Глава 28

Дни после того, как я впервые после ампутации взяла в руки клинки, окончательно потеряли чёткие границы. Время не текло — оно тянулось монотонной, изматывающей чередой бесконечных тренировок, стиравших грань между днём и ночью, светом и тьмой. Мы приходили в зал ранним утром, еще до завтрака, когда скупой свет из высоких, покрытых инеем и пылью окон был серым, холодным и отчуждённым. Уходили лишь тогда, когда за окнами глухо темнело, и огромный зал наполнялся густыми, почти осязаемыми тенями, превращавшими его в мрачный чащобный лес перед всепожирающей бурей. Хельвед учил меня драться заново. Это не было простой попыткой научить меня заново удержать оружие. Он учил меня чувствовать клинки так, будто они стали не просто сталью в пальцах, а естественным продолжением моих рук, продолжением моих нервов и мышц. Будто культи, которыми я изо всех сил сжимала гладкие дерево и металл рукоятей, всегда были именно такими. Будто я вовсе не теряла пальцы в то страшное утро, а лишь сбросила всё лишнее и обрела нечто совершенно новое, закалённое и опасное. — Твоя сила не в количестве пальцев, — говорил он, неизменно стоя прямо у меня за спиной. Его низкий голос вибрировал у самого моего уха, пока сухие, уверенные пальцы поправляли угол наклона моего локтя. — Твоя сила здесь. Он медленно коснулся моей груди — там, где глубоко под рёбрами, словно запертая в клетке птица, неистово билось сердце. Его пальцы задержались на мне буквально на секунду дольше, чем этого требовала сухая инструкция. Я ощущала их обжигающее тепло даже через тонкую, влажную от пота ткань майки, и мне казалось, что он тоже это чувствует — как от его прикосновения моё сердце моментально сбивается с ритма и ускоряет свой безумный бег. — И здесь, — его ладонь сместилась вверх, и кончики пальцев едва ощутимо коснулись моего виска. — Не думай. Чувствуй. И я училась. Ненавидя свою слабость, переступая через адскую боль в незаживших рубцах, я училась каждый божий день. С каждым новым кругом клинки слушались меня всё лучше и точнее. Левая рука постепенно переставала судорожно дрожать от перенапряжения, культи привыкали к жестокому, натирающему давлению дерева, а единственный уцелевший мизинец и большой палец научились смыкаться вокруг рукоятимертвой хваткой. Я училась не просто механически парировать — я училась молниеносно уходить в сторону, прогибаться, видоизменять траекторию и атаковать не чистой физической силой, которой у меня теперь не было, а взрывной скоростью и хитростью. Хельвед двигался рядом, словно тень. Он идеально подстраивался под меня: искусственно замедлялся там, где я объективно не успевала из-за травмы, и мгновенно ускорялся, стоит только мне поймать нужный, смертоносный ритм. Мы были как один сложный, идеально отлаженный механизм. Я знала, куда и под каким углом он ударит, ещё до того, как его клинок начинал своё движение вверх. Он наперёд знал, в какую сторону я отступлю и где сделаю финт, за мгновение до того, как моя стопа касалась досок пола. Мы практически не говорили. Нам не нужны были слова. Мы просто двигались в этом бесконечном танце, и в этом диком, выверенном ритме не оставалось места ни липкому страху, ни фантомной боли, ни нашему изломанному прошлому. Только мы. Только глухой зал. И клинки, которые с тихим, рассекающим воздух свистом пели свою опасную песню. — Хорошо, — произнёс он однажды, опустив оружие и тяжело дыша. — Теперь ты готова. — Готова к чему? — спросила я, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. — К тому, чтобы не умереть. Он развернулся, подошел к стойке с оружием и открыл потайной ящик в её основании, который я раньше почему-то никогда не замечала. Извлёк оттуда плотный сверток, бережно завернутый в темную атласную ткань, и снова подошёл ко мне. — Дай руку, — потребовал он. Я безоговорочно протянула ему левую руку. Хельвед плавным движением развернул ткань. На его широкой ладони лежала перчатка. Иссиня-чёрная, скроенная из плотной, но удивительно мягкой кожи, с массивными металлическими