Глава 23

После того как Лиама увели из операционной, истерика Бетти вспыхнула с новой силой. Она отчаянно бросилась за ним, и, к моему удивлению, никто из охраны её не остановил. Естественно, я побежала следом. Гуннар шёл позади, держась на расстоянии и не пытаясь к нам прикоснуться. А вот Ульф, которому Фредерик в последний момент передал управление, церемониться не стал. Грубо заталкивая каталку с Лиамом в палату, он отшвыривал несчастную девушку, словно назойливую дворнягу. Сперва в ход пошли руки — его хватка оставляла багровые синяки на её тонких запястьях. Когда же Бетти, захлебываясь слезами, повалилась на пол, он пустил в ход ноги: тяжелая подошва безжалостно топтала её пальцы. Но даже сквозь боль она из последних сил цеплялась за спицы и ободья колес. Во время этой тряски голова Лиама неестественно мотнулась в сторону девушки. Вот только в его остекленевшем, лишённом сознания взгляде не было и капли узнавания. Когда костяшки Бетти превратились в кровавое месиво, а пальцы окончательно разжались, Ульф с грохотом захлопнул дверь. Панель заблокировалась по отпечатку пальца надзирателя — войти внутрь стало невозможно. Рыжие волосы, мокрые от пота, слёз и крови, разметались по полу вокруг бледного лица Бетти. В этот миг её пустые глаза ничем не отличались от глаз Лиама. Она ничего не видела вокруг и не желала никого слушать. В последний раз обессиленно ударив кулачком по глухому металлу, она кое-как поднялась. Сначала покачиваясь, но с каждым шагом обретая глупую, отчаянную уверенность, Бетти рванула в противоположную сторону коридора. — Бетти! Бетти, постой!.. Эта безумная погоня продолжилась. Гуннар со вздохом двинулся за нами. Я нагнала её возле нашей жилой комнаты. Пыталась перехватить за руку, но вовремя отдернула пальцы, вспомнив, в каком жутком состоянии её ладони. Вместо этого я мягко опустила ладонь ей на плечо и развернула к себе. Бетти резко огрызнулась, сорвавшись на крик: — Не прикасайся ко мне! Это всё из-за тебя! Какая же ты эгоистка, думаешь только о себе, а страдают другие! — Я не хотела… — надломленным, севшим голосом попыталась возразить я, но оправдания были бессмысленны. Сбросив мою руку, она скрылась в комнате, дверь которой, как назло, оказалась не заблокирована. Этот человек и эта дверь теперь стали для меня недоступны. Сзади бесшумно вырос Гуннар. Он коротко кивнул на запертую дверь, из-за которой доносились приглушенные рыдания, яростные крики и глухие удары. — Открыть тебе? — Нет. Сейчас это ничего не даст. Пусть перегорит. Проследи только, чтобы она не покалечила себя окончательно. Гуннар недоверчиво покосился на меня. — А сама куда направляешься? — Проведаю кое-кого. Не беспокойся, глупостей не натворю. Оценив холодную решимость на моём лице, он отступил. Я медленно побрела по коридору. Мысли путались, сменяясь звенящей пустотой в черепной коробке. «Надо найти Хельведа, но я даже не представляю, где находится его спальня». Меня душили страх, обида и глухая тоска. Джагер по крупицам отнимал всё, что я только-только успела обрести. Навалилась тяжёлая апатия; опустив голову, я бездумно плутала по монотонным, одинаковым лабиринтам, пока моя макушка мягко не врезалась в чью-то широкую грудь, а носки ботинок не упёрлись в чужую обувь. Предо мной стоял полуобнажённый Хельвед. Одной рукой он придерживал вздымающуюся, свежеперебинтованную грудь, однако плотные слои марли не могли скрыть идеальные кубики его пресса и мощный рельеф рук. По коридору гулял сквозняк, здесь вообще было довольно студёно. — Ты почему бродишь в таком виде? И без того покалечен, так ещё и простудиться хочешь? — на автомате отчитала я его, и вся моя прострация мгновенно улетучилась, уступив место включившемуся режиму «мамочки». — А ты что здесь делаешь? — не менее удивлённо отозвался Ёкай, слегка тяжело дыша. Видимо, каждое слово давалось ему с трудом из-за травмы. — Тебя искала. — Зачем? — Поговорить надо, — между нами повисла неловкая пауза. — Так откуда ты идёшь? — Из медпункта, делали перевязку. Иди за мной. Медленной, слегка шаткой походкой он направился к лифту. А я послушно засеменила следом, поймав себя на том, что откровенно залипаю на его мощную, широкоплечую спину. Щёки мгновенно обдало жаром, адреналин от недавних потрясений снова ударил в голову. Распахнув массивную дверь, Хельвед пропустил меня внутрь своего жилища. — Обалдеть… — выдохнула я, заворожённо озираясь по сторонам. Если бы существовали пространственные телепорты, позволяющие из серого тюремного блока шагнуть в совершенно иную реальность, я бы хотела оказаться именно здесь. Вся мебель, отделка стен и потолок были выдержаны в строгих, брутальных серо-чёрных тонах — эталон мужской берлоги. По центру высился камин из тёмного мрамора с массивным дымоходом; судя по окутывающему комнату теплу и тлеющим углям, он был настоящим. Напротив располагалась двуспальная кровать с мягким изголовьем из дорогой чёрной кожи. На ней аккуратными рядами покоились декоративные подушки, разложенные поверх фактурного пледа крупной вязки пастельно-серого оттенка. По обе стороны высились низкие прикроватные тумбы со светильниками, стилизованными под керосиновые фонари грубой ковки. По левой стене тянулся массивный дубовый стол, к которому примыкали узкие книжные шкафы, доверху забитые старинными фолиантами с благородными корешками и золотым тиснением. У единственного окна плотными складками были подвязаны портьеры из тяжелого габардина, а под ними уютно устроилась удлинённая софа с изящными резными подлокотниками. Пол устилал огромный ковёр из волчьих шкур — цельное полотно, искусно сшитое из пяти крупных туш. Справа от двери высился мольберт. Рядом аккуратно лежали кусочки угля, графита и пастели, а на самом холсте красовался невероятно детализированный, живой пейзаж какого-то европейского города. Чуть выше мольберта на равном удалении друг от друга висели четыре репродукции: «Падший ангел» Александра Кабанеля, «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи, «Карта Ада» Сандро Боттичелли и «Дикая охота» Петера Николая Арбо. Возле книжного шкафа едва угадывались очертания встроенных дверей, мастерски