Глава 22: За пределами тьмы. Заключительная глава.

[От лица Сакуры] Первое, что я почувствовала, — это нестерпимую тяжесть век и резкий запах стерильности. Когда мне наконец удалось открыть глаза, яркий свет больничной лампы больно ударил по зрению. Всё вокруг расплывалось, словно я смотрела на мир сквозь воду. Постепенно силуэты начали приобретать очертания. У окна, прислонившись к подоконнику, спокойно читал книгу Какаши. Рядом с ним, скрестив руки на груди, молча стоял Акира. Наруто нервно ходил по палате, что-то бормоча себе под нос. А в самом дальнем углу, почти скрытый тенью, сидел Саске. Он не двигался. Просто смотрел на меня так, будто боялся, что стоит ему отвернуться — и меня снова не станет. — Сакура-чан!.. Ты очнулась! Наруто первым заметил, что мои глаза открылись. Он мгновенно оказался рядом с кроватью, крепко схватил меня за руку и, кажется, совершенно забыл о том, что мне нельзя волноваться. — Ты меня слышишь? Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Что-нибудь болит? Господи... Я думал... Я правда думал, что... Он так и не договорил. Его голос дрогнул, а на лице появилась такая искренняя радость, что у меня защемило сердце. Какаши тихо закрыл книгу и подошел ближе. — С возвращением, Сакура. Его единственный видимый глаз мягко улыбался. — Ты заставила нас всех поволноваться. Акира тоже сделал несколько шагов вперед. Он, как и всегда, выглядел спокойным, но даже ему не удалось полностью скрыть облегчение. — Рад видеть тебя живой. Я попыталась что-то ответить, но из горла вырвался лишь тихий хрип. В этот момент наши взгляды встретились с Саске. Он медленно поднялся со стула. Под глазами залегли темные круги, лицо осунулось, волосы были растрепаны сильнее обычного, словно он уже давно перестал думать о себе. За эти несколько секунд мне показалось, что он изменился сильнее, чем за все годы после своего ухода. Дверь палаты открылась. Вошла Цунаде. Она быстро проверила показатели, поток чакры и только после этого облегченно выдохнула. — Организм восстанавливается хорошо. Намного лучше, чем я ожидала. Она повернулась к остальным. — Теперь все вышли. Ей нужен отдых. — Но Цунаде-баа-чан... — Наруто. — Хорошо... Наруто нехотя отпустил мою руку. Какаши молча убрал книгу под мышку и направился к выходу. Акира задержался лишь на секунду. — Поправляйся. Он тоже вышел. Дверь тихо закрылась. В палате остались только мы с Саске. Несколько долгих секунд никто из нас не произнес ни слова. Он медленно подошел к кровати и осторожно сел рядом. Его пальцы нерешительно коснулись моей руки. — Я думал... что больше никогда не увижу, как ты открываешь глаза. Я молча смотрела на него. Таким я его еще никогда не видела. — Когда ты перестала дышать... я впервые понял, что такое настоящий страх. Не перед смертью. Не перед боем. А страх потерять человека, без которого ты уже не представляешь свою жизнь. Он опустил голову. — Я нес тебя до самой Конохи. Не помню дороги. Не помню, как оказался у ворот деревни. Помню только, что все время говорил тебе не закрывать глаза... хотя ты уже ничего не слышала. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Он осторожно наклонился и коснулся губами моего лба. — Каждую ночь я приходил сюда. Сидел рядом. Разговаривал с тобой. Просил тебя вернуться. Просил открыть глаза хотя бы еще один раз. Я медленно сжала его ладонь. — Саске... Он закрыл глаза. — Не говори ничего. Просто... останься. Мы еще долго сидели молча. Эта тишина была дороже любых слов. Но вскоре дверь снова открылась. — На сегодня достаточно, — спокойно произнесла Цунаде. — Сакуре нужен покой. Саске нехотя поднялся. Перед тем как выйти, он снова посмотрел на меня. И впервые за долгие годы в его взгляде не было ни холода, ни ненависти. Только облегчение.