вставками на костяшках и вдоль всей тыльной стороны. На месте моих трёх отсутствующих средних пальцев возвышались жёсткие, хищно изогнутые стальные пластины, оканчивавшиеся загнутыми острыми крюками. На запястье и предплечье располагалась целая система прочных ремешков с тусклыми стальными пряжками для надежной фиксации. — Что это? — спросила я, и мой голос против моей воли сдавленно дрогнул. — Протез, — ответил он ровным тоном. — Выпросил у Вершителей. — И они согласились? — искренне удивилась я, зная, с какой неохотой местные хозяева раскошеливаются на «бракованный материал». — Не за бесплатно, — коротко ответил он и лишь качнул плечами, будто проделанная им колоссальная работа или цена, которую ему пришлось за это заплатить, были полной глупостью, не заслуживающей ни малейшего внимания. Я завороженно смотрела на перчатку и физически не могла оторвать взгляд. Кожа выглядела безупречно гладкой, металл матово блестел в холодном свете ламп. Крюки на месте пальцев смотрелись невероятно хищно, опасно — они напоминали изогнутые клинки, которые я так долго училась удерживать одной лишь искромсанной ладонью. — Это поможет тебе уверенно держать оружие, — тихо добавил он. — И не только его. Я снова протянула к нему руку. Он надевал перчатку неторопливо, с крайней осторожностью, разглаживая каждый сантиметр кожи и аккуратно застёгивая пряжки ремешок за ремешком. Кончики его пальцев неизбежно касались моих чувствительных шрамов, и каждый раз я физически ощущала, как его рука на долю секунды замрёт, прежде чем продолжить движение. Подгонка оказалась идеальной. Кожа перчатки плотно, как влитая, облегла культи. Металлические пластины со щелчком легли точно на то место, где раньше находились мои пальцы, а острые крюки хищно устремились вперёд. Я подняла руку к лицу и повернула её из стороны в сторону. Перчатка оказалась удивительно лёгкой и эргономичной, будто она с самого рождения составляла единое целое с моим телом. Крюки задвигались, сжимаясь и разжимаясь, стоит только мне слегка пошевелить оставшимися мышцами и культями. Они безукоризненно слушались. Они принадлежали мне. — Ну как? — спросила я, вытянув руку вперёд и стянув стальные насадки в прощальный, когтистый жест. — Теперь я похожа на женщину-кошку? Я грациозно повела кистью в воздухе, копируя изящное, но смертоносное движение, которое когда-то видела в старых супергеройских фильмах. Металлические крюки ярко сверкнули под потолочными лампами, и я чуть было не задела ими собственную щеку — пришлось испуганно отдёрнуть руку назад. Хельвед молча смотрел на меня. В узких прорезях его неизменной маски глаза казались удивительно тёплыми, глубокими и живыми. Он хранил молчание настолько долго, что я уже открыла рот, намереваясь ляпнуть очередную глупость, лишь бы сбить накатившую волну неловкости. — Женщина-кошка? — наконец переспросил он. Его голос прозвучал низко и бархатисто, но за этой внешней ровностью я чётко уловила то, что он так тщательно пытался скрыть. Смех. Глубокий, спрятанный где-то в груди, искренний смех. — Скорее уж Фредди Крюгер. Я резко опустила руку и возмущенно уставилась на него. — Фредди Крюгер? — переспросила я, округлив глаза. — И это самое романтичное и изысканное сравнение, которое ты смог выдать в такой момент? — А что? — он чуть качнул головой набок, и я наяву, во всех деталях представила, как его иронично изогнутая бровь ползёт вверх, как он смотрит на меня со своим фирменным, невероятно невозмутимым видом, за которым всегда прячет всё, что происходит у него в душе. — Чем тебе не нравится? Стальные когти, тёмная одежда, бродит по ночам. Описание подходит один в один. — Я хотя бы не сжигаю несчастных детей в котельных! — мгновенно парировала я. — Ну, это мы ещё посмотрим. Я набрала в грудь воздуха, чтобы выдать новый колкий ответ, но слова так и застряли в горле. Он улыбался. Я знала это абсолютно точно. Я чувствовала эту невидимую улыбку по тому, как потеплел его голос, как расправились широкие плечи и как его пальцы, всё ещё удерживающие