замаскированных под текстуру обоев. Одна из них была слегка приоткрыта, обнажая зев гардеробной, на полу которой хаотично громоздились спортивные снаряды: блины, гири и тяжелые гантели. Вторая дверь, судя по логике планировки, вела в санузел. Настоящая мастер-спальня! Но когда я перевела взгляд чуть глубже, за вешалки в гардеробной, сквозь узкую щель зловеще блеснул металл: там прятался вход в личную оружейную. — Вот это у тебя хоромы! — я восхищённо обвела пространство рукой. — Я-то думала, здесь у всех одинаковые стерильные комнаты-камеры, а тут целый замок. — Ничего удивительного, я живу здесь с четырнадцати лет, — обыденным, слегка скучающим тоном отозвался демон. Я резко обернулась: — То есть у тебя вообще нет дома? Прям совсем-совсем? — Угу, — мужчина явно почувствовал укол неловкости и, спрятав руки в карманы брюк, направился к кровати. Было видно, что он смертельно устал. Я решила не донимать его расспросами. По крайней мере, пока. — Могу я здесь всё осмотреть? — с хитрой улыбкой поинтересовалась я. Плюхнувшись на матрас, Хельвед лишь слабо махнул ладонью в знак согласия. Меня так сильно будоражила эта резкая смена обстановки, что, едва сдерживая детский восторг, я чуть ли не вприпрыжку направилась к книжным полкам. Литература всегда выдаёт истинное нутро своего хозяина. Я принялась негромко читать названия на корешках: — Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра», сборник трагедий Шекспира, Данте Алигьери «Божественная комедия», Эдгар Аллан По, Майн Рид «Всадник без головы», Виктор Гюго «Собор Парижской Богоматери», Брэм Стокер «Дракула», Гёте «Фауст»… Можно было не продолжать. Смакуя его литературный вкус, я мысленно сравнивала характер Хельведа с глотком крепкого, выдержанного коньяка — обжигающий, с глубокой горчинкой и едва уловимым шоколадным послевкусием. Теперь в моём сознании его образ складывался из вполне чётких определений: глубокий, высокоинтеллектуальный, меланхоличный, по-своему порочно-романтичный, страстный, но при этом пугающе независимый и противоречивый. Мой взгляд скользнул в сторону гардеробной. И, безусловно, смертельно опасный… Отогнав лишние мысли, я упорхнула к мольберту. Бережно перебирая угольные наброски, спросила: — Сам придумал эту архитектуру? — Нет, — лениво отозвался он с кровати. — Это реальные церкви, замки и дворцы в Германии. Моя мать жила там несколько лет. — Невероятно красиво. Правда. У тебя настоящий талант. — Спасибо, — негромко, даже как-то скромно произнёс Хельвед, слегка прикрывая прорези маски ладонью. Было очевидно, что ему безумно хочется её снять. Я аккуратно прилегла рядом с ним. Он занимал колоссально много места на матрасе, но моего миниатюрного телосложения вполне хватило, чтобы свернуться уютным калачиком на самом краю. Было страшно даже громко дышать — настолько интимной оказалась эта близость. Постепенно, вслушиваясь в его размеренные, глубокие вдохи, я поймала себя на том, что начинаю дышать с ним в унисон. Рука сама собой, повинуясь какому-то неосознанному порыву, потянулась к его чёрной маске. В этот миг я прекрасно поняла Кристину Даэ, когда та не удержалась и сорвала маску с Призрака Оперы. Мне отчаянно хотелось совершить то же самое. Подцепив пальцами плотный край у самого подбородка, я потянула его вверх. Хельвед среагировал молниеносно, перехватив мою кисть. От резкого движения его раненое плечо прошила вспышка боли; он глухо застонал, но хватку не ослабил, лишь крепче сжал мою ладонь. — Ты мне доверяешь? — тихо спросила я. — Доверяю. Но не настолько, чтобы сорвать покровы, — медленно, бережно ёкай переместил мою ладонь себе на грудь, прямо поверх бьющегося сердца, по-прежнему удерживая мои пальцы в своих. — С твоим лицом что-то не так? Внешность ведь не главное… — Давай прекратим этот разговор, — сухо отрезал он и отвернулся. Неподвижность быстро утомила меня. Нарушая тишину, я принялась едва заметно шевелить пальцами, лаская подушечками марлевую ткань повязки и горячую кожу вокруг неё. Шаловливые ноготки скользнули под край бинта, пробираясь ближе к его разгорячённому телу. Хельвед резко замер, перестав дышать. Я тут же заволновалась: — Тебе неприятно? Больно? Он отрицательно мотнул головой. Из-под чёрных ремней маски и растрёпанных прядей волос показались густо покрасневшие кончики его ушей. — Да у тебя температура! — я свободной рукой обхватила его лицо, прижимаясь тыльной стороной ладони к его широкой скуле (лоб полностью закрывала кожа маски). — Ты весь горишь! Тебе что, опять запретили принимать нормальные обезболивающие? Я убью этого ублюдка Тагета, точно убью! — Успокойся, — жестко оборвал он меня и поспешно отвёл голову. Я замолчала, тупо уставившись в потолок. Всё происходящее казалось диким, в корне неправильным. Из-за меня только что хладнокровно замучили невинного человека; я бросила свою единственную подругу и соседку в момент её самого страшного горя, и при всём этом как ни в чём не бывало лежу в одной постели с палачом моих собственных родителей. Одинокая, горькая слеза скатилась по моему виску, исчезая в волосах. — Зачем ты так поступил с ними? — тихо сорвалось с моих губ. Услышав надломленную, чужую интонацию, которая никак не вязалась с нашей недавней кокетливой пикировкой, Хельвед мгновенно понял, о ком речь. — У меня не было выбора… — Выбор есть всегда! — упрямо возразила я, чувствуя, как внутри закипает протест. — Какая банальная, пустая фраза, тебе не кажется? — Хельвед горько усмехнулся. — Разве у тебя самой есть выбор? Здесь, сейчас, в этих стенах? Что ты реально можешь сделать, Эмма? — Многое. — О как. Ну давай, перечисли. — Я могу убить тебя. — Крайне сомнительно, — хмыкнул он. — А могу убить себя. Намного более вероятный исход, правда? Демон со свистом втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. Его голос опустился до утробного, угрожающего рыка: — Не смей даже думать об этом. — Это ещё почему? Это ведь так просто. Раз — и всё. И тебе больше не придётся нянчиться с такой дурой, как я. Сколько свободного времени сразу появится… — Перестань нести эту чушь! — по-настоящему разозлился он. — А что я говорю не так? — я резко