Глава 29

Я проснулась за целый час до официального подъёма. Свет, проникавший из коридора через дверной проём, бледным пятном падал на пустую кровать Бети. Она так и не вернулась. Я долго и безотрывно смотрела на её смятое одеяло, на подушку, всё ещё хранящую отчетливую форму её головы, и пыталась убедить себя в единственно логичном: она, наверное, уже там. В главном зале. Ждёт своей очереди. Я медленно села. Рука привычным движением скользнула под подушку и нащупала плотный свёрток. Канцелярский нож, тонкая бритва — всё находилось на своём месте. Я прекрасно понимала, что не соберусь использовать их в бою, но их присутствие прямо здесь, под рукой, дарило странное чувство защищённости. На всякий пожарный случай. Я поднялась с постели. Сняла ночную рубашку и аккуратно повесила её на деревянную спинку кровати. Тёмная боевая форма ждала на стуле. Я облачалась в неё медленно, без суеты, мысленно сравнивая себя с Хельведом — ведь этот глубокий оттенок был его фирменным цветом, если не считать легендарную красную маску. Плотные штаны ощутимо обтягивали бёдра и плавно сужались к голеням, а кожаные портупеи на поясе надежно фиксировали ножны. Перчатка привычно сидела на руке, но сегодня — без встроенных лезвий: в этот раз я буду биться исключительно кинжалами. Пальцы сами собой провели по гравировке на металле, которую за последние дни я выучила наизусть, до мельчайших изгибов: «Буйная», «Непокорная». Я прикрыла глаза. В наступившей темноте перед взором мгновенно встало его лицо. Не то полупридуманное, что я собирала из догадок, а настоящее. То самое, которое я успела разглядеть вчера, когда он на короткое мгновение приподнял маску. Ощущение его губ на моей коже. Его тёплое дыхание. Его пальцы, уверенно и крепко сжимающие мои. Я резко открыла глаза. Щёки буквально горели. Я провела по ним ладонью, словно это движение могло сбить или стереть яркую краску, предательски разливающуюся под кожей. Это казалось глупым. Это было стыдно. Но я была не в силах перестать думать о том, как именно он смотрел на меня. Как его губы касались моих изуродованных шрамов. Как он тихо, но убедительно произнёс: «Во время боя я буду рядом». Пальцы сильнее сжали рукояти клинков. — Я справлюсь, — проговорила я вслух. Голос звучал твёрдо, но где-то в его глубине я сама отчетливо слышала то, что так тщательно пыталась спрятать от всех — липкий страх. — Я справлюсь. Он же сказал — справлюсь. Я повторяла эти фразы без остановки, словно некое заклинание. Словно единственную молитву, в которой не было никакого Бога — был только он. Только его низкий голос. Только тяжесть его руки на моей. Я ждала. Секунды неумолимо складывались в длинные минуты, а минуты — в бесконечные часы. Коридор за дверью оставался абсолютно тих. Слишком тих. Ни доносящихся шагов, ни отголосков чужих голосов, ни привычного шороха плотной одежды, когда другие ребята утренними группами выходят из своих комнат. Вокруг царила только тишина — густая, тяжёлая и ватная, какая бывает лишь перед разрушительной бурей. Я подошла вплотную к двери и прижалась ухом к холодному, равнодушному металлу. Ничего. Только моё собственное рваное дыхание. Только учащённый стук собственного сердца. «Бети не вернулась, — вновь подумала я, судорожно цепляясь за эту мысль. — Она, наверное, действительно выступает раньше. У неё просто другой порядковый номер. Гуннар уже ждёт её там». Я понятия не имела, правда ли это хотя бы на долю процента. Но я слишком сильно хотела в это верить. Вдруг тяжелая дверь резко распахнулась, едва не влепив мне прямо в лоб. — Хельвед! Калечишь ещё до начала соревнований? — недовольно пробурчала я, спонтанно потирая задетое лицо рукой. Но на пороге стоял вовсе не он, а Ульф. Я даже не сразу узнала его — он был совершенно без своей привычной скуки, без той тяжёлой, вальяжной лени, которая всегда шлейфом тянулась за любым его движением. Ульф был предельно напряжён. Его плечи были сведены, кулаки сжаты до белизны костяшек, а челюсть стиснута с такой силой, что на щеках ходили ходуном желваки. — Пора, — только и произнёс он. Я посмотрела на него, и где-то глубоко внутри меня всё сжалось в ледяной комок. — Где Хельвед? — мгновенно спросила я. Он молчал. Смотрел куда-то в сторону — на серую пустую стену, на грязно-бетонный пол, на всё что угодно в этом коридоре, только не на меня. — Ульф, — я сделала решительный шаг к нему. — Где Хельвед? Он приоткрыл рот. Я отчетливо видела, как едва заметно шевельнулись его губы, как он тут же судорожно сжал их снова, как крупный кадык дёрнулся вверх и вниз, когда он тяжело сглотнул. Он явно хотел что-то сказать. Я видела это стремление. Но он промолчал. — Идём, — глухо бросил он и резко развернулся. Я пошла вслед за ним. Коридоры клиники были абсолютно пусты. Ни единого надзирателя, ни одного уборщика, ни врачей в белых халатах — никого. Только мы вдвоём. Только наши тяжелые шаги, которые гулким эхом отдавались от голых стен, словно гулкие удары огромного сердца. — Куда мы идём? — спросила я. Ульф продолжал хранить молчание. — Ульф! В ответ он лишь прибавил ход, двигаясь ещё быстрее. Я едва успевала за ним, до боли в пальцах сжимая клинки, которые так и не