моё запястье, наконец перестали нервно дрожать. — Идиот, — тихо произнесла я, и в этом слове не было ни капли настоящей злости. — Просто идиот. — Я слышал, — отозвался он. Хельвед снова поднял мою левую руку — теперь уже закованную в тёмную кожу и металл — ближе к свету. Медленно провел подушечкой своего пальца по стальным пластинам, по изогнутым крюкам и строгим пряжкам. Дотошно проверил, насколько плотно затянуты ремешки, не пережимают ли они сосуды, не будут ли натирать при резких движениях. — Крюки съёмные, — сказал он, не поднимая головы. Я нахмурилась, вглядываясь в конструкцию: — Что? Он мягко взял мой уцелевший указательный палец и направил его к самому основанию среднего крюка. Моя подушечка нащупала тонкий, практически незаметный технологический шов на металлической платформе. — Нажми вот сюда, — инструктировал он. Я чуть надавила. Раздался сухой, чёткий щелчок, и крюк легко вышел из паза. Я вытащила его: он остался лежать на моей ладони — относительно лёгкий, но неимоверно острый и смертоносный. На его месте в перчатке образовалось аккуратное углубление, внутри которого блестел крепкий металлический стержень с мелкой резьбой. — Модули меняются, — пояснил Хельвед. — Крюки, лезвия, зажимы. Всё, что понадобится для реального боя. Или для того, чтобы банально удерживать ложку за обедом. Он взял из моей ладони снятый крюк, совмещал пазы и слегка надавил. Металл отозвался приглушенным щелчком, намертво вставая на прежнее место. — Для бытовых, повседневных дел у тебя будут обычные тупые насадки, — продолжал он, поглаживая пальцем соседний, безымянный крюк. — А вот для арены и настоящего боя — эти. Или лезвия подлиннее. В таком случае ты сможешь эффективно сражаться одним длинным клинком в правой руке и этой перчаткой в левой. Использовать её как полноценную когтистую лапу. Он наконец поднял голову. В прорезях маски его глаза встретились с моими — тёмные, невероятно глубокие, спокойные, и в этом взгляде было нечто такое откровенное, от чего у меня в очередной раз перехватило дыхание. — Решать только тебе, — резюмировал он. Я вглядывалась в перчатку. В стальные крюки, переливавшиеся в свете ламп. В скрытые гнезда фиксаторов. Подушечкой пальца я снова нащупала защёлку на безымянном модуле и нажала. Снова чёткий щелчок. Вынула крюк, ощущая его приятную тяжесть и опасную холодок. — Лезвия, — произнесла я без колебаний. — Я хочу лезвия. Хельвед молча кивнул. Полез в глубокий карман и достал оттуда небольшой кожаный мешочек, стянутый шнурком. Развязал его. Внутри, на бархатистой подкладке, покоились три узких, довольно длинных стальных лезвия, заточенных с обеих сторон до бритвенной остроты. Они зловеще сверкнули на свету. — Только запомни одно важнейшее правило, — предупредил он, сурово понизив тон. — Все боевые съёмные насадки будут храниться у меня. В твоей жилой комнате держать их строго запрещено. Увидит охрана — заберут с концами. При этих словах я невольно вспомнила про свои тайники. Маленький канцелярский нож, который я умудрилась сдёрнуть у Цербера, и бритвенное лезвие, умыкнутое из его же комнаты. Они до сих пор тёмным грузом лежали у меня под матрасом, завёрнутые в плотную промасленную тряпку, и ждали своего рокового часа. Хельвед о них не ведал. И знать не должен был. — Я всё поняла, — проговорила я с такой твёрдостью, какой на самом деле внутри себя не ощущала. — Хорошо, — сказал он. — Тогда примерь боевой комплект. Он протянул мне мешочек. Я взяла первое длинное лезвие и аккуратно направила его хвостовик в паз. Металл вошёл удивительно гладко, без малейшего сопротивления, и зафиксировался глухим щелчком. Я повернула кисть — лезвие хищно уставилось вперёд, превратившись в роговой коготь страшного зверя. — Вставляй остальные, — подтолкнул он. Я установила второе и третье лезвия. Три стальных клыка теперь венчать мою левую руку, полностью компенсируя утрату пальцев. Я сжала кисть — лезвия сошлись с сухим металлическим перезвоном. Разжала — они мгновенно разошлись веером. Механизм реагировал на