рванулась, намереваясь подняться с постели. Мужчина, превозмогая боль в раненом плече, напряг мышцы и в долю секунды перекрыл мне все пути к отступлению. Он навис надо мной массивной скалой, уперевшись руками в матрас по обе стороны от моей головы. — Ты что творишь? — выдохнула я. — В таких обстоятельствах твой глупый мозг точно усвоит информацию. — Ну и что же такого жизненно важного я должна запомнить? — со скепсисом спросила я, хотя от его пугающей близости язык едва ворочался во рту. Он приблизился к самому моему уху: — Ты. Мне. Нужна. Мне показалось, что мир вокруг оглох, а эти слова — лишь плод моей воспалённой фантазии. Губы Хельведа за маской были не видны, но этот низкий, вибрирующий шёпот прошил меня насквозь. Стук сердца — моего или его, из-за бешеного расстояния между нами было уже не разобрать — грохотал в ушах набатом. Близость… Опасная, одурманивающая близость. Произошёл мощный выброс дофамина, и у меня окончательно сорвало крышу. С губ сорвался дерзкий вызов: — Тогда докажи это. Мой прямой, уверенный взгляд, направленный в тёмные прорези его маски, возымел мгновенный эффект. Медленно, дразняще приподнимаясь, мужчина заставил меня судорожно сглотнуть: перекатывающиеся жгуты мышц на его руках, резко очерченные ключицы и мощная грудная клетка, которая своими масштабами могла легко поспорить с моим третьим размером груди. «Твою мать, у него даже кубики пресса идеально симметричные…» — Закрой глаза, — приказал Хельвед бархатным, низким голосом. — Не задавай лишних вопросов. Просто доверься мне. Меня накрыла волна трепета. Голос разума трусливо замолк, уступая место чистому, безропотному ожиданию. Я покорно опустила веки, даже не пытаясь подглядывать, чтобы не разрушить этот тонкий, как хрусталь, момент. Темнота обволакивала, ресницы мелко дрожали от смеси дикого страха и порочного желания. Слух обострился до предела: по шорохам одежды и его тяжелому дыханию я пыталась угадать каждый следующий шаг. Внезапно тёплый поток воздуха обдал моё лицо. Я зажмурилась ещё сильнее. Хельвед был неприлично близко. — Не двигайся, пока не испросил Я милости молитвами своими… — негромко продекламировал он. — Что?.. — растерялась я, не успев осознать, к чему здесь строчки из Шекспира, как вдруг моё лицо накрыло плотным, прохладным материалом. Его маской?! Быстро отрегулировав кожаные ремешки на моем затылке, он отстранился и властно скомандовал: — Ну вот, теперь я прегрешенье смыл. Открой глаза. Я подчинилась. Мои ресницы задели внутреннюю обивку маски и плотную сетчатую ткань — ту самую, сквозь которую Хельвед прекрасно видел мир, но я почему-то оказалась в абсолютной темноте. Почувствовав моё немое замешательство, он тихо, низко усмехнулся. Подцепив пальцем мой подбородок, он слегка покрутил мою голову из стороны в сторону: — Твоя головка слишком миниатюрная для моей маски, — пояснил он, и его дыхание опалило мне шею. — Расстояние между глазами не совпадает с прорезями, поэтому ты ничего не видишь. Но тебе это и не нужно, — наклонившись к самому уху, он выдохнул: — Просто чувствуй. Он перехватил мою ладонь — на этот раз невероятно нежно, без капли прежней грубости — и медленно повёл мои пальцы по своему лицу. «Боже, это так странно… Но мне чертовски нравится. Он открылся мне. Пусть через слепое, чисто осязательное восприятие, но открылся». Его лицо под моими пальцами ощущалось как неизведанная, опасная территория. Весь огромный мир сузился до кончиков моих пальцев, скользящих по его обнажённой коже. Колючая жесткая щетина приятно щекотала подушечки. Прямой, крупный волевой нос, словно высеченный из куска скалы, увёл мою руку к скулам — острым, выразительным, таящим в себе какую-то хищную, порочную красоту. Сердце в моей груди колотилось как безумная, пойманная в силки птица. Хельвед перехватил мою руку чуть выше; я почувствовала по движению воздуха, что ему пришлось опуститься передо мной на колени. Мои пальцы запутались в его волосах. Они оказались удивительно шелковистыми и слегка вьющимися — мягкими, как у ребёнка. Это никак не вязалось с образом безжалостного демона, которого я так отчаянно пыталась в нём видеть. Длинные, пушистые ресницы — как вообще у мужчины могут быть такие? — трепетали под моими осторожными касаниями, будто Хельвед сам боялся спугнуть эту хрупкую, интимную связь. Густые, размашистые брови изгибались крыльями ворона над его закрытыми глазами. Я кожей ощущала его горячее, рваное дыхание. И, наконец… его губы. Я искренне ненавидела себя за то, как неистово хотела их коснуться. Пальцы предательски дрожали, когда я очертила их контур. Они оказались на удивление пухлыми, горячими и сумасшедше чувственными. Спустившись по щетине ниже, к шее, я нащупала твердый бугорок адамова яблока, который судорожно пульсировал в такт его сердцу. И моему тоже. Почему всё так бешено взрывалось внутри? Это было запретно, греховно, безумно — но до дрожи в коленях интересно. Разгадать его нутро. Понять. Ощутить каждой клеточкой. Это была чистая игра с огнём, и я прекрасно знала, что сгорю дотла, но остановиться уже не могла. Это касание давно переросло обычное любопытство. Это был вызов судьбе. Окончательно распалившись, я без его подсказки скользнула ладонью ниже, намереваясь забраться под марлевую повязку на груди. Но Хельвед резко перехватил мою руку. — Достаточно, — хрипло выдохнул он. Только сейчас я осознала, насколько тяжело и часто он дышит. — Закрой глаза. Толком не понимая, где именно я переступила черту, я послушно зажмурилась и позволила ему снять с меня тяжелую маску. Она тут же вернулась к своему законному владельцу, заперев его лицо от меня на все возможные замки. — Готово, — негромко сообщил он, поправляя кожаные ремни. Кое-как проморгавшись и привыкая к яркому свету комнаты, я задумчиво произнесла: — У тебя нет никаких изъянов. — Ошибаешься, — Хельвед тихо, бархатно рассмеялся. — Я сейчас не про твой чудовищный характер и поступки. Я была уверена, что ты прячешь лицо из-за какой-то жуткой патологии: ожогов, деформаций или шрамов. Но судя по тому, что я сейчас «увидела» пальцами… ты чертовски красив. — Ну, спасибо за комплимент, — горделиво