовлетворенно, самодовольно улыбнулся — как истинный мастер, только что успешно завершивший филигранную и сложную работу. — Наша демонстрационная операция завершена с полным успехом, — громко произнес он, и его старческий голос был буквально пропитан триумфом. — Искренне надеюсь, молодые люди, что вы по достоинству оценили увиденное. Орбитальная лоботомия — это не просто хирургия, это чистое, высшее искусство контроля над разумом. И я несказанно рад, что смог лично продемонстрировать его вам сегодня. Ни один человек в аудитории не двинулся с места. Мы все сидели на своих скамьях как прикованные, парализованные страхом, безмолвно глядя на то, что еще минуту назад было Лиамом, и на Фредерика, который механически перекладывал обмякшее живое тело в инвалидное кресло. Я медленно опустилась на колени перед Бети. Девочка сидела неподвижно, с плотно закрытыми глазами, и я даже не знала — в сознании она еще находится или уже провалилась в спасительный обморок. Я изо всех сил приникла к её телу, пытаясь собой загородить ей весь обзор на смотровое стекло, на то страшное, что осталось на операционном столе, на весь этот проклятый зал. — Бети… — тихо, дрожащим голосом позвала я её. — Бети, очнись, пожалуйста. Умоляю тебя, посмотри на меня. Девочка судорожно, глубоко вздохнула. Её глаза резко распахнулись, и я отчаянно попыталась закрыть ей лицо своими ладонями, но было уже слишком поздно — она успела увидеть. Увидела Лиама. Увидела то страшное, бездушное существо, в которое его превратил нож доктора. И Бети закричала. Этот звук был настолько ужасным, что я не сразу узнала его. Это был крик не человеческого существа — дикий, первобытный, животный плач раненого зверя. Она со всей дури рванулась вперед к смотровому стеклу, но я в последнюю секунду успела намертво перехватить её за плечи. Девочка яростно билась в моих руках, и её маленькие кулаки с размаху раз за разом врезались мне в грудь, в плечи, в лицо. Но я не отпускала её. Я покорно принимала все её удары, упрямо продолжая загораживать собой обзор на стекло, на парты, на весь зал — на всё то, обо что она могла в припадке безумия покалечиться. — Бети, остановись! Пожалуйста, прекрати! — из последних сил крикнула я ей в самое ухо, когда её очередной кулак с силой пришелся мне прямо в левую скулу. — Не надо, прошу тебя! Но она совершенно не слышала меня. Она исступленно била меня, в слепоте не видя и не понимая, кого именно сейчас колотит. А я упрямо держала её, отчетливо чувствуя, как её острые ногти до крови впиваются в кожу моих рук, как её яростные удары с каждой секундой становятся всё слабее и слабее, как она окончательно выдыхается физически, но ментально всё еще отказывается сдаваться. — Фредерик, проследи лично, дабы пациента незамедлительно доставили в его палату, — донесся из динамиков ровный голос Ховеда. — Послеоперационный уход за ним совершенно стандартный: искусственное кормление через назогастральный зонд, своевременная гигиена, профилактика пролежней. Он будет жить еще очень и очень долго, это я вам твердо гарантирую. В секунду, когда Фредерик наконец вывез безвольное тело Лиама из операционной, Бети в моих руках мгновенно затихла. Её искусанные руки бессильно упали вдоль туловища, и она осталась стоять, лишь тяжело опираясь на меня всем своим весом и неотрывно глядя в серую пустоту перед собой. Я крепко, бережно обняла её за талию. Она мне ничего не ответила. Доктор Тагет Ховед неторопливо вышел из-за операционного стола. Он лениво вытирал свои испачканные руки старой ветошью, и на его сморщенном лице по-прежнему читалось выражение глубокого, сытого удовлетворения. Аккуратно собрав свои инструменты в саквояж, он направился к выходу из нижнего яруса. На самом пороге он на секунду обернулся, в последний раз посмотрел на нас через толщу смотрового стекла, и его холодные глаза на мгновение остановились на мне. — Всего вам доброго, дети, — негромко произнес он, и в его динамическом голосе послышалось ровно то же самое показное тепло, с которым он еще недавно ласково называл меня в палате своей маленькой мисс. Он вышел за дверь. Тяжелая створка за его спиной с глухим щелчком закрылась. Я продолжала неподвижно стоять на первом ряду, крепко обнимая безмолвную Бети, и неотрывно смотрела на опустевший хирургический стол внизу. На то самое место, где еще несколько минут назад находился живой, любящий Лиам. И в этот момент я отчаянно думала о Хельведе. О том, как он всегда, абсолютно всегда парадоксальным образом появлялся рядом, стоило мне только оказаться в смертельной беде. Я наивно думала, что он всемогущ. Что он придет всегда, стоит мне только мысленно позвать его. Что он — мой единственный истинный защитник в этом проклятом мире. Но сейчас, в этот самый страшный миг, его здесь не было. И до меня наконец дошло: как бы сильно я ни надеялась на чудо, Хельвед не будет находиться рядом со мной вечно. Он не мой сказочный прекрасный принц. Он — всего лишь один из безжалостных надзирателей этой клиники. И несчастному Лиаму теперь уже абсолютно ничто на свете не могло помочь. А я… я продолжала стоять здесь — живая, целая, невредимая — и с ужасом понимала: во всем случившемся есть и моя огромная, несмываемая вина. Уже позже, оказавшись в пустынном холодном коридоре по пути в блок, я бессильно прислонилась спиной к стене, и меня с силой вырвало прямо на бетонный пол. Горькой желчью, слизью — всем тем, что еще оставалось во мне человеческого. Бети безмолвно стояла рядом, неотрывно смотрела на меня своими пустыми, мертвыми глазами, и я отчетливо понимала, что её сознание отныне никогда больше не вернется назад. Не сегодня. И, может быть, уже вообще никогда в этой жизни. Я снова и снова думала о Хельведе. О том, как он сурово предупреждал меня с самого первого дня. О том, как я, глупая и наивная, упрямо отказывалась его слушать. О том, что он, черт возьми, был единственным человеком во всей этой проклятой Системе, кто всегда говорил мне чистую правду — даже когда эта самая правда была до безумия страшной и жестокой. «Где же ты сейчас?.. — обреченно спросила я его мысленно, глотая слезы. — Почему, почему тебя не было рядом, когда ты был так нужен?!» Но никакого ответа из темноты не последовало. Вокруг меня был лишь холодный подземный коридор, удушливый запах рвоты и свежей крови, и сломленная Бети, которая ментально больше не была со мной. Я была беспросветно, глупо слепа. И Лиам прямо сейчас заплатил своей человеческой жизнью за мою слепоту. А молодой Фредерик — заплатил за неё своей бессмертной душой.