малейший импульс мышц. Они слушались. Они стали моим продолжением. Я подняла руку к источнику света, завораженно наблюдая за тем, как сталь отбрасывает бритвенные блики, как лезвия идеально скользят в пазах, стоит мне лишь шевенуть культями. Затем я резко повернулась к Хельведу и слегка задорно прищурилась: — Знаешь, — произнесла я, и в моем голосе пробилась та самая язвительная дерзость, которая всегда служила мне единственным надежным щитом, — прямо сейчас я вполне могла бы тебя убить. Я сделала быстрый шаг к нему и вскинула левую руку. Три лезвия молниеносно сверкнули у самого его лица. Он даже не шелохнулся. Не качнулся назад, не пригнул голову, не зажмурился. — Можешь, — спокойно произнёс он. Я замерла. — Можешь, — повторил он тише, но с железной уверенностью. — Но ты этого не сделаешь. Я смотрела на него во все глаза. На его руки, которые даже не попытались подняться для блока, на его широкую грудь, которая осталась абсолютно расслабленной. Он стоял передо мной — полностью открытый, безоружный, с трехдюймовыми стальными лезвиями у своего горла, — и в его глазах не промелькнуло даже тени животного страха. — Откуда… откуда ты знаешь? — сбивчиво спросила я. — Потому что мы с тобой это уже проходили, — произнес он мягко. Я медленно опустила руку и оглядела стальные лезвия. Легонько провела по их плоским граням пальцами правой руки — холодные, остро заточенные, смертоносные. И вдруг неожиданно для самой себя тихо улыбнулась. Я и сама не понимала причину этой улыбки. Может, дело было в накатившем диком облегчении. Может, в безумной, искренней радости от того, что я снова являюсь опасным бойцом и могу держать оружие. А может быть, всё дело было в том, что он проделал этот невероятный путь ради меня. Выпросил. Добился. Принёс. — Спасибо, — произнесла я, вложив в это единственное слово всю свою нерастраченную искренность. — Не за что, — ответил Хельвед. — Это твоё по праву. Ты это заслужила. Я уже открыла рот, чтобы задать висевшие на языке вопросы — спросить, какими унижениями или обещаниями он выбил разрешение у руководства, спросить, что нас ждёт завтра, спросить, в конце концов, почему он вообще так рискует ради меня... Но в этот момент тяжелые двери зала бесшумно отворились. В помещение из густой коридорной тени прошмыгнул Цербер. Он двигался мягко, по-кошачьи, как и всегда. Его неизменная маска шакала была направлена прямо на нас. Я не видела его глаз за темными прорезями, но физически кожа ощущала его тяжелый, сканирующий и оценивающий взгляд. И я внезапно осознала: я не видела его с того самого сложного дня, когда он отважился на откровение, о котором явно пожалел сразу после сказанного. — Не помешал? — спросил Цербер. В его тоне, вопреки ожиданиям, полностью отсутствовала привычная едкая насмешка. Голос звучал сухо, строго и деловито — будто он зашел сюда не для того, чтобы в очередной раз вывести Хельведа из себя, а по действительно важному вопросу. — Помешал, — ответил Хельвед. Однако в его голосе тоже не вспыхнула привычная мгновенная ярость. Он просто констатировал очевидный факт. — Привыкай, — Цербер сделал пару шагов вглубь зала, поправляя перчатки. — Джеркер приезжает уже через неделю. Я обязан лично проверить боевую готовность абсолютно каждого подопечного. Он перевел тяжелый взгляд на меня. На мою левую руку, в которой матово блестела кожа с лезвиями-когтями. На культи, которые этот протез так надежно скрывал. — Неплохо, — скупо бросил он. — Для той, кто по всем прогнозам должен был остаться вообще без руки. — Это задумывалось как комплимент? — прямо спросила я. — Это сухое наблюдение, — ответил он и тут же перевёл взгляд на Хельведа. Я заметила, с каким упрямым усилием он пытается больше не смотреть в мою сторону и на мою искалеченную руку. Его отстраненность стала ещё холоднее. Хельвед стоял, привычно скрестив руки на груди. Он смотрел на Цербера без той дикой, обжигающей ревности, которая жгла его изнутри во время их прошлой стычки. Он был совершенно спокоен. Монолитно уверен. И до меня