выпустила из рук. Мы остановились у массивных дверей грузового лифта. Того самого, на котором меня когда-то возили в пыточную, когда Ривена готовили к публичной казни. Того самого, от которого до сих пор стойко пахло машинным маслом и въевшейся в щели старой кровью. Ульф нажал на кнопку вызова. Двери распахнулись медленно, со скрежетом и металлическим визгом, который физически разрывал окружающую тишину. — Заходи, — сказал он. Я сделала шаг внутрь кабины. Он остался стоять снаружи. — Ты не идёшь со мной? Он лишь качнул головой. Его дрожащая рука всё ещё лежала на панели рядом с кнопкой, и я увидела, как предательски мелкой дрожью ходят его пальцы. — Я не могу, — выдавил он. Голос звучит глухо, совсем чуждо. Створки лифта смыкаются. Кабина с гулом поехала вниз. Я неотрывно смотрела на тусклые цифры, загорающиеся над железной панелью: -1... -2... -3... Каждый пройдённый этаж и толчок кабины отзывался в моём теле ощутимым физическим ударом. Я изо всех сил сжимала рукояти кинжалов, и холодный металл постепенно нагревался от тепла моих ладоней, становясь как будто живым. Минус-третий этаж. Лифт окончательно остановился. Двери не открывались сразу. Я ждала. Одну длинную секунду. Две. Три. Потом они с грохотом распахнулись, и в глаза мгновенно ударил свет — слепящий, агрессивно-белый, режущий сетчатку. Я инстинктивно зажмурилась, и именно в этот уязвимый момент что-то острое и холодное впилось мне прямо в шею. Я вытаращила глаза. Тагет стоял прямо передо мной. Его лицо находилось слишком близко, и в этом режущем свете я успела разглядеть каждую мелкую морщинку, каждую глубокую складку его дряблой старческой кожи, каждую липкую каплю пота на лбу. В его сухой руке зажат шприц. Уже абсолютно пустой. — Что... — только и сумела вытолкнуть я из сжатого горла. — Девочка, — произнёс он. Голос его звучал невероятно тёплым, почти с отцовской лаской, но в глубине глаз горел всё тот же фанатичный, безумный огонь, который я уже видела в операционной, когда он медленно считал слои кожи на моём отрезанном пальце. — Поверь мне, так действительно будет лучше. Окружающий мир тут же поплыл. Железные стены кабины стали мягкими и зыбкими, яркий свет превратился во что-то вязкое, а я физически чувствовала, как введённый препарат стремительно разливается по венам, как голова наливается свинцовой тяжестью, а собственные мысли становятся чужими, скользкими и неудержимо ускользающими. — Что вы... мне вкололи? — прошептала я, но взбухший язык уже практически не слушался. Тагет ничего не ответил. Он просто уверенно взял меня под локоть, а с другой стороны меня тут же подхватил внезапно появившийся Ульф — тот самый Ульф, которого я даже не заметила, который всё-таки спустился следом на другом лифте и теперь стоял рядом со мной, изо всех сил сжав зубы и упорно не поднимая на меня глаз. — Идём, — снова повторил он. Они вдвоём силой повели меня вперёд. Я слабо пыталась сопротивляться, но ватные ноги слушались из рук вон плохо — они двигались как бы сами по себе, не спрашивая моего разрешения и не подчиняясь импульсам. Зрение то хаотично фокусировалось на деталях, то снова расплывалось, и я видела только размытые яркие пятна света да неясные тени, двигавшиеся без какой-либо четкой формы. Прямо впереди загорелся мощный поток света. Огромный, ослепительный, пока ещё скрытый за плотными, тяжёлыми шторами. Из-за них нарастающей волной доносился дикий шум: нестройный гул сотен голосов, громкий лай собак, пьяный хохот, чьи-то стоны и звон хрустальных бокалов. — Нет, — с трудом пробормотала я. — Нет, я не... Тяжёлые шторы с треском распахнулись в стороны.

***

Свет ударил в лицо неожиданным слепящим импульсом, и я инстинктивно зажмурилась. Когда я снова открыла глаза, окружающий мир безудержно кружился и плыл. Хаотично мешались контрастные пятна: фальшивый блеск золота, холодные искры бриллиантов, глухая роскошь алого бархата. Зал был набит людьми в масках. Мужчины сидели в глубоких кожаных креслах, а у их ног — словно преданные кошки, собачонки или просто бездушные вещи — ютились девушки на коротких привязях, с плотно завязанными глазами и кожаными ошейниками на тонких, хрупких шеях. Они кротко ластились к чужим коленям, вымаливая милость. Женщины обмахивались изящными веерами, держа на тонких цепочках породистых пуделей. Огромные доберманы и ротвейлеры лежали у ног своих хозяев; положив тяжелые морды на лапы, они неотрывно следили за мной пристальными, налитыми янтарной желтизной глазами. Воздух был плотным и тяжелым. Я буквально физически ощущала его густые, вязкие запахи: терпкий дух дорогих сигар, жгучий перегар спирта, едкий пот и липкий, металлический аромат свежей крови. Смех, доносившийся со всех сторон, звучал фальшиво и притворно, но прорывавшиеся сквозь него стоны были самыми настоящими. Кто-то молил о пощаде, кто-то глухо плакал, но я не видела их лиц — только размытые пятна, только блеск и этот жуткий человеческий зверинец, который голодно смотрел на меня, пристально разглядывал и цинично оценивал. Я стояла в самом центре сцены. В эпицентре огромного зала, устроенного по подобию классического театра. Ложи поднимались крутыми ярусами, располагаясь полукругом, а