глава 3 «Номер. Без плана»

Глава 3. «Номер. Без плана»

Съёмки закончились поздно. Около одиннадцати. Маша сидела в своём номере, смотрела в потолок и понимала, что ещё час — и она начнёт разговаривать с телевизором. Виталий не звонил. Они уже неделю почти не разговаривали — с того самого разговора, когда она сказала ему правду про ванную. Он испугался. Правильно. Но вместо того, чтобы быть рядом, он просто стал ещё тише. Поэтому когда в телефоне замигало сообщение от Макса: «Ты спишь?», Маша ответила почти сразу. «Нет. А ты?» «Какой сон. У меня 2 бутылки красного. Приходи, если не боишься». «Чего бояться?» «Что напьюсь и начну рассказывать тебе неприличные стихи. У меня их много». «О господи. Иду. Но если начнёшь декламировать — я уйду». «Договорились». Она накинула джинсы, свитер (тот самый, мягкий, в котором ходила дома), не стала краситься — только бальзам для губ. В зеркале: бледная, уставшая, под глазами круги. «Ну и пофиг, — подумала она. — Он видел меня и в худшем виде». Макс открыл дверь в своей обычной манере — шумно, с широкой улыбкой, в домашних штанах и старой футболке с дыркой на плече. — О, Куликова! А я уж думал, ты зассышь. — Здрасьте, — она вошла, оглядела номер. Бардак, как всегда: сценарий на полу, пустые стаканы, зарядка в розетке болтается. — Убираться ты так и не научился. — Это творческий беспорядок, — он уже разливал вино по бокалам — нормальным, не пластиковым. — Садись. Она устроилась в кресле, он — на краю кровати напротив. Протянул бокал. Чокнулись. — За что пьём? — спросила Маша. — За то, что мы оба ещё живы, — серьёзно сказал Макс. — И за то, что у тебя хватило дурости резаться тупым лезвием. Она сделала глоток. Вино хорошее — тёмное, терпкое, согревающее изнутри. — Слушай, — начал он через пару минут. — Давай без актёрских штучек. Как ты на самом деле? Она посмотрела на него. Маша выглядела очень уставшей: бледная кожа, синяки под глазами от недосыпа, собранные волосы в небрежный пучок, похудевшее от усталости лицо. Она выглядела, как заигранная кукла. — Устала, — честно сказала она. — Виталий не знает, что со мной делать. И я не знаю. Я как будто в чужой квартире живу. Играю чужую жену. Она посмотрела сквозь бакал и сделала глоток. — А со мной? — С тобой… я никогда не играла. Только дралась. — Мария поставила бокал на на стол и слабо улыбнулась. — Это точно, — он усмехнулся. — Помнишь, ты была на втором курсе и поцарапала мне все руки? Прям как дикая кошка. — Ты заслужил. Они говорили, пили, вспоминали. Макс травил байки, Маша смеялась — сначала сдержанно, потом всё громче. Вино развязало языки, и вот они уже сидели на кровати рядом, колено к колену, и обсуждали, как третий режиссёр на прошлых съёмках боялся паука. — Он же здоровый мужик, метр восемьдесят, а паука увидел — и на стул с визгом, — рассказывал Макс. — А ты сам? — прищурилась Маша. — А я пауков уважаю. Они мои братья по сцене — тоже вечно в тени. — Дурак. — Твоя правда. Она допила вино, поставила бокал на пол. Голова кружилась, но приятно. И тут она посмотрела на него — на его смеющееся лицо, на родинку над губой, на руки, которыми он жестикулировал. И вдруг, сама не понимая зачем, потянулась и поцеловала его. Коротко. В губы. Просто так. Макс замер. Глаза расширились. — Ты чего? — спросил он хрипло. — Не знаю, — ответила она. — Глупость. Она отодвинулась, встала, сделала вид, что поправляет скатерть на столике. — Вино дурацкое, — бросила она через плечо. — Креплёное, наверное. — Ага, — сказал он, тоже встал, запустил руки в карманы. — Точно. Дурацкое. Повисла пауза. Неловкая, звенящая. — Давай я налью ещё? — предложил он. — Давай. Он налил. Они чокнулись, не глядя друг на друга. Выпили. И тут Маша фыркнула. — Ты видел своё лицо? Как будто я тебя убить пыталась. — А ты чуть не убила, — он улыбнулся, но всё ещё напряжённо. — Так сходу целоваться — это знаешь… — Что? — Опасно. — Для кого? — Для меня, — он поставил бокал, посмотрел на неё в упор. — Я тридцать лет к этому шёл, а ты вот так — на тебе, выкуси. — Я просто хотела проверить, — сказала она. — Что проверить? — Не убьёт ли меня током. Не убило. Он рассмеялся. Настоящим, облегчённым смехом. — Дура ты, Куликова. С тобой не соскучишься. — А ты думал. Они стояли друг напротив друга, улыбаясь, и неловкость постепенно уходила, сменяясь чем-то тёплым и спокойным. — Слушай, — сказал Макс. — А помнишь, как мы в Щуке спорили, кто лучше сыграет Онегина? — Ты тогда сказал, что я баба и ничего не понимаю в мужских ролях. — А ты мне книгой по голове дала. — Том второй, — она усмехнулась. — Тяжёлый был. Ты потом шишку неделю прятал. — И до сих пор