***

Через неделю меня наконец выписали. Дом встретил меня непривычной тишиной. За время моего отсутствия на мебели успела осесть тонкая пыль, в вазе на кухне давно засохли цветы, а на столе всё еще лежала недочитанная книга, которую я открывала перед той самой миссией. Казалось, время здесь остановилось, пока моя жизнь балансировала где-то между жизнью и смертью. Я медленно прошлась по комнатам, открывая окна. Внутрь ворвался теплый летний ветер. Я принялась за уборку почти машинально. Мыла полы, переставляла вещи, складывала одежду в шкаф, протирала пыль с полок. Мне нужно было занять руки, потому что стоило остановиться хотя бы на минуту, как перед глазами снова возникала та поляна, Итачи, кровь на земле и лицо Саске, искаженное ужасом. К вечеру силы окончательно покинули меня. Рана еще ныла, тело быстро уставало, а голова тяжелела с каждой минутой. Я даже не дошла до спальни. Просто легла на диван в гостиной и почти сразу уснула. Не знаю, сколько прошло времени. Меня разбудил негромкий стук в дверь. Я медленно открыла глаза. За окном была глубокая ночь. В доме стояла тишина. Стук повторился. Я поднялась с дивана, накинула на плечи легкую кофту и подошла к двери. Сердце почему-то забилось быстрее. Когда я повернула ключ и открыла дверь, на пороге стоял Саске. Он выглядел иначе. Не было ни плаща «Акацуки», ни холодной маски, к которой я так привыкла за последние годы. Только темная одежда, усталый взгляд и какая-то непривычная нерешительность. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. — Можно войти? — тихо спросил он. Я молча сделала шаг в сторону. Он вошел, аккуратно закрыл за собой дверь и остановился посреди комнаты, словно впервые оказался в этом доме. Его взгляд скользнул по фотографиям на полке, по книгам, по кухне, будто он пытался представить, как я жила все это время без него. — Здесь почти ничего не изменилось, — негромко сказал он. — Изменилось многое. Просто этого не видно. Он опустил взгляд. — Наверное... Снова наступила тишина. Она больше не казалась неловкой. Она была наполнена всем тем, что мы так долго не могли сказать друг другу. Саске медленно подошел ближе. — Все эти годы я убеждал себя, что поступаю правильно. Что если исчезну из твоей жизни, тебе будет легче забыть меня. Я заставлял себя верить в это снова и снова. Он горько усмехнулся. — Но каждый раз, когда видел тебя... понимал, что обманываю не тебя. Себя. Я подняла на него взгляд. — А я все эти годы убеждала себя, что давно перестала тебя любить. Он едва заметно улыбнулся. — Получилось? Я покачала головой. — Нет. Между нами снова осталось всего несколько сантиметров. Он очень осторожно коснулся моей щеки, будто спрашивая разрешения. — Я так переживал, — прошептал он мне в волосы. — Я понял, что больше не могу держать это в себе. Ты — единственное, что связывает меня с человечностью. Без тебя всё остальное не имеет смысла. Я посмотрела на него, и в этом безмолвном согласии он потянулся ко мне. Мы слились в поцелуе. Он был жадным, полным отчаяния, словно мы пытались прожить в нем все украденные у нас годы. Когда нам наконец перестало хватать воздуха, Саске нехотя отстранился, не выпуская меня из своих объятий. Он молча подхватил меня на руки, будто боялся, что стоит отпустить — и я снова исчезну. Я лишь крепче обняла его за шею, прижимаясь щекой к его плечу. Он медленно поднялся и осторожно занес меня в спальню. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом луны, пробивавшимся сквозь неплотно задернутые шторы. Воздух был наэлектризован. Казалось: каждый вдох давался с трудом, пропитанный ожиданием и жаждой, которая копилась годами. Саске опустил меня на постель так бережно, словно боялся, что я рассыплюсь, но в его глазах пылал пожар. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, сейчас дрожали, касаясь моей кожи. Он начал медленно, почти благоговейно, целовать каждый участок моего тела — от плеч до ключиц, задерживаясь на шрамах, оставленных тем проклятым боем. Каждый его поцелуй был как клятва, как искупление. Когда он рывком снял с меня остатки одежды, я не сдержала вздоха. Его взгляд потемнел от желания, став почти хищным. Саске опустился ниже, и я почувствовала влажное тепло его языка на своей груди, а затем он спустился к самому сокровенному. Его губы и язык действовали так умело и напористо, что реальность вокруг меня начала плавиться. Я чувствовала, как внутри меня рождается океан — я намокала так сильно, что каждое его движение доставляло почти нестерпимое удовольствие. Он чувствовал мой отклик, и это заводило его еще больше. Саске ввел пальцы, ритмично и глубоко, заставляя меня изгибаться под ним, вцепившись пальцами в простыни. Когда я достигла пика, мое тело содрогнулось от серии мощных спазмов, и я непроизвольно выкрикнула его имя в ночную тишину. Но он не остановился. Саске поднялся к моему лицу, наши губы встретились в долгом, влажном, почти отчаянном поцелуе. Он был на мне, тяжелый и желанный, и я чувствовала его нетерпение всем телом. В один момент, когда напряжение достигло предела, он вошел в меня — плавно, но с такой глубиной, что захватило дыхание. Всю ночь мы существовали только в ритме друг друга. Саске сменял позы, то доминируя, то позволяя мне вести, но каждое его движение было пронизано собственничеством и нежностью. Я извивалась на нем, чувствуя, как маленькие капли пота стекают по моей спине, и каждый толчок отдавался в самой душе. Он шептал мне на ухо, как хотел этого все годы, как представлял каждый дюйм моего тела, и от этих слов я теряла голову еще сильнее. Я кричала, умоляя его продолжать, просила еще, и он отдавался мне без остатка, будто хотел стереть границы между нашими телами.

***

Перед рассветом силы окончательно оставили нас. Мы так и уснули, не разжимая объятий, уставшие, разгоряченные и впервые за долгие годы по-настоящему спокойные. За окном медленно занималось утро, окрашивая комнату мягким золотистым светом, а в доме стояла непривычная тишина — не тяжелая, не давящая, а уютная, наполненная ощущением долгожданного покоя. Боль прошлого не исчезла бесследно, но этой ночью она перестала управлять нами. Впервые мы перестали жить воспоминаниями и страхами, позволив себе просто быть рядом. Всё, что когда-то было разрушено, не стало прежним — оно стало другим. И, засыпая рядом друг с другом, мы оба понимали: это была не точка в нашей истории. Это было ее новое начало.