пропел он, с довольной усмешкой откидываясь назад на подушки. Адреналин бурлил в венах, и я решила продолжить эту опасную игру, пока Хельвед был расслаблен. Подвинувшись к нему ближе и устроившись в позе лотоса, я принялась в открытую, без зазрения совести разглядывать его торс, подмечая новые детали. Первым делом в глаза бросился причудливый шрам, напоминающий очертания многолучевой звезды или снежинки. Он бледнел справа, прямо возле наружной косой мышцы живота. Осторожно обведя контур шрама подушечкой указательного пальца, я тихо спросила: — Откуда это? Не поднимая головы и не шевелясь, Хельвед лишь по моему прикосновению мгновенно понял, о чём речь. — В коттеджном посёлке, где прошло моё детство, между домами были обустроены спортивные площадки. От проезжей части их отделяла густая стена кустарника с огромными острыми шипами. Они вечно дырявили наши футбольные мячи, зато эффективно защищали припаркованные машины. Одним летом я в очередной раз полез в эти дебри за улетевшим мячом. Раздвигая колючие ветки и царапая руки до крови, я вдруг наткнулся в самой гуще на новорождённого, кем-то брошенного котёнка. Этот крошечный пищащий комок буквально растопил мне сердце. Родители терпеть не могли животных, так что взять его в дом я не мог. Пришлось оборудовать ему жилище прямо там: я притащил из сарая большую коробку, старое одеяло, соорудил миски из пластиковых крышек. Первое время выкармливал его молоком из шприца, прибегал по нескольку раз в день, наблюдал, как он растёт. Хельвед на мгновение замолчал, его грудь тяжело вздохнула. — На пятую неделю меня посреди ночи разбудил жуткий крик. Настоящий плач, будто резали маленького ребёнка — так пронзительно и отчаянно. Я понимал, что младенцев в округе нет, а значит, кричал мой Малыш. Как был, в одних шортах и босиком, я вылетел во двор. Котёнок забился на ветку дерева метрах в трёх от земли и буквально исходил ором. Одного глаза у него уже не было, лапкой он отчаянно прижимал к коре кусок мяса, который я принёс ему вечером, а прямо перед ним сидел огромный жирный ворон, превосходящий его размерами раза в три, и хладнокровно доклёвывал остатки его глазницы... Я невольно ахнула, а Хельвед продолжил: — Судя по всему, мелкий храбро сцепился с птицей за свою еду. И ворон отступать не собирался. Я бросился на дерево, полез по веткам вверх, чтобы спасти этого дурака. Птица в итоге улетела, прихватив мясо, но меня волновал только котёнок. Тот был в полнейшем ужасе, намертво вцепился когтями в ствол и, когда я попытался его оторвать, обезумев от боли, исполосовал мне руки и лицо. В итоге я потерял равновесие и сорвался с трёхметровой высоты вниз. Успел в падении сгруппироваться, намертво закрыв котёнка своим телом, но приземлился прямиком на живот, подставившись под острый сухой сучок на земле. Он провёл ладонью по животу. — Окровавленный, с распоротым животом и покалеченным котом на руках, я поплёлся сдаваться домой. Мать меня тогда знатно отчитала, сама же обработала рану и зашила. Зашила, как умела, не идеально — отсюда и эти стянутые к центру края в форме звезды. А с Малышом пришлось попрощаться. Нет, он не умер. Мать позвонила своей знакомой, хозяйке ветеринарной клиники, и та забрала его на лечение. Через неделю она привезла его показать: он заметно подрос, пустую глазницу закрывал специальный медицинский пластырь, но главное — он был жив, здоров и попал в действительно хорошие руки. — Какое счастье, что всё так обошлось, — выдохнула я, чувствуя, как внутри расплывается странное тепло, и плавно переместила пальцы на длинный продольный шрам чуть выше рёбер, идущий ближе к правой стороне груди. — А этот откуда? Выглядит по-настоящему жутко. — Попытка ликвидации, — глухо отозвался демон. — Когда я только попал в Джагер и начал стремительно подниматься по местной иерархии, подминая под себя старых авторитетов, меня пытались резать с завидной регулярностью. Ривен тогда стал моим первым наставником, именно он обучал меня законам выживания в этом дерьме. — Ривен? Тот самый, которого я знаю? — удивилась я. — Да, он, — в голосе Хельведа прорезалась затаённая грусть. — Первое время мы были неразлучны. Он лично перехватил руку ублюдка, который целился мне ножом прямо в сердце, отбил выпад, из-за чего лезвие не вошло вглубь, а лишь распороло кожу по касательной. Мы вместе стояли в спаррингах, вместе держали оборону против натиска Джеркера-младшего. — Я даже подумать не могла, что вы когда-то были настолько близки… — Всё изменилось после гибели его подопечной, — сухо обронил Хельвед. «Да, я знаю эту мрачную историю». — Но почему вы отдалились? Неужели в этом была твоя вина? — Доля моей вины там есть, — признал он. — Когда над ним устроили судилище, я не стал до конца отстаивать позицию друга. Прогнулся под Вершителей, которые всеми силами заминали конфликт с влиятельным отцом Эриксона. Ривен этого не простил: замкнулся в себе, ушёл в тень и стал волком-одиночкой. Впрочем, для меня это тоже стало уроком — любые привязанности в нашем мире смертельно опасны. Полная автономия сделала меня только сильнее. «Опять завёл свою пластинку про безопасность одиночества, а сам при всём этом податливо лежит со мной на одной кровати». — Ну а этот откуда? — с вызывающей улыбкой спросила я, плавно опустив ладонь на самую границу резинки его домашних штанов, где на самом деле кожа была абсолютно гладкой и чистой. Хельвед от такой наглости резко приподнялся на локтях, вскинув голову. — Какой ещё шрам? — он в упор уставился на мою ладонь. Хельвед Я замер, боясь сделать даже вдох, лишь взгляд под маской стал тяжелым, свинцовым, готовым прожечь девчонку насквозь. Её ладонь лежала на самой грани дозволенного — там, где плотная ткань штанов едва удерживалась на бёдрах. Эта невинная провокация мгновенно высекла внутри меня сноп искр, но я изо всех сил подавил дикий порыв. Медленно, с нажимом накрыл её хрупкие пальцы своей широкой ладонью, ещё плотнее прижимая их к своему горячему животу. Дыхание стоило колоссальных усилий, я заставил своё тело расслабленно откинуться на простыни, хотя бешеное напряжение мышц выдавало внутреннюю бурю. — Нет там