обижен. — Врёшь. — Немного. — Ладно, Максимка, — она вдруг шагнула к нему и без замаха стукнула кулаком в плечо. — Это тебе за Онегина. — с широко распахнутыми глазами, посмотрела на него она. — Ой! — он схватился за плечо, но заржал. — Ты что, сдурела совсем? Больно же! — А должно быть приятно? — она замахнулась ещё раз, но он перехватил её руку. — Ах ты зараза! — и сам толкнул её в ответ — легко, в плечо. Она не удержала равновесия, рухнула на кровать, утянув его за собой. И началось. Она колотила его куда попало — в грудь, в бока, по рукам, хохоча как ненормальная. Он прикрывался, но потом она вдруг запустила пальцы ему под рёбра и начала щекотать. — Нет! — заорал Макс сквозь смех, дёргаясь. — Прекрати! Куликова! Я сейчас умру! — Умри, герой! — она щекотала его, не переставая бить. Он кое-как перехватил её запястья, заломил руки над головой и прижал к матрасу. Она дёрнулась — не тут-то было. Он тяжело дышал, нависая сверху, глаза мокрые от смеха. — Попалась, которая кусалась, — выдохнул он. — Будешь знать, как щекотать старого артиста. — Отпусти, Макс. — Не отпущу. Пока не скажешь, что я гений. — Ты идиот. — она рассмеялась. — Это не считается. Она попробовала вывернуться — бесполезно. Он держал крепко. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Смех затихал, сменяясь чем-то другим. — Макс, — сказала она тише. — Что? — Отпусти. Он смотрел на неё. Потом медленно разжал пальцы, но не отодвинулся. — Я серьёзно, — сказал он уже без улыбки. — Если ты хочешь, чтобы я отошёл — скажи. Она молчала. Смотрела в ответ. — Не хочу, — прошептала наконец. Он поцеловал её сам. Медленно, осторожно, совсем не так, как на съёмках. Без надрыва, без голода. Просто — потому что хотел. Она ответила. На этот раз никто не отодвинулся. Никто не сделал вид, что ничего не было. Они просто целовались — долго, с перерывами на дыхание, и каждый раз, отрываясь, смотрели друг на друга и улыбались. — Ну что, — прошептал Макс. — Будем делать вид, что это вино? — Нет, — так же тихо ответила она. — Вино ни при чём. Он снова поцеловал её. И это было уже не просто «проверить». Это было начало. Дальше всё пошло своим чередом. Он стянул с неё свитер — она помогла. Она расстегнула его джинсы — он чертыхнулся, когда молния заела. — Чёртовы дизайнеры, — буркнул он, свою любимую фразу. — Не ной. — Маша сбежала шаг назад, давая больше места. Они упали на кровать. И тогда, уже в тишине, под шум дыхания и скрип кровати, началась та самая долгожданная эра, которая говорила. Шёпотом. В самое ухо. Он вошёл в неё медленно. Она выдохнула — не громко, скорее облегчённо, как будто то, что должно было случиться тридцать лет назад, наконец случилось. — Я боюсь, — прошептала она сначала. — Не этого. А того, что завтра утром ты будешь делать вид, что ничего не было. — Не буду, — выдохнул он. — Будешь. Ты всегда так делаешь. Притворяешься, что тебе всё равно. Он остановился на секунду, посмотрел ей в глаза. Потом снова задвигался, медленнее, и сказал, уткнувшись губами в её висок: — Мне не всё равно. Мне никогда не было всё равно. Просто я боялся, что если начну — то уже не смогу остановиться. — А сейчас? — А сейчас уже поздно останавливаться, — его голос дрогнул. — Я уже не могу. И не хочу. Она вцепилась ему в спину ногтями, царапая не больно, а почти невесомо. — А я боялась, что ты меня отшинешь, — прошептала она в ответ. — Все эти годы. Что ты скажешь: «Куликова, ты с ума сошла, мы же друзья». — Дура, — прошептал он. — Какая же ты дура. — Знаю. Они не говорили больше ни слова. Не шутили. Только дыхание, тепло кожи, и когда она кончила — молча, без крика, закусив губу, — он просто поцеловал её в закрытые глаза и закончил следом, уронив голову рядом с её лицом. Долго лежали молча. Потом она сказала: — Я вспотела. — Я тоже. Плевать. — У тебя синяк в боку. — Это ты меня локтём. — Извини. — Не извиняйся. Он перекатился на спину, она положила голову ему на плечо. Свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотные шторы. — Макс? — М? — Это ничего не меняет. — Не меняет, — согласился он. — Просто добавляет. — Чего? — Честности, — он поцеловал её в макушку. — Иди в свой номер, Куликова. Завтра рано в ставать. — Не хочу. — Тогда спи здесь. Она закрыла глаза. Его рука лежала на её талии, тёплая, и сердце билось ровно, в унисон с её. — Только не храпи, — пробормотала она уже в сон. — Постараюсь, — ответил он, усмехнувшись. Они заснули вместе, не в мечтах, а в реальной жизни. Обоим было настолько хорошо, что казалось это все было сном или новой сценой в сериале. Даже спустя 20 с лишним лет они не угасли, а наоборот их страсть выпускала новые корни, и тихо таилась в глубине души..