вдруг с пронзительной чёткостью дошло: он больше не ревнует. Он не боится потерять меня. Потому что теперь точно знает — я не уйду. Ни к Церберу. Ни к кому-либо ещё в этом проклятом месте. — Она будет драться, — спокойно и твёрдо произнёс Хельвед. — И она выиграет. — Что ж, это мы ещё увидим, — Цербер коротко хмыкнул. — Наверху уже вовсю принимают ставки. На тебя, к слову, почти никто не ставит. Лишь эта фраза задела Хельведа — я увидела, как на мгновение напряглись его желваки. Цербер ещё раз окинул нас беглым взглядом. За прорезями его звериной маски на секунду мелькнула глубокая, запрятанная на самом дне грусть. — Удачи, — произнес он, и в этих словах действительно не было ни капли издевки. — Вам обоим. Она вам понадобится. Он круто развернулся и быстро вышел. Его размеренные шаги вскоре окончательно затихли в длинном коридоре. Я молча смотрела на закрывшуюся дверь и размышляла над его поведением. О том, как он держался. О том, что оставалось у него на душе. — Он просто выполняет свою работу, — нарушил тишину Хельвед. Я повернулась к нему, не удержавшись от мысли: «А ты ведь действительно изменился, Хельвед…» В полутёмном коридоре нас уже поджидал Ульф. Он стоял, неподвижно прислонившись спиной к шершавой стене, и безучастно разглядывал трещины на потолке. Едва мы переступили порог зала, его взгляд мгновенно сместился на меня, затем скользнул по Хельведу и снова вернулся к моей figures. — Вершители ждут, — сухо отчеканил он. — Требуют отчёт о финальной готовности. Хельвед лишь молча кивнул. Мы покорно пошли следом за Ульфом. Я шла точно между ними, отчётливо слыша, как его тяжелые, подкованные металлом шаги гулким эхом отдаются от кафельного пола. Ульф демонстративно избегал смотреть на меня. Не произносил ни слова. Он просто молча вел нас к высшему руководству. После того трагического инцидента, который произошел с Лиамом, Ульф лишился своей прежней высокой должности и был этим глубоко взбешен. Я прекрасно понимала: в глубине души он искренне винил и меня, и самого Лиама, но в постоянном присутствии Хельведа не смел выказать своё ядовитое недовольство открыто. Я обратила внимание, что сегодня он шагал немного медленнее своего привычного размашистого шага. А когда мы проходили мимо запертой двери палаты Лиама, его правая рука на мгновение сжалась в тугой кулак. «Что ты сейчас чувствуешь, Ульф? — подумала я, наблюдая за его напряженной спиной. — Искреннюю жалость к искалеченному другу или глухую злость на весь мир?» Зал аудиенций, где нас ожидали, был огромным, выстуженным и мрачным, с высокими потолкам и ослепительно-белым, хирургическим светом, бьющим из подпотолочных прожекторов. Именно здесь мы когда-то давным-давно, замерев от страха, поджидали своей очереди на первоначальную медицинскую проверку, перед тем как отправиться на кошмарную процедуру кровопускания. Вдоль стен ровными шеренгами уже выстроились остальные молодые бойцы. Каждый стоял плечом к плечу со своим личным надзирателем. Все были облачены в одинаковую чёрную форму и держали выбранное оружие. Среди них я сразу приметила Бети. Она стояла рядом со своим массивным Гуннаром. Её ярко-рыжие волосы были убраны в тугой аккуратный пучок, и лишь несколько непослушных прядей выбились и спадали на бледный лоб. На её поясе, в прочных кожаных ножнах, покоился изящный стилет — узкий, грабленый и смертоносный. Гуннар возвышался подле нее подобно каменному изваянию; его огромная ладонь покоилась на собственном ремне, в опасной близости от оружия Бети. Создавалось стойкое впечатление, что он не просто контролирует подопечную, а нативно защищает её от всего остального мира. Бети перехватила мой взгляд. Её губы тронула слабая, невероятно замученная улыбка — она сделала это через силу, но искренне. Я понимающе кивнула. Она коротко кивнула в ответ. Вершители восседали на высоком каменном возвышении. Король и Королева в своих жутких масках-черепах, увенчанных тяжелыми коронами, были облачены в роскошные алые плащи, волнами ниспадавшие по гранитным ступеням. Они