никакого шрама, — пробормотал я томно, и мой голос прозвучал как дорогой бархат, утыканный острыми шипами. Пальцы медленно скользнули по тонкому запястью Эммы, удерживая её на месте, но не форсируя события. — Ты что, осознанно проверяешь мою выдержку, девочка? Лежи спокойно… Но вопреки моим предостережениям, её ладонь двинулась выше. Острые ноготки принялись дразняще очерчивать рельеф пресса, посылая по моему телу волны обжигающего жара и колких мурашек. Я рвано выдохнул сквозь прорези маски. Эти лёгкие, почти неощутимые царапины мгновенно отозвались тугой, тянущей пульсацией внизу живота, где ткань брюк уже натянулась до предела. Я пересилил себя, не двинулся с места, лишь до предела напряг кубики пресса под её ладонью. — Нежнее… — прошептал хрипло, с явной хрипотцой, подушечкой большого пальца лаская внутреннюю сторону её запястья, прямо там, где испуганно колотился девичий пульс. Я лежал неподвижно, словно хищник в засаде, боясь спугнуть эту безумную дичь. — Ты хоть понимаешь, насколько опасно вести такие игры в моей спальне? Что ты планируешь делать дальше? Может, наконец, расскажешь о своих шрамах… или хочешь, чтобы я сам их нашёл? — Ты сам отлично приложил руку к созданию моих шрамов. Ты и Джагер. А знаешь, где скрывается самый глубокий, незаживающий рубец? — Эмма с неожиданной силой перехватила мою ладонь и резко прижала её к своей груди, прямо напротив безумно стучащего сердца. Её слова полоснули по живому, как отточенный клинок, но я не подал виду — лишь пальцы на её запястье сжались чуть крепче. Моя ладонь скользнула по нежной, открытой коже к её груди, куда она сама её направила. Плотная маска надёжно скрывала моё лицо, но глаза под ней горели диким, первобытным огнём. Я был уверен, она кожей чувствует этот коктейль из ярости, жажды мести и проклятой, удушающей нежности, что выжигала мне внутренности. Её сердце колотилось под моими пальцами — упрямое, живое. — Этот шрам… он принадлежит мне, — выдохнул я низко, интимно. Мой большой палец принялся медленно, дразняще обводить округлый контур её груди поверх тонкой ткани одежды, не переходя черту, но балансируя на грани. — Тебе причинили много боли, но ты здесь, ты жива, дышишь и так откровенно дразнишь меня. Неужели ты так сильно жаждешь мести? «Или ты хочешь, чтобы я стал тем, кто залечит твои раны?» — безумная мысль промелькнула в голове. — Скажи мне правду, Эмма. Что сейчас в твоём сердце? Она на мгновение замерла, словно действительно прислушиваясь к внутреннему голосу. Спустя несколько мучительных, долгих секунд она нахмурилась и тихо, твердо отрезала: — Месть. В моём сердце только месть. Я видел, как мелко дрожит её тело, внутри неё явно шла жестокая ментальная борьба, но раз она сделала свой выбор — я был не вправе её судить. Эти слова повисли в полумраке комнаты тяжёлым, хлёстким ударом, но я не убрал ладонь с её груди — наоборот, замер, впитывая её сумасшедший ритм и жар девичьего тела. Мои глаза под маской опасно сузились, а губы тронула хищная, тёмная усмешка. — Месть? — переспросил я утробно, и мой голос завибрировал низким раскатом грома. Мои пальцы властно, но аккуратно сжали её грудь — не причиняя боли, но заставляя её судорожно вздохнуть от новой волны дрожи. — Отличный ответ. Но в этих стенах у мести исключительно вкус дикого желания. Ты пробралась сюда тайком, ты ласкаешь меня… Так продолжай, или всё это был дешёвый блеф? Что именно шепчет тебе твоя месть сейчас, когда моя рука лежит на твоём сердце? — Месть шепчет мне задушить тебя, — она зло, по-кошачьи оскалилась, но тут же замялась, и её голос упал до едва различимого шёпота: — А вот сердце… в нём теплится глупая надежда, что ты не тот монстр, каким кажешься. Эти слова укололи под дых, разжигая внутри настоящий шторм. Месть и надежда — смертоносный яд и чистый нектар в одном флаконе. Я продолжал лежать неподвижно, кожаная маска приятно холодила лицо, но губы под ней кривились в порочной улыбке. — Задушить меня? Что ж, попробуй, — прошептал я властно, перехватив её руку и силой увлекая её вниз, к своему прессу, где под её острыми ноготками сталью налились мускулы. — А надежда… она шепчет мне ровно то же самое. Я могу быть хорошим. Исключительно для тебя. Но сперва докажи, что твоё сердце не врёт. Опустись ниже и поцелуй этот «шрам»… или струсила? В её глазах на мгновение мелькнул дикий страх. Пальцы судорожно сжали покрывало, но… Эмма решила пойти ва-банк. К моему полнейшему изумлению, девчонка медленно сползла по матрасу вниз. Она принялась осыпать короткими, обжигающими поцелуями мой живот, касаясь губами каждого кубика пресса, подбираясь к самому краю домашних брюк. Этот её спуск ощущался как удар чистой молнии. Маска не могла скрыть моих расширенных от шока глаз; дыхание намертво сперло в груди, стоило её губам коснуться моей кожи. Каждый поцелуй выжигал на животе клеймо, мурашки крупным бисером сыпались вниз, к паху, где мой член уже налился свинцовым жаром и тугим узлом натянул ткань штанов у самого пояса, прямо перед её лицом. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в простыни, сдерживая дикое желание рвануть её на себя. Я изо всех сил пытался сохранить контроль, но предавшее меня тело само едва заметно подалось бёдрами навстречу её губам. — Чёрт… какая же ты дерзкая, — хрипло выдохнул я, чувствуя, как голос срывается от бешеного вожделения. Мои пальцы запутались в её шелковистых волосах, не давя, а лишь мягко, направляя её движения. — Ближе… поцелуй там, где пульсирует рана. Чувствуешь, как она бьётся ради тебя? Что ты сделаешь дальше, милая? Её взгляд был полностью затянут плотной пеленой желания. Коротко помешкав, она всё-таки решилась и прижалась губами к моему натянутому стояку. Этот поцелуй через ткань натянутого бугра подействовал как горящая искра, брошенная в пороховой погреб. Член мощно дёрнулся под плотным трикотажем навстречу её губам, дикая волна жара бахнула по венам, заставив мои бёдра судорожно вздрогнуть. Я до боли стиснул зубы под маской, пальцы в её волосах невольно сжались сильнее, но по-прежнему не грубо, лишь фиксируя её голову. Ткань была тонкой, и я был уверен — она отчётливо