от арены зрителей отделяли массивные железные решётки. И только одна ложа выделялась на общем фоне — самая роскошная, броская, укрытая тяжелым балдахином. В ней восседали они. Король и Королева — в зловещих масках-черепах и золотых коронах поверх них. Рядом с ними расположился мужчина в маске красного дракона — Эрик Джеркер. Я не могла разглядеть его лица, но отчетливо физически ощущала его взгляд: тяжелый, сканирующий, изучающий — так смотрит опасный хищник, выбирающий следующую добычу. Справа от него выделялась маска белого тэнгу. Эриксон. Я не видела его с самого того дня, как он покинул клинику, и меньше всего на свете хотела встретить снова. Он сидел, вальяжно развалившись в кресле, и лениво покручивал в пальцах бокал с янтарной жидкостью. Он явно уповался собственной значимостью и безраздельно наслаждался происходящим. Чуть отдаленно сидела женщина в маске чёрной пантеры. Я не знала её имени. Она держалась с безупречно прямой, почти стальной осанкой, а на её обнаженных плечах покоился огромный, тяжелый питон с чешуей, переливающейся тёмным глянцем. Она нежно гладила его, точно домашнюю кошку, и её пальцы казались слепяще-белыми, тонкими, заканчивающимися длинными ногтями, покрытыми алой, как свежая рана, лаком. И Цербер. В маске Анубиса. Он замер у самого края ложи, сжимая стальную решётку с такой дикой силой, что его костяшки побелели до красна. Он смотрел вниз. Смотрел на меня. Только на меня одну. Меня грубо завели за решётку. Я отчетливо услышала, как за моей спиной с сухим щелчком защёлкнулся тяжелый замок, и почувствовала, как Ульф и Тагет отступили вглубь коридора, оставив меня в абсолютном одиночестве. На деревянном полу сцены темнела кровь. Свежая, жидкая, ещё не успевшая запечься. Она зловеще блестела в жестких лучах софитов. Я гипнотически смотрела на это алое пятно и невольно думала о том, кто именно её пролил. О том, кто умер на этом месте всего пару минут назад. Я сжала рукояти клинков. Мои руки предательски дрожали, но я держала оружие мертвой хваткой. Король неторопливо поднялся со своего места. Он возвышался над ареной, словно древний римский император над обреченным гладиатором, и смотрел на меня сверху вниз. Его голос раскатисто разнёсся по всему пространству — искаженный акустикой, низкий, подчеркнуто торжественный, и в нем не ощущалось абсолютно ничего человеческого: — Дамы и господа! — произнес он, окинув зал жестом. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы своими глазами увидеть тех, кто прошёл через огонь, воду, пролитую кровь и адскую боль. Тех, кто действием доказал своё право стоять перед вами! Он сделал выверенную паузу. Зал мгновенно затих, выжидая. — Перед вами — одна из лучших наших воспитанниц. Эмма! Та, кто потеряла пальцы, но не сломила свою волю. Та, кто выжила там, где остальные неизбежно умирали. Он продолжал говорить, а у меня к горлу подкатывала тошнотворная липкая волна. Я сжала клинки ещё сильнее, буквально впиваясь холодным металлом в израненные ладони — эта вспышка острой боли хоть как-то возвращала меня к реальности. — Сегодняшний бой принесёт нам куда больше изощренного удовольствия, чем все предыдущие, — громко продолжал Король. — Мы приготовили для вас кое-что действительно особенное. Кое-что, что заставит ваши сердца биться в безумном ритме! Он улыбнулся. Я не видела его губ под маской, но точно знала — на его лице оскалилась глумливая улыбка. — Позвольте представить вам нового противника! Он царственным жестом указал рукой на противоположный конец арены. Туда, где пучки света горели ярче всего, и где возвышалась вторая железная решётка, которую я из-за отравленного тумана в голове не разглядела сразу. В зале воцарилась звенящая, гробовая тишина. И из слепящего потока света шагнул… он. Я перестала дышать. Физически не могла сделать вдох. Сердце внутри замерло, споткнулось и, кажется, окончательно рассыпалось на мелкие осколки. Он двигался медленно, тяжело, и в его шагах не было привычной, грациозной хищной легкости, которую я знала так хорошо. Но на нем была маска. Маска Ёкая. Та самая маска, которая за всё это время словно срослась с его лицом. Маска, под которой я так отчаянно искала его губы, его глаза, его тёплое дыхание. Он шёл прямо ко мне. Я смотрела на него, а в моей голове беспорядочно и дико крутилась одна и та же мысль: «Нет, этого не может быть... Он ведь обещал! Он лично сказал, что будет рядом! Он целовал мои шрамы, он сжимал мою руку, он шептал: "Во время боя я буду рядом"...» Рядом. Но не напротив! — Нет... — едва слышно прошептала я, качая головой. — Нет, нет, нет... В памяти вспыхнули его слова, сказанные накануне: «Ты победишь». — «Ты так в этом уверен? А если я просто не смогу?» — «Сможешь». — «Ты что-то задумал?» — «Допустим. Ты победишь. Просто всегда держи это в голове. Но не расслабляйся». — «Во время боя я буду рядом». Я неотрывно смотрела на него. На зловещую деревянную маску. На оружие в его руках — нет, это были не клинки. Кастеты. Тяжелые боевые кастеты с длинными, комбинированными ножевыми лезвиями, которые зловеще отбликивали в холодном свете ламп. — Нет! — закричала я изо всех сил, теряя самообладание. — Я не буду с тобой