взирали на нас с высоты своего трона, и я всем телом ощущала их липкие, препарирующие взгляды — так хищные звери оценивают доставшуюся им добычу перед разделом. Хельвед сделал четкий шаг вперёд и выпрямился: — Эмма Ларсен, — громко и рапортующе произнёс он. — К состязаниям полностью готова. — Выбранное оружие? — подал голос Король. Его тон был абсолютно низким, вибрирующим и полностью лишенным живых человеческих эмоций. — Два парных клинка, — отчеканил Хельвед. — Экипировка? — Стандартный боевой комплект. Чёрный жилет, портупеи, облегчённые брюки. Королева на троне чуть наклонила голову. Я физически почувствовала, как её ледяной взор въелся в мою левую руку, скрытую под перчаткой с лезвиями. — Протезирование? — дотошно уточняла она. — Служит исключительно для надежного удержания второго клинка, — ответил Хельвед без тени колебаний. — Все боевые съёмные насадки хранятся лично у меня. Королева пристально всматривалась в меня. Я, не моргая, смотрела прямо на неё. На гладкую кость маски, скрывавшую любые эмоции. На корону, отбрасывавшую холодные блики. На ее аристократичные руки, покоившиеся на подлокотниках — ослепительно белые, тонкие, с длинными, хищными пальцами. — Хорошо, — наконец произнесла она. — Пусть будет так. Король скупо кивнул. Хельвед сделал шаг назад, возвращаясь на своё место. Все мы замерли в ожидании дальнейших приказов. Но в глубине души я чётко понимала: всё, что происходит здесь — это лишь официальное начало нашего неизбежного конца. В ночь перед состязаниями я так и не смогла сомкнуть глаз. Хотя от меня требовалось выспаться и скопить как можно больше сил. В коридоре за дверью то и дело слышался торопливый шум: пробегали шаги, раздавались приглушенные команды. Свободные надзиратели и технический персонал лагеря вовсю вели лихорадочную подготовку к приему высокопоставленных гостей и меценатов. Даже то, как нас сегодня встретили Вершители — в этих помпезных алых плащах, словно сошедших со страниц средневековых хроник — выглядело чересчур театрально и вычурно. Словно нам без того мало ежедневно напоминают, что для них мы лишь бесправный пылевой мусор. Я сидела на жесткой койке, обняв колени единственной здоровой правой рукой. Левая рука бессильно покоилась на сером одеяле — без протеза. Все металлические крюки и лезвия Хельвед забрал с собой в соответствии с инструкцией, оставив мне лишь плотную кожаную основу. Я непрерывно думала о том, что неизбежно случится завтра. О том, что у меня нет иного выбора, кроме как победить. И о том, что в случае поражения меня ждёт мгновенная смерть. Или нечто куда более кошмарное. Рядом со мной на кровати аккуратно лежала приготовленная форма. Чёрный жилет с дополнительными плотными подтяжками, защищавшими ключицы и плечи, но оставлявшими локти абсолютно свободными для молниеносных манёвров. Зауженные брюки, облегающие тело, но совершенно не сковывающие движений, и система портупей. Я натянула всё это ещё час назад, чтобы ткань «села» по фигуре. Материал оказался плотным, прохладным, и я остро ощущала, как он обтягивает торс, как подтяжки фиксируют плечи, даруя чувство собранности. Волосы я туго убрала в плотный пучок на затылке, как строго велел Хельвед. Он неустанно повторял: за распущенные волосы противнику проще всего схватить и сломать шею. Конский хвост — тоже смертельная слабость. И лишь тугой пучок не даст врагу ни единого шанса зацепить тебя в ближнем бою. Я провела правой ладонью по голове — волосы были стянуты настолько сильно, что кожу на висках ощутимо натягивало. В коридоре снова раздались шаги — на этот раз очень тихие, осторожные. «Наверное, Бети возвращается», — подумала я, судорожно соображая, который сейчас час и когда именно она должна была вернуться от травмированного Лиама. — «Ей самой на заре выходить на смертный бой, а она вместо сна сидит у постели немого Лиама и тихим шепотом изливает ему свою душу…» Дверь моей палаты отворилась без предварительного стука. На пороге появился Хельвед. Он был без привычной плотной куртки — в той