чувствует всю его каменную твёрдость, сумасшедший пульс и жар, готовый вырваться наружу. — Вот так… боже, как хорошо, — я низко, утробно простонал, теряя остатки хвалёного самообладания. Свободной рукой я нежно провёл по её горячей щёчке, спускаясь к шее и мягко массируя кожу. — Твои губы на моём члене… даже через одежду сводят меня с ума. Снимай эти чертовы штаны, милая, или так и будешь дразнить? Что теперь шепчет твоя месть? Эмма невесомо, дразняще провела кончиками пальцев по всей длине моего паха, но внезапно резко замерла. Похоже, мой властный напор спугнул её, и в ней мгновенно включился режим защитной агрессии. — Не дождёшься, — зло выплюнула она, отстраняясь. — С тебя на сегодня хватит. Её слова подействовали как хлёсткая пощёчина посреди страстного поцелуя. Член продолжал бешено пульсировать от её близкого дыхания, и этот резкий отказ вызвал во мне мгновенную вспышку ярости, густо замешанной на похоти. Я резко сел, в долю секунды перехватил её за тонкую талию и с силой впечатал спиной в матрас, нависая сверху. Моя маска оказалась в дюйме от её лица, глаза под ней полыхали первобытным гневом, а дыхание обжигало кожу. Мои ладони жестко скользнули по её бёдрам, властно фиксируя её под собой. — Не дождусь? — прорычал я ей прямо в губы, и мой член каменным узлом упёрся в её бедро сквозь одежду. — Ты сама разожгла этот пожар и теперь трусливо бежишь, Эмма? Хватит с меня? Нет, милая, теперь я буду решать, когда хватит. Поцелуй меня по-настоящему… или я прямо сейчас возьму своё силой. Что из этого ты выберешь? Стоило атмосфере между нами накалиться до предела, как в массивную дверь номера мертвой хваткой забарабанили. — Хельвед, мать твою, срочно! У нас ЧП на нижнем уровне! — заорал из коридора надрывный голос Ульфа. — Твои подопечные совсем сорвались с цепи и завалили одного из наших надзирателей!.. Ярость мгновенно затопила мой разум, тело в секунду превратилось в натянутую стальную пружину. Я резко отпрянул от девчонки, рванул с пола брошенную футболку и наспех натянул её на торс. Мой взгляд — обещающий скорую и жестокую расправу — намертво впился в её испуганные глаза. «Ни единого звука», — одними губами приказал я ей. А затем наклонился и жестко шепнул на ухо: — Прячься под кровать. Живо. — Что за херня там стряслась?! — рявкнул я, распахивая дверь. Мой голос звучал ледяным, властным металлом. — Все подробности по дороге, Джеркер уже рвёт и мечет! — Ульф тяжело дышал. — Иду, — отрезал я и, на секунду обернувшись к замершей на постели Эмме, бросил короткое: — Мы продолжим. Позже... Дверь с грохотом захлопнулась, электронный замок защёлкнулся, оставив комнату во власти звенящей тишины. Эмма Что. Это. Мать. Твою. Было? Голова казалась абсолютно пустой, будто кто-то аккуратно выскреб оттуда все мысли до единой. Тело то бросало в неконтролируемый жар, то обдавало арктическим холодом — словно внутри меня закоротило неисправный термостат. Низ живота продолжал сладко и мучительно пульсировать, а пальцы рук наконец забила мелкая, судорожная нервная дрожь, которую больше невозможно было сдерживать. Пока он был здесь, я из последних сил цеплялась за остатки самообладания, но теперь, оставшись в полном одиночестве, я могла позволить себе слабость — дать волю всему тому ужасу и восторгу, что копились внутри. На несколько секунд я без сил откинулась на матрас. Настоящий хаос в чувствах. Ткань постели всё ещё хранила обжигающее тепло его мощного тела, а воздух вокруг был намертво пропитан его фирменным ароматом — смесью дорогого древесного одеколона, пороха и чего-то животного, чисто мужского. В этот миг мне больше всего на свете хотелось зарыться в эти подушки с головой, натянуть тяжелый плед до самых ушей и просто исчезнуть для внешнего мира, пока меня не найдут надзиратели. Забыть весь этот кошмар. Но я не имела на это права. «Мы ведь были на расстоянии волоска от черты… Какие теперь между нами отношения? Это вообще нормально? Он ведь монстр… Он хладнокровно убил моих родителей! А как же Лиам? А несчастная Бетти, у которой сейчас буквально выдрали душу? Какая же я конченая эгоистка — пускаю слюни на убийцу, пока мои друзья захлебываются кровью и слезами». «Так. Хватит соплей. Мне только что выпал уникальный, чертов шанс! Я абсолютно одна в его святая святых — нужно использовать этот момент по максимуму. Обыск его логова может дать те ответы, которых мне так отчаянно не хватает». Повинуясь слепому импульсу, я соскочила с кровати и принялась лихорадочно осматривать пространство. На первый взгляд — идеальный, почти армейский порядок, минимум вычурного декора. Значит, всё самое ценное и опасное скрыто от посторонних глаз внутри мебели. Я быстрым шагом приблизилась к массивному дубовому столу и принялась один за другим выдвигать ящики. В первых двух не оказалось ничего криминального: дорогая канцелярия, чистые листы плотной бумаги, перья, чернильницы. Но когда я потянула на себя третий ящик, моё сердце пропустило удар. Там, бережно укрытая от пыли, лежала крошечная, уродливая самодельная игрушка — котёнок, неумело сшитый из лоскутов разномастной ткани. Было видно, что её мастерили с огромной любовью, но без какого-либо швейного навыка: носик представлял собой кривой треугольник, вместо глаз красовались старые пуговицы (одна из которых едва держалась на честном слове), короткий обрубок хвоста и подушечки лап из мягкого фетра. На правой лапке корявыми, крупными стежками было вышито имя: «Малыш». «Это же тот самый котёнок, о котором он мне только что рассказывал! Он сам сшил эту игрушку в память о своём питомце… Господи, какой трогательный, человечный поступок для безжалостного палача. И он хранит её здесь, под замком. До сих пор». Рядом с уродливым зверьком лежал стальной ультразвуковой свисток с гравировкой в виде звериной лапы. — Собачий, что ли? Зачем он ему? — тихо пробормотала я, крутя металл в пальцах, но тут же отложила. Потому что на самом дне ящика покоился предмет, заставивший меня похолодеть. Это был ошейник. Тонкая кожаная полоска золотистого цвета, принадлежавшая моей кошке Альме... Ошейник практически не пострадал от огня. Он был подобран точно под