драться! Зал отреагировал взрывом оглушительного смеха. Я слышала этот смех — сытый, довольный, животный. До меня долетали пьяные выкрики: «Дерись, дрянь!», кто-то азартно захлопал в ладоши, кто-то заходясь оглушительным свистом. Я продолжала смотреть только на него. На маску. На лезвия кастетов. На то, как он шаг за шагом приближается ко мне — тяжело, неверно, будто собственные ноги отказывались ему подчиняться. — Ты же обещал, — проговорила я, и мой голос безнадежно дрогнул. — Ты обещал... Он не ответил. Лишь подошел еще ближе. Чёрные прорези его маски отзывались непроглядной, мертвой тьмой. — Хельвед... — тихо позвала я, едва не плача. — Пожалуйста... Зал мгновенно притих. Я чувствовала, как сотни глаз въедаются в меня, как они ждут кровавой развязки и буквально смакуют каждую секунду моего отчаяния. Я разжала пальцы. Клинки с громким, чистым звоном упали на деревянный настил, и этот звук разнёсся по залу, словно поминальный удар колокола. — Я не буду с тобой драться, — повторила я, глядя ему прямо в прорези маски. Он сделал стремительное движение. Первый удар пришёлся в плечо — я едва успела инстинктивно качнуться в сторону, и длинное лезвие со скрежетом скользнуло по плотной ткани жилета, рассекая её и царапая кожу под ней. Я отшатнулась, на мгновение потеряла равновесие и тяжело упала на колени. — Что ты делаешь?! — закричала я, глядя на него снизу вверх. — Остановись! Он напал снова, без малейшего промедления. Сталь кастета блеснула в воздухе; я с трудом увернулась, но ножевое лезвие успело задеть щеку. Неглубоко, но мгновенно хлынула горячая кровь, и я ощутила её солоноватый металлический вкус на губах. Я судорожно перекатилась по полу, на ощупь подхватила упавшие клинки и вскочила на ноги. Снова уставилась на него. Он замер в боевой стойке — но эта стойка была шаткой, неустойчивой. Я отчетливо видела, как крупно дрожат его руки и как тяжело, рвано вздымается его грудь. «Он тоже под препаратом! — молнией пронеслась догадка. — Он отравлен! Иначе он сбил бы меня с ног за первую же секунду...» Он снова выбросил руку вперед. Я успела парировать, и кастет с оглушительным треском встретился с моим клинком, высекая яркий сноп искр. Тяжелая вибрация от удара больно прошагала по суставам, перчатка намертво сжала культи, а металл лезвий со скрежетом впился в металл противника. — Ты знал?! — крикнула я прямо в деревянный лик маски. — Почему ты так со мной поступаешь?! Он не произнес ни звука. Он просто продолжал бить — снова и снова. Я отступала, парировала на автомате, судорожно уклонялась от смертоносных выпадов. Его удары сохранили страшную силу, но полностью потеряли точность. Он не контролировал их траекторию. Он больше не контролировал самого себя. В этот момент Король на возвышении громко и вальяжно хлопнул в ладоши: — Великолепно! — его искаженный голос громоподобно заполнил арену. — Кто же победит в этой схватке — способный ученик или сам учитель?! Зал взревел. До меня доносились дикие крики, свист и бесноватые аплодисменты. Я слышала, как кто-то исступленно вопил: «Убей её!», как кто-то пьяно хохотал, как кто-то прямо с яруса плеснул на и без того мокрые доски сцены крепким алкоголем. Я ничего этого не слушала. Лишь смотрела как он неумолимо наступает на меня, будто каждый сделанный шаг давался ему ценой собственной жизни. Я снова подняла клинки и сжала их рукояти. Металл в моих ладонях был тёплым, живым, и я чувствовала, как он безупречно слушается каждого моего импульса. — Ради чего ты всё это делаешь?! Он снова ударил. Я попыталась уйти в сторону, но его нож всё же скользнул по моему бедру, насквозь рассекая плотную штанину и глубоко вскрывая кожу. Вспышка острой, жгучей боли была мгновенной. Я почувствовала, как горячая кровь моментально заливает ногу, как мышцу скручивает дикая судорога, и колено беспомощно подкашивается. Я рухнула на деревянный пол. Он мгновенно навис надо мной. Кастет блеснул в свете софитов, и я в ужасе увидела, как лезвие стремительно направляется вниз — прямо мне в лицо, в глаза, перечёркивая жизнь! Я из последних сил перекатилась. Мой клинок в самый последний миг встретил его нож, отбил смертоносную сталь в сторону, и я вскочила на ноги. Я больше не ощущала простреленной ногой боли, не чувствовала вообще ничего, кроме захлестнувшей меня отчаянной ярости. — Зачем?! — вскрикнула я. — Ответь мне! Он промолчал. Он продолжал слепо наносить удары, а я отступала, оставляя за собой липкие кровавые следы на полу. Я слышала, как ликует беснующаяся толпа, как хохочет Король, как Эриксон в экстазе орет что-то, сбивая и опрокидывая свой бокал. Я не слушала их. Он замахнулся снова. Я с трудом парировала, и его кастет со скольжением прошёл по моему клинку, цепляя перчатку и разрезая верхний слой кожи. Но я не почувствовала физической боли. Внутри меня разрасталась лишь оглушительная, ледяная пустота. Он снова пошёл на таран. Я уклонилась в сторону, и его лезвие рассекло пустой воздух, но я потеряла равновесие. Израненная нога предательски подкосилась, повела меня боком, и я по инерции налетела прямо на него, не успев затормозить, не успев изменить траекторию движения... Клинок со скрежетом полоснул по