же глубокой чёрной майке, что и в тренировочном зале, сквозь ткань которой чётко угадывались тугие бинтовые повязки на раненой спине. В руках он держал простые картонные коробки, похожие на тару из-под обуви. Молча подойдя к койке, он опустился на самый её край. Мы долго сидели в полной темноте. Я отчетливо слышала его ровное дыхание, чувствовала исходившее от него монументальное тепло и скрытую силу. — Что ждёт нас завтра? — тихо спросила я, разрывая молчание. — Ты победишь, — отрезал он без тени сомнения. — Ты слишком в этом уверен… А если я объективно не справлюсь? — Справишься, — выдохнул он и тяжело сглотнул, выдавая глубоко запрятанное волнение. — Ты что-то задумал, верно? — констатировала я как очевидный факт. — Допустим, — ответил он туманно, но твёрдо. — Главное — ты победишь. Просто непрерывно держи эту мысль в голове. Но ни в коем случае не расслабляйся. Я страстно хотела спросить, что станет лично с ним, если я всё-таки совершу ошибку и проиграю. Что случится с нами обоими? Что будет с тем неосязаемым, хрупким чувством, что успело прорасти между нами за эти жуткие месяцы? Но я так и не решилась озвучить эти вопросы. Слишком сильно я боялась услышать честный ответ. Он молча протянул мне принесенную коробку. — Ты сегодня прямо-таки щедр на подарки, — попыталась подшутить я. Он лишь коротко хмыкнул. Я сняла крышку. Внутри, на подкладке, покоились клинки. Настоящие. Из тяжелой, идеальной стали, с тончайшей гравировкой вдоль лезвий, которую я раньше никогда не замечала. Я поднесла парные рукояти к узкой полоске света, пробивавшейся из-под двери. На одном лезвии изящной вязью было выведено: «Буйная». На втором: «Непокорная». Я завороженно смотрела на эту сталь, и у меня внутри всё перевернулось. — Чтобы ты всегда помнила, — тихо произнёс он. Я подняла на него глаза. В прорезях его кожаной маски тёмные глаза выглядели бесконечно усталыми, но полными глубокого чувства. — Помнила о чём? — переспросила я шепотом. — О том, кто ты есть на самом деле. И за что ты боролась всё это время. Я крепко сжала пальцами рукояти. — Я запомню. Навсегда. Мы продолжали сидеть в тёмной комнате. Тусклый свет из коридора чертил на каменном полу ровную полосу, я смотрела на нее и понимала: уже завтра весь наш привычный ад бесповоротно изменится. Завтра я могу сгнить на арене. Завтра его могут казнить. Завтра мы, возможно, больше никогда не сможем сидеть вот так — плечом к плечу, в спасительной тишине, понимая друг друга без единого слова. Мне так хотелось сказать ему что-то невероятно важное. Что-то такое, что он обязан был унести с собой в завтрашний день. Но горло перехватило спазмом. Вдруг его пальцы шевельнулись. Медленно, с невероятной осторожностью, словно он боялся спугнуть призрака. Они плавно скользнули по одеялу, нащупали мою правую ладонь и полностью накрыли её. Я ощутила его широкую, горячую ладонь с огрубевшей кожей, хранящей память о каждом бое, каждой ране и каждой проклятой ночи в этом заведении. Его длинные пальцы уверенно сомкнулись вокруг моих. Я замерла, перестала дышать — панически боясь, что, если сделаю хотя бы один глубокий вдох, всё это волшебство испарится. Мы застыли в этом положении. Его сильная рука поверх моей. Моя ладонь под его защитой. Я перевела взгляд на наши сцепленные пальцы: его — длинные, мускулистые, привыкшие к оружию, и мои — с культями, скрытыми кожаным протезом. Мы выглядели как пара. Два изувеченных существа, которые ни при каких обстоятельствах не должны были оказаться вместе. Которым было запрещено быть вместе. Но прямо сейчас мы были единым целым. Я подняла голову. Хельвед смотрел на меня. В его взгляде было столько нерастраченной нежности, что эта холодная, пахнущая сыростью палата внезапно превратилась в самый безопасный и уютный уголок на земле, где мне хотелось бы остаться на всю оставшуюся вечность. В темноте. Только с ним. Мы смотрели друг другу в глаза так долго, что я окончательно потеряла связь с реальностью. Забыла, где мы находимся, зачем нас сюда привели и почему