цвет её янтарных глаз. Маленький латунный бубенчик едва слышно звякнул в моих дрожащих пальцах, а именной жетон блестел так, словно его регулярно полировали. «Неужели она выжила?!» — безумная, отчаянная надежда на секунду ослепила меня, но тут же разбилась о суровый здравый смысл: «Нет. Это невозможно. Даже если она каким-то чудом выбралась из горящего дома, домашняя кошка просто замерзла бы насмерть в диком лесу… Но почему её ошейник лежит в его столе? Что всё это, чёрт возьми, значит?» С трудом оторвавшись от нахлынувших воспоминаний о её мягкой шерстке и требовательном мурлыканье, я аккуратно вернула памятные вещи на их места. В глубине стола лежала плотная стопка официальных документов, перевязанная грубой жгутовой бечёвкой. Стоило мне развязать узел, как один из листов выскользнул и плавно спланировал на паркет. Это было официальное медицинское «Заключение о неестественных причинах смерти Альберта и Норы Гансен в собственном домовладении». Дрожащими от предвкушения руками я подняла лист и принялась жадно вчитываться в сухие строчки: «…Не смогла оказать сопротивление нападавшему/нападавшим ввиду послеродового повреждения седалищного нерва, повлёкшего за собой выраженную слабость мышечного аппарата стопы и голени… Мужчина был оглушён точечным ударом сзади… Смерть наступила в результате терминального ожогового шока, критической потери жидкости и белка вследствие обширных термических повреждений… Женщина… прижизненные сочетанные травмы: раздробление костей ладони и запястья, полный разрыв срединного, локтевого и лучевого нервов, повреждение лучевой и локтевой артерий, тотальное разрушение связочного аппарата, мышц и сухожилий…» — Господи Боже… Кто мог сотворить с людьми такой кошмар? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это ведь его родители! Их тоже зверски убили? И после этого он решил прийти и сжечь моих? Но за что? Какая связь? Что за ад творится в его голове? В соседней кожаной папке обнаружился старинный инкрустированный кинжал. Я едва не порезала пальцы, выуживая его на свет — вдоль обжигающе острого лезвия шла свежая гравировка, явно нанесённая гораздо позже создания клинка: «Память о родителях». Частичный ответ на мои вопросы нашелся на следующем листе — это было официальное «Заключение психотерапевта». Быстро пробежав глазами по строчкам, я вычленила пугающий диагноз: «Нарциссическое расстройство личности с выраженными садистскими наклонностями, осложнённое параноидальной формой привязанности. Рекомендации: регулярные медитативные практики, терапевтические прогулки, чтение специализированной литературы по развитию эмпатии, занятия живописью. Строго избегать триггерных факторов — проявлений насилия, психологических манипуляций и формирования деструктивных романтических одержимостей…» Рядом в пластиковом органайзере, разбитом по дням недели, аккуратно стояли баночки с тяжелыми психотропными препаратами: селективные ингибиторы обратного захвата серотонина — сертралин, эсциталопрам, а также мощнейший нейролептик клозапин. Чуть глубже в столе я наткнулась на старую телефонную книгу. Список контактов был коротким: Альберт Гансен, Дитте Элиас, Ева Кнудсен, Изабель Соррен, Мадс Соррен, Нора Гансен, Эрик Джеркер. Из всех этих имён мне были знакомы только его погибшие родители и сам глава Джагера. Остальные контакты были зачёркнуты с такой дикой, яростной силой, что шариковая ручка буквально прорвала бумагу до дыр — словно Хельвед пытался физически стереть этих людей из бытия. И последнее, что мне удалось выудить со дна стола — старая, припрятанная чёрно-белая фотография. На ней запечатлели троих мальчишек, стоящих на спортивном пьедестале во время какого-то награждения. У всех на шеях блестели медали. По центру — на первом месте — безошибочно угадывался сам Хельвед. Снимок был слегка размытым, ему там на вид лет четырнадцать-пятнадцать: суровый, не по-детски жесткий подросток со слегка кудрявыми, отросшими волосами. Монохромная плёнка не позволяла разобрать ни цвета глаз, ни оттенка кожи, но его взгляд уже тогда был непреклонным, стальным. А вот с его соперниками кто-то обошёлся жестоко. Лицо худощавого мальчишки, занявшего третье место справа, было полностью изрезано кончиком канцелярского лезвия. Лицо второго парня, стоявшего слева на второй ступени и преданно смотревшего на Хельведа, было изуродовано ещё сильнее — его голову аккуратно выжгли идеально ровным кругом. На обороте карточки размашистым карандашным почерком было выведено: «1996 г. Чемпионат по лёгкой атлетике». Закончив со столом, я метнулась к платяному шкафу. Идеально отутюженная одежда, дорогой парфюм, лосьон после бритья, внушительный запас элитного алкоголя — виски и коньяк, плитки горького тёмного шоколада и… новые кассеты со станками для бритья. — Опа… А вот это мне точно пригодится, — хищно прошептала я сквозь зубы. — Наш палач явно не настолько безумен, чтобы ежедневно пересчитывать количество лезвий в пачках. Дико опасаясь разоблачения, я аккуратно вытащила всего одно бритвенное лезвие и надёжно спрятала его в носок, ближе к щиколотке. Дальше пришёл черёд прикроватных тумб. Стоило мне выдвинуть ящик первой, как со дна на меня уставилось… моё собственное лицо. Хельвед хранил прямо у изголовья постели пачку детальных угольных набросков с моими портретами. И у него чертовски талантливо получалось передавать мои черты: вот я в профиль со случайной прядню у лица, вот я искренне смеюсь, вот задумчиво всматриваюсь куда-то вдаль. Я лихорадочно перебирала листы один за другим — я в динамике, с разных ракурсов… и вдруг холст, от которого у меня перехватило дыхание. Я — спящая. «Как? Каким образом он умудрился нарисовать меня спящей? Неужели ни я, ни Бетти ни разу не заметили, как этот извращенец пробирался посреди ночи в нашу комнату и стоял над моей кроватью с блокнотом? Как он вообще умудрялся незаметно вскрывать электронный замок?.. А что, если в нашей камере установлена скрытая система видеонаблюдения?» — от этой мысли по спине пробежал ледяной пот. «Так, спокойно. Это нужно будет проверить. Но позже». Содержимое тумбочки с противоположной стороны кровати повергло меня в ещё больший шок. Там, аккуратно разложенные по фетровому дну, покоились: отрезанная прядь моих волос (я безошибочно узнала её по оттенку и текстуре), моток прочной альпинистской верёвки, тяжелые стальные наручники и… флакон интимной смазки. — Блять, какой же ужас… Как ему только стыдно не было, — прошептала я, чувствуя, как краска стыда и страха заливает лицо. Нахлынувшие воспоминания о том, как его тяжелое тело только что прижималось ко мне, а каменный член недвусмысленно упирался в бедро, заставили меня судорожно вздрогнуть. Пространство спальни внезапно показалось мне удушающе тесным. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотун в конечностях. Ладони стали липкими от пота, дыхание сбилось. Миллион вопросов, тонна жутких загадок — и ни одного вменяемого ответа. Желая переключить внимание, я подошла к стопке картин, составленных прямо на полу у стены. Каждое полотно изображало живописные, но мрачные пейзажи Германии: старинные уединённые деревушки, густые замшелые леса, средневековые замки над бурными реками. Подписи на обороте холстов подтверждали мои догадки: аккуратным каллиграфическим почерком там были выведены названия мест — «Замок Вартбург», «Чёрные леса Шварцвальда», «Берег Рейна у Бингена». Но под каждым географическим названием шли странные, хаотичные вопросы, написанные уже совершенно другим, неровным размашистым почерком: «Что она здесь делала?», «Почему её привлекло именно это место?», «Зачем она уехала?», «Что там произошло?» «О какой женщине речь? На ком он так дико, маниакально помешан?» — эта мысль острой иглой прошила мозг, и вдоль позвоночника поползли те самые мурашки. — Ладно, чудовище… Что ещё ты здесь прячешь? — пробормотала я под нос и решительно распахнула дверцу встроенного книжного шкафа. Внутри царила пугающая, хирургическая педантичность. На отдельной полке выстроились книги, явно подобранные не ради красивого интерьера: «Искусство войны» Сунь-Цзы; «Анатомия пыток» в старинном переплёте, обложка которой была покрыта несмываемыми тёмными пятнами (будто на неё когда-то пролили что-то липкое и органическое); «Охотник за разумом» Джона Дугласа — из середины книги веером торчали закладки, а целые абзацы про психологию серийных убийц были жирно подчёркнуты карандашом; а также подробные иллюстрированные руководства по Крав-мага и бразильскому джиу-джитсу. Рядом аккуратной стопкой лежали DVD-диски: «Бойцовский клуб» (1999), «Молчание ягнят» (1991), «Семь» (1995). Один увесистый том лежал чуть ближе остальных, его страницы были замяты, а кожаная закладка-ремешок удерживала место, на котором чтение прервалось. Я осторожно взяла книгу в руки и вчиталась в строчку, жирно обведённую кроваво-красным карандашом: «Ибо возмездие за грех — смерть…» (Послание к Римлянам, глава 6, стих 23). — Бр-р-р, от его вкусов волосы дыбом встают, — прошептала я, чувствуя, как по коже пробежал ощутимый озноб. Бережно вернув фолиант на место, я закрыла шкаф. Картина его личности не прояснялась — наоборот, становилась всё более пугающей и запутанной. «Хоть бы личный дневник вёл, психопат несчастный, сразу стало бы проще… Стоп. Будь я на месте Хельведа, где бы я спрятала самое сокровенное?» Я опустилась на колени прямо по центру комнаты и подцепила пальцами густой край волчьих шкур. Мех был жестким, плотным и источал резкий звериный запах. Моя интуиция не подвела — прямо под ними в паркете обнаружился замаскированный тайник: небольшое углубление, прикрытое съёмной доской. Подняв её, я извлекла на свет небольшую мраморную шкатулку. Гладкая, ледяная на ощупь, с искусной гравировкой в виде восточного дракона. Но вот незадача — её замок оказался намертво заперт. — Чёрт, — тихо выругалась я, крутя шкатулку в руках. Навыками взлома я не обладала, так что пришлось мысленно поставить галочку: «Найти ключ. Сто процентов он носит его при себе». Аккуратно вернув шкатулку в тайник, я принялась тщательно разглаживать волчий мех, возвращая шкурам прежний вид, чтобы у хозяина не возникло ни малейших подозрений. И в этот момент я замерла: швы, которыми шкуры были скреплены между собой, с пугающей точностью повторяли особую хирургическую технику, которой меня обучали в далёком детстве. «Так, стоп. Я уже просто с ума схожу и цепляюсь к каждой мелочи… Что я, девчонка-затворница, могу знать о профессиональных швах? Наверняка это какой-то классический скорняжный метод», — попыталась я отогнать навязчивую мысль, но липкий осадок внутри остался. — Так, здесь вроде бы всё, — выдохнула я с облегчением, поднимаясь с колен. Но стоило мне развернуться к выходу, как в узкой щели приоткрытой гардеробной снова маняще блеснул холодный металл. «Точно! Оружейная. Совсем про неё забыла. Там наверняка найдётся что-то стоящее», — сердце снова пустилось вскачь. Я бесшумно проскользнула сквозь гардеробный проём и оказалась в длинном, узком помещении, больше напоминающем музейный арсенал. И здесь меня настигло глухое разочарование. — Тьфу ты, перфекционист хренов… — разочарованно процедила я сквозь зубы. Каждый вид оружия занимал своё строго отведённое место на перфорированных стендах: боевые ножи, армейские кинжалы, метательные звёзды — всё было развешано с геометрической точностью. Украсть отсюда хоть что-то незаметно было чистым самоубийством: любой минимальный сдвиг или пустой крючок Хельвед заметил бы с порога. Справа от оружейных стеллажей ровными рядами висела тактическая форма и спецодежда: штурмовые чёрные костюмы, разгрузочные жилеты, маскировочные плащи. Всё исключительно одного цвета — чёрного. Его любимый бренд, судя по всему. В самом конце узкого арсенала висело зеркало в полный рост, отразившее моё жалкое зрелище: бледная как смерть, растрёпанная девчонка с огромными, расширенными от ужаса зрачками. — Ладно, с обыском покончено… — прошептала я, разворачиваясь спиной к зеркалу, чтобы поскорее покинуть это жуткое место. Но фраза оборвалась на полуслове — входная дверь в спальню за дверью гардеробной резко задергалась. Хельвед вернулся. Я намертво застыла, чувствуя, как вся кровь за секунду отливает от лица. Тяжелые, быстрые шаги за порогом становились всё ближе...