его горлу. Я физически почувствовала, как металл с ходу встречает живую плоть. Это произошло не моментально. Сначала было тугое, упругое, сопротивление. Кожа натянулась под лезвием, облепила его, не желая пускать дальше. Я всем телом ощущала, как она натягивается, как со звуком трескается по краям и постепенно уступает под давление стали. Миллиметр за миллиметром. А затем лезвие вошло внутрь. Плоть расступилась. Я в деталях чувствовала, как сталь прорезает мышцы — мягкие, податливые, которые судорожно сокращались и сжимали холодный металл, не желая его отпускать. Как режутся связки — тугие, словно натянутые канаты, которые с тихим треском лопались под кромкой, выстреливая в стороны. Как лопаются крупные сосуды — осязала, как они взрываются, как густая, горячая и липкая кровь фонтаном ударяет по моим пальцам, затекая в перчатку. Я в ужасе посмотрела на свою руку. На перчатку, которая стала абсолютно алой. На пальцы, намертво сжимающие рукоять. На лезвие, которое шло в его горло всё глубже и глубже. Он рухнул. Я даже не зафиксировала взглядом само падение — просто в какой-то миг его тело мгновенно обмякло, кастеты вывалились из расслабившихся пальцев, со звоном ударились о настил, и он упал на живот, лицом вниз. До меня донесся глухой, беспомощный стук его головы о камень. Я упала рядом с ним. Израненное колено окончательно отказало, и я валом свалилась на пол — прямо в огромную, расплывающуюся лужу крови. На коленях подползла к нему. Мои руки тряслись. Я абсолютно не могла ими управлять — они жили своей отдельной, безумной жизнью. Сами тянулись к его горлу, к той страшной ране, из которой пульсирующим фонтаном в такт всё еще бившемуся сердцу хлынула кровь. Я изо всех сил прижала ладони к рассеченной шее, пытаясь зажать рану, остановить этот ужасный поток, но горячая кровь беспрепятственно сочилась сквозь пальцы, заливала запястья, стекала по предплечьям и капала на доски. Она была обжигающе горячей. Живой. Я ощущала, как она толчками бьётся в моих ладонях, как пульсирует... и как неумолимо уходит. — Нет... — прошептала я. — Нет, нет, нет! Я с трудом перевернула его неподъемное тело на спину. Деревянная маска была полностью залита кровью. Она стекала по резному дереву, затекала в прорези для глаз и рта, собиралась тяжелыми каплями на подбородке и срывалась вниз, расплываясь тёмным пятном по балахону. Я смотрела на эту маску. Маску демона. Маску, которую я одновременно ненавидела и страстно ждала каждый день. Маску, которую я так сильно жаждала снять. Маску, под которой так долго искала его губы, его глаза, его живое дыхание. Кровь внутри раны отвратительно хлюпала. Я слышала этот влажный, чавкающий звук, когда воздух со свистом вырывался из рассеченного горла, перемешиваясь с кровью, и чувствовала, как кровавые пузыри с тихим треском лопаются прямо под моими подушечками пальцев. Я прижала ладони ещё сильнее. Свежая кровь сделала кожу скользкой, и мои руки беспомощно съезжали. Культи тоже не помогали: я пыталась надавить правой рукой сильнее, но из-за отсутствующих фаланг поверхность прижатия была слишком мала, чтобы перекрыть всю рану. Пальцы соскользнули, и кровь хлынула с новой силой, заливая шею, грудь и плечи. — Держись! — сдавленно шептала я. — Держись, умоляю! Его грудная клетка всё ещё вздымалась. Слабо, судорожно, с тяжелым хрипом, который я отчетливо слышала даже сквозь рев ликующего зала. Я чувствовала, как его сердце продолжает биться — неровно, с частыми перебоями, заминаясь, толкаясь вновь и снова замирая. И каждый раз, когда оно спотыкалось, кровь на секунду приостанавливалась, а при следующем ударе — брызгала с новой силой. Я смотрела на его горло. На рану — длинную, ровную, ужасающе чистую. Клинок прошёл идеально. Я видела разошедшиеся края, обнажившие то, что никогда не должно было оказаться снаружи: рассеченные пополам мышцы, лопнувшие крупные сосуды и что-то белое, гладкое, что ярко блестело в свете ламп. Трахея. Я видела её собственными глазами. Она осталась цела. Лезвие прошло чуть выше, перерезав мышцы и сосуды, но не задев её саму. Я видела, как она слабо, судорожно двигается, как остатки воздуха проходят сквозь неё, смешиваются с затекшей кровью и вырываются наружу хриплым, булькающим свистом. Я в панике прижимала ладони, пытаясь свести края раны, но они не сходились. Они расходились в стороны, будто раскрытые губы, шептавшие что-то, чего я не могла разобрать. — Зачем?! — прошептала я, склоняясь ниже. — Зачем ты это сделал?! Он не ответил. Он физически не мог ответить. Его губы шевелились под деревянной маской, но вместо слов наружу вырывался только хрип. Только бульканье. Только свист воздуха, покидающего тело. Я перевела взгляд на его руки. Пальцы были растопырены, и я видела, как они мелко, судорожно дрожат, словно в последней попытке за что-то ухватиться. Я схватила его за руку. Она казалась удивительно легкой, почти чужой, и я ощутила, как пульс на его запястье бьётся всё слабее, неровно, медленно угасая. — Не уходи... — умоляюще прошептала я. — Не смей уходить! А зал вокруг буквально заходился в экстазе. До меня долетал дикий рев, свист и овации. Я слышала, как кто-то сверху азартно кричит: «Добей его!». Я не слушала их. Я смотрела только на его грудь. Она поднималась. Опускалась. Поднималась... Опускалась... Всё медленнее. Всё тише. — Пожалуйста... — прошептала я, задыхаясь от слез. — Пожалуйста... Его пальцы едва заметно шевельнулись. Я ощутила, как они со слабой, последней силой сжали мою ладонь. Я посмотрела на маску. На запекающуюся кровь, пропитавшую дерево. На прорези для глаз, за которыми стояла сплошная, непроглядная тьма. — Сними её! — громогласно объявил кто-то сверху. Я поддалась и подняла голову. Король стоял на возвышении. Его рука была поднята и перевёрнута пальцем вниз — в жестоком древнем жесте, означавшем неотвратимую смерть. — Извлеки маску, — спокойно повелел он. — Пусть умрёт с открытым лицом. Я снова повернулась к нему. Пальцы потянулись к его окровавленному лицу, к сухому краю маски, к тому секрету, что скрывался под ней всё это время. Я подцепила деревянный край пальцами. Дерево было тёплым от крови. Я сжала край сильнее. Потянула вверх. Боже, сколько раз я представляла себе этот момент! В душном лазарете, когда не могла уснуть от адской боли. В тренировочном зале, когда он поправлял мою стойку, и его тяжелые пальцы задерживались на моих плечах чуть дольше, чем того требовал инструктаж. В ночной темноте, когда он тихо сидел на краю моей кровати, а я ощущала его дыхание, его исходившее тепло, его пугающую и спасительную близость... Я тысячи раз представляла, как он снимает эту маску сам. Как медленно поворачивается ко мне, и я наконец видела его настоящее лицо... Я представляла всё что угодно. Любой исход. Но только не этот. Только не то, как его драгоценное время утекает сквозь мои испачканные пальцы точно так же, как эта кровь. Если бы я только знала, что увижу его лицо при таких обстоятельствах... Если бы знала, что его маска спадёт не в тишине полутёмного зала, не в уютной темноте комнаты, не в тот светлый момент, когда мы останемся вдвоем и он сам захочет открыть мне то, что скрывал годами... Если бы я знала, что за это знание придётся заплатить его собственной жизнью — я бы ни за что на свете не прикоснулась к этой маске! Никогда! Я бы предпочитала смотреть на неё до конца своих дней, сама дорисовывая его черты, гадая, есть ли у него шрамы, какие у него губы и улыбается ли он, когда смотрит на меня. Я бы предпочла никогда в жизни этого не знать! В памяти неожиданно всплыла та тренировка. Как я впервые надела перчатку с встроенными лезвиями, развернулась к нему и дерзко бросила: «Теперь я могу тебя убить». А он просто стоял, не шевелясь, и смотрел на меня с таким глубоким доверием, которого я никогда не заслуживала. Какая же я была глупая! Я играла в смерть, угрожала, шутила, даже не осознавая, что всё это — далеко не игра. Не здесь. Не с ним. Не с нами... А теперь я сидела в его крови, чувствовала её тошнотворный вкус на своих губах, и это было отвратительно. Не потому, что это была кровь. А потому, что она принадлежала ему. Я так и не успела разобраться в себе. Я не понимала, что именно чувствую — слепую ненависть, дикий страх, болезненное желание или глубокую привязанность. Я пряталась за ярлыками: называла это Стокгольмским синдромом, нездоровой зависимостью, запретным плодом. Я трусливо пряталась за академическими словами, за теориями, за книгами по психологии, которые читала в далеком детстве, чтобы хоть как-то объяснить себе происходящее... А теперь стало слишком поздно. Я смотрела на маску под своими ладонями и панически боялась. Боялась увидеть того, кого искала всё это время. Того, кто целовал мои шрамы. Того, кто грел меня своими руками, когда я замерзала. Того, кто терпеливо учил меня драться — только для того, чтобы я могла убить его самого. Того, кого я только что смертельно ранила. Я с усилием потянула дерево на себя. Маска соскользнула. Первым, что бросилось мне в глаза, были волосы. Ярко-рыжие. Аккуратно собранные в пучок и спрятанные под плотный капюшон, которого я из-за паники даже не заметила. Под капюшон, укрывавший то, что я меньше всего ожидала увидеть. Я смотрела на эти рыжие пряди, а в голове в диком танце крутилось: «Нет... Это не его волосы! У него тёмные, каштановые волосы! Он никогда не был рыжим! Это не он! Этого просто не может быть!» Я окончательно сдёрнула маску. Бети смотрела на меня из-под полуприкрытых век. Её лицо было смертельно бледным, почти гипсово-белым, и на этой бледности рыжие веснушки казались невероятно яркими, живыми, настоящими. Она напоминала спящую принцессу из сказки, готовящуюся погрузиться в вечный сон. Её зелёные глаза судорожно пытались сфокусироваться на мне, длинные ресницы дрожали, а из уголка губ медленно текла тёмная струйка крови. Она казалась такой невероятно хрупкой. Такой маленькой. И такой болезненно прекрасной в этой наступающей смерти. Весь мир вокруг меня окончательно остановился. Это было не его лицо. Не его губы, которые я так жаждала увидеть. Не его глаза, в которых я надеялась найти все ответы. Это была Бети. Моя соседка по комнате. Моя единственная подруга. Та самая, которая крепко держала меня за руку, когда я замерзала от холода. Та, которая часами сидела со мной в лазарете, когда я не могла заставить себя