завтра я должна проливать чужую кровь. В моем мире остались только его тёмные глаза. Его теплое дыхание. Его горячая ладонь, сжимающая мою. Затем он плавно шевельнулся — медленно, словно в замедленной съемке. Его пальцы слегка разжались, высвобождая мою кисть. Я тут же ощутила легкий холод там, где только что было его обжигающее тепло. Но он не спешил убирать руку. Его подушечки пальцев невесомо скользнули выше — по моему запястью, вдоль края кожаной перчатки, туда, где тёмный материал заканчивался и начиналась моя обнаженная кожа. Он провел по этой грани — медленно, едва касаясь, словно гладил хрупкое, драгоценное сокровище. А затем его вторая рука поднялась к собственному лицу. Пальцы уверенно зацепили нижний край тяжелой кожаной маски. Я видела, как напряглись его костяшки, как он потянул материал вверх — медленно, без резких движений. Маска приподнялась, открывая упрямый подбородок, губы и четко очерченные скулы. Свет из коридорной щели мягко упал на его обнаженное лицо, и я наконец увидела его. Не того фантомного человека, которого я месяцами дорисовывала в своем воображении, а настоящего Хельведа. Этот изысканный жест выглядел со стороны как галантное снятие шляпы перед дамой на светском балу. Он плавно наклонился ко мне. И его сухие губы трепетно коснулись моей искалеченной левой руки. Я ощущала их — горячие, слегка обветренные, и под ними мою изувеченную кожу, которая помнила каждую утрату, каждую операцию и каждую адскую ночь в лазарете. Он целовал мои шрамы. Мои культи. Всё то, что осталось от моей прежней кисти. Он целовал эти рубцы так истово и бережно, будто они были самым ценным и прекрасным, что существовало во всей Вселенной. Я перестала дышать. Я до ужаса боялась, что этот момент оборвется, оказавшись лишь сладким бредом или галлюцинацией моего истощенного разума. Но он был реален. Его губы замерли на моих шрамах, и я отчетливо ощущала его мерное, тёплое дыхание. Чувствовала, как его пальцы трепетно сжимают моё запястье. Как его сердце бьётся в груди — так близко, так оглушающе громко. Затем он так же медленно отстранился — словно преодолевая внутреннее сопротивление. Его пальцы скользнули по моей коже в последнем ласковом росчерке, прежде чем он окончательно отпустил руку. Хельвед опустил маску на место, и я снова видела перед собой лишь тёмные прорези для глаз. Он поднялся на ноги. Я смотрела на него снизу вверх, физически ощущая, как горит моя левая рука там, где только что его губы касались кожи. Как всё моё тело охватил непривычный жар, а сердце неистово колотится где-то у самого горла. Даже мой вечный внутренний голос разума, обычно язвительный и скептичный, сейчас поражённо молчал, пребывая в том же глубоком шоке, что и я сама. — Спокойной ночи, — произнёс Хельвед. Его голос прозвучал необычайно низко и хрипло. — Постарайся поспать и наберись сил перед завтрашним днем. Он на секунду замялся у самого выхода: — Во время боя я буду стоять прямо у арены. Я буду рядом. Я продолжала молча смотреть на него, не в силах вымолвить ни слова, не в силах шевельнуться. Лишь провожала взглядом его высокую фигуру, стоящую в полутьме — такую невероятно близкую и одновременно бесконечно далёкую. Он вышел. Тяжелая дверь с тихим щелчком закрылась. Я осталась в полной одинокой тишине. Сжала пальцами новые металлические клинки. Вгляделась в выгравированные слова: «Буйная», «Непокорная». И тепло улыбнулась. Затем перевела взгляд на свою левую руку — туда, где его губы только что даровали мне надежду. Провела подушечками пальцев по шрамам. Кожа всё еще сохраняла его живое тепло. — М-да, Хельвед… Поцеловать девушку в темноте, а потом сбежать со словами «спокойной ночи» — на такое способен только ты. Какая уж тут, к чёрту, спокойная ночь… Я с блаженной улыбкой откинулась назад на жесткую подушку. Напряжение, сковывавшее мышцы последние недели, наконец окончательно отпустило тело. Это была самая первая ночь за все долгие месяцы заключения, которая принесла с собой не кошмары и боль, а сладкий, исцеляющий сон.