посмотреть на свою изуродованную руку. Та, которая до последнего верила, что он придёт. Верила ему... Она лежала передо мной в его тяжелой боевой одежде. В его маске. В его страшной роли. Я смотрела на неё, и в голове сокрушительным молотом билась мысль: «Это дикая ошибка! Это не она, это не Бети! Бети сейчас там, в нашей комнате, она спит! Я же видела её утреннюю постель! Она просто не вернулась, она выступает раньше, у неё другой порядковый номер...» Но она была здесь. На его месте. В собственной пролитой крови. На моих руках. Её губы слабо шевельнулись. Я видела, как они дрожат, как кровь заполняет рот, как она давится ею, пытаясь вытолкнуть хоть слово. — Не говори... — прошептала я, задыхаясь. — Не надо! Молчи, пожалуйста, молчи! Я изо всех сил прижала ладони к её рассеченному горлу. Я ощущала, как пульс под моими пальцами бьётся всё слабее, неровно, окончательно угасая. — Бети... — позвала я. — Бети, смотри на меня! Смотри на меня, пожалуйста! Она смотрела. Её зелёные глаза были мутными, они закатывались, снова с трудом фокусировались на мне, но она упорно смотрела. И в этом угасающем взгляде было то, чего я никогда не видела у неё раньше. Не страх. Не адская боль. Мольба. — Прости... — прошептала она с трудом. — Я не хотела... — Не говори! — перебила я её, захлебываясь слезами. — Не надо! Это я... Это я во всем виновата! Я ничего не поняла! Я не узнала тебя! Я... — Он не выживет... без меня... — её голос звучал хрипло, и я слышала, как в горле булькает закипающая кровь. — Лиам... Я крепко сжала её холодную ладонь. Она ответила на нажим, и я почувствовала, как она изо всех сил держится за жизнь. — Я позабочусь о нём! — выдохнула я. — Я обещаю тебе! Я не оставлю его! Я никогда не оставлю вас! Она слабо улыбнулась. Через нечеловеческую силу, но улыбнулась. Кровь текла по её подбородку, капала на шею и грудь, смешиваясь с той, что уже залила одежду. — Я знала... — прошептала она. — Знала, что ты... справишься... Я смотрела на неё, и внутри меня сокрушительно рушилось абсолютно всё. Не просто защитная стена — рушился весь мой мир. Каждая клетка тела, каждая мысль, каждая хрупкая надежда, которую я так бережно прятала. В памяти вспыхивали картины: вот она сидит у моей кровати в лазарете. Вот она терпеливо кормит беспомощного Лиама в столовой, ласково говорит с ним, заботливо вытирает слюну с его подбородка... Вот она каждую ночь тихо уходит к нему, возвращается лишь под утро, сворачивается калачиком на своей койке и делает вид, что давно спит... И я за всё это время ничего ей не сказала! Ничего не сделала! Я думала только о себе! О своей изуродованной руке! О своих отрезанных пальцах! О своих эгоистичных проблемах! О нём... — Прости... — прошептала я. — Прости меня, Бети... — Не надо... — её голос стал совсем тихим, почти невесомым. — Ты... ты же не знала... Она попыталась сделать глубокий вдох, но вместо воздуха из её горла вырвался тяжелый, страшный хрип. Кровь хлынула с новой силой, полностью заливая мои руки, и я физически ощутила, как жизнь окончательно покидает её тело. Она продолжала смотреть на меня, и в её мутнеющих глазах застыло то, чего я никогда не встречала в этом проклятом месте. Спокойствие. — Эмма... — прошептала она с абсолютной, звенящей серьезностью, из последних сил сжав мои пальцы. — Не иди путем мести. Не верь... Она не успела договорить. Её глаза окончательно закатились, тело безвольно обмякло, и я ощутила, как редкий пульс под моими пальцами намертво замер. — Кому?! Бети, кому?! — закричала я. — Бети! Она не отвечала. Я физически ощущала, как её тело быстро остывает. Как оно становится тяжелым, чужим. Как оглушительная пустота заполняет то пространство, где только что была она. Я смотрела на её бледное лицо. На веснушки, выделявшиеся яркими точками. На губы, которые больше никогда не задвигаются. На длинные подрагивающие ресницы. Внезапно очередной судорожный приступ кашля сотряс её тело. Тёмная, почти чёрная кровь окрасила её зубы. — Лиши её мучений, — раздался сверху голос Короля. Он звучал удивительно спокойно, почти с отцовской лаской. — Добей ее. Я медленно подняла голову. Он стоял на возвышении, царственно смотря на меня сверху вниз, и во всей его позе читалось глубокое, извращенное удовлетворение. — Ты же сама слышала, — повторил он. — Она мучается. Не будь к ней жестокой. Добей. Я смотрела на него, и внутри меня закипала дикая, отравляющая ярость. Я хотела кричать так, чтобы лопнули перепонки. Хотела броситься на него, вцепиться ногтями в его горло, с мясом вырвать эту маску-череп и посмотреть, какому уроду она принадлежит! Но я не могла двинуться. Я снова перевела взгляд на Бети. На её грудь, которая уже практически не вздымалась. — Добей, — повторил Король с давящим нажимом. Я медленно сжала рукоять клинка. Металл казался неподъемным. Она всё ещё была жива. Где-то в глубине её тела теплились последние искры. Она всё еще дышала. Всё еще могла чувствовать эту боль. Я подняла клинок. Обхватила его обеими руками. Приставила острое лезвие к её груди — прямо напротив сердца. — Прости меня... — прошептала я. И с душераздирающим, нечеловеческим криком вонзила клинок на всю длину. Я физически почувствовала, как сталь рассекает кожу, как с хрустом проходит между рёбрами и намертво останавливается в самом сердце. Она даже не вздрогнула. Не открыла глаз. Не выдохнула больше ни единого звука. — «Ибо в этом смертном сне, какие бы сны ни снились нам, когда мы сбросим с себя этот бренный покров, они заставят нас задуматься...» — торжественно подытожил Король, цитируя классика. А я продолжала мертвой хваткой держаться за рукоять. Я не могла заставить себя отпустить оружие. Не могла шевельнуться. И просто ревела. Громко, навзрыд, вырывая из груди всю ту боль, которую копила в себе. Я совершенно не слышала зала. Не слышала, как Королева подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть труп; как женщина в маске пантеры равнодушно поглаживала своего тяжелого питона; как Эриксон случайно опрокинул бокал и даже не заметил этого; как Эрик Джеркер молча крутил в пальцах трость, не выражая абсолютно никаких эмоций. Я не слышала, как Цербер в ложе до сухого хруста сжал железную решётку, отделявшую его от арены. Слышала только своё собственное сердце, которое прямо сейчас разрывалось на мелкие части. С рывком выдернула клинок из её груди. Фонтан крови брызнул мне прямо на лицо, на руки, на боевую форму. Я даже не попыталась вытереться. Я ничком склонилась над её грудью. Прижалась лбом к её холодеющему плечу. Зарылась лицом в её рыжие волосы, пахнувшие кровью и смертью. — Прости... — шептала я в эту темноту. — Прости меня... Я не знала, сколько именно прошло времени. Может быть, минута. Может быть, целый час. Я просто сидела на коленях в луже крови, сжимая её хрупкую руку, и смотрела на её застывшее лицо. А потом медленно подняла голову. Зал вокруг абсолютно молчал. Я видела их всех — в масках, в золоте, в сверкающих бриллиантах. Они смотрели вниз, на меня. Чего-то ждали. Я уставилась прямо на Короля. Он продолжал стоять на возвышении, и в его позе сквозило абсолютный триумф. — Ты обманул меня, — произнесла я. Мой голос звучал абсолютно плоско, без единой ноты жизни. — Вы все меня обманули. Я тяжело встала на ноги. Поврежденное колено совершенно не держало, я покачнулась, но каким-то чудом удержала равновесие. — Вы просто ебаные чокнутые ублюдки, — выплюнула я им прямо в лица. — Дикие животные — и то куда человечнее каждого из вас. Гореть вам всем в аду! — Уверена, что не опережаешь нас, Эмма? — с ленивой надменностью протянула Королева из своего кресла. Я не стала отвечать. Развернулась и сделала первый шаг по направлению к выходу с арены. И в то же мгновение колено окончательно подогнулось. Я даже не успела сообразить, что происходит — нога просто перестала слушать импульсы, и я со всего маху полетела вниз, не успев подставить руки, не успев затормозить. Тяжело упала на бок, и адская боль, которая до этого момента глушилась шоком и препаратом, наконец ударила в полную силу — острая, режущая, дикая, от которой перехватило дыхание. Я опустила взгляд вниз. Моё колено было полностью разворочено. Обнаженная кость белела в жестком свете софитов — чистая, гладкая. Мышцы разошлись в стороны, а кожа висела аккуратным лоскутом, словно её профессионально срезали кухонным ножом. Из этой страшной раны густо и непрерывно текла кровь — не так стремительно, как из горла Бети... Я бессильно опрокинулась на спину. Потолок арены казался невероятно высоким, чёрным, расписанным золотыми узорами, которых я раньше даже не замечала. Лампы горели на пределе мощности, яркий свет бил прямо в глаза, но у меня не было сил даже просто прикрыть веки. Я с трудом повернула голову набок. Бети лежала вплотную ко мне. Её лицо находилось всего в каком-то сантиметре от моего — бледное, невероятно спокойное, почти живое. Я смотрела в её застывшие зелёные глаза. В них больше не было боли. Не было страха. Не было вообще ничего. И в этот момент в моей голове пронеслась тихая, прозрачная мысль: «А может... умирать — это не так уж и больно?» Я наконец закрыла глаза. Передо мной мгновенно распахнулась бескрайняя тьма. Тёплая, мягкая, обещающая долгожданный покой. Я всё ещё слышала удары собственного сердца — но оно билось всё реже, всё тише, и в этом затухающем ритме казалось что-то невероятно успокаивающее. «Может быть, там, за этой гранью, нет никаких Вершителей... Нет Джагера, нет арены, нет этой крови, которая уже никогда не смоется с моих рук. Может быть, там меня ждут Бети, Лиам, Ривен... И мои родители. Может быть, там можно просто быть и больше никогда в жизни не бояться завтрашнего дня...» Я отчетливо ощущала, как сознание окончательно ускользает. Как дикая боль в ноге отступает. Как оглушительная пустота заполняет всё моё существо. И в самую последнюю секунду я подумала о нём. О том, кто так и не пришёл. О том, кто лично обещал мне быть рядом. А в итоге отнял то единственное, что совсем недавно стало мне таким родным. Предал меня... «Ты победишь», — смутным эхом прошептал его низкий голос где-то в угасающем сознании. Я не победила. Я проиграла. Проиграла абсолютно всё. Я окончательно провалилась в бездонную тьму. И в этой тьме, за мгновение до того, как исчезнуть навсегда, я успела услышать чей-то отчаянный, разрывающий тишину крик. Далёкий и до боли знакомый.