Глава 1. Охота в мёртвой системе

9 лет до Битвы при Явине. Туманность Кассиопея. Заброшенная луна без названия. Тьма здесь имеет вес. Она не просто отсутствие света это субстанция. Плотная, липкая, почти осязаемая. Она давит на плечи, заполняет лёгкие вместо воздуха, шепчет на ухо голосами тех, кто умер в этих коридорах десятилетия назад. Луна когда-то была сепаратистской базой, потом убежищем контрабандистов, потом никем. Просто ржавой глыбой металла и камня, дрейфующей на краю обитаемого пространства. Атмосфера давно улетучилась сквозь пробоины в корпусе, гравитация держится на честном слове и остаточном магнетизме ядра. Воздух внутри переработанный, вонючий, с привкусом озона и древней ржавчины. Здесь, в этом забытом богом месте, уже четыре года прячутся пятеро. Они называют себя «Тихими». Выжившие джедаи, которые не попали под Приказ 66, потому что были слишком далеко, слишком незаметны, слишком никому не нужны. Никто из них не был героем Войн клонов. Никто не командовал армией и не заседал в Совете. Они были библиотекарями, целителями, учителями младших классов. Людьми, которые выбрали мирную жизнь внутри Ордена, а война обрушилась на них как снег на голову внезапно, жестоко и безжалостно. Системы жизнеобеспечения работали на честном слове и джедайском упрямстве. К'руук, их лидер, в молодости изучал инженерное дело на Кореллии. Он кое-как поддерживал реактор в рабочем состоянии — выменивал у пролетающих контрабандистов детали за медицинскую помощь и банки с консервами. Реактор гудел, кашлял, иногда выплёвывал снопы искр, но работал. Освещение тусклое, мигающее — кое-как разгоняло тьму. Воздух был спёртым, но дышать можно было. Тепло едва тёплое, достаточное чтобы не замёрзнуть насмерть. Как и они сами. Еле-еле, на пределе, но работали. Они питаются консервами тридцатилетней давности, которые нашли в разбитом грузовом отсеке этикетки истлели, содержимое превратилось в однородную серую массу, но есть можно, если не думать о вкусе. Спят на ржавых койках, набитых технической ветошью. Моются раз в неделю, когда система жизнеобеспечения выдаёт лишние пол-литра воды. Слушают эхо собственных шагов и молятся кому? чтобы их никогда не нашли. К'руук, старейший из них, иногда проводит медитации. Они собираются в кружок в центре ангара, закрывают глаза и пытаются почувствовать Силу за пределами их ржавой тюрьмы. Раньше это работало. Раньше Сила была океаном, и они рыбами в нём. Теперь Сила пустыня. А они высохшие русла. К'руук говорит, что это пройдёт. Что Тёмная сторона не может затмить Свет навсегда. Но в глубине души он не верит в свои слова. Он просто не хочет, чтобы остальные потеряли надежду. Без надежды они умрут быстрее, чем от голода или лазера. Сегодня их шаги заглушит другой звук. Они не чувствовали его приближения. Станция гудела. Не только буквально старые реакторы сепаратистов, которые К'руук кое-как поддерживал в рабочем состоянии, давно работали на пределе, создавая вибрацию, проходящую сквозь металл костей. Но гудела и Сила. Хаотично, сбивчиво, как радиопомехи после грозы. Повреждённый генератор на нижних уровнях излучал такие искажения, что даже опытный джедай не смог бы различить в этом шуме приближение одного тёмного ситха. А они не были опытными. Они были библиотекарями, целителями, учителями. Их способность чувствовать опасность атрофировалась за четыре года без тренировок и постоянного страха. Вейдер знал это. Он изучил их досье ещё до того, как его шаттл пристыковался к аварийному шлюзу. Он знал, что они не чувствуют. Что генератор станции создаёт идеальный «белый шум», маскирующий его присутствие. Поэтому он шёл медленно, не скрывая шагов. Ему нравилось, как паника поднимается в их сердцах за секунду до смерти когда они наконец понимают, что он уже здесь, но поздно. Всегда поздно. Тяжёлое дыхание. Оно разрывает тишину коридора, как ржавый нож разрывает шёлк. Механическое. Ритмичное. Бесконечное. Хриплый вдох, похожий на всхлип умирающей турбины, и шипящий выдох, от которого по спине бегут мурашки, волоски на затылке встают дыбом, а ладони покрываются холодным потом. Вдох - выдох. Вдох - выдох. Кто-то идёт по коридору, и этот кто-то даже не пытается скрывать своё присутствие. Зачем? Жертвы всё равно не убегут. Зверь, который вошёл в клетку, не прячется от мяса. Коридоры базы узкие, низкие, с облупившейся краской на стенах и торчащими проводами под потолком. Лампы дневного света мигают через каждые несколько секунд, создавая эффект стробоскопа мир пульсирует, распадается на кадры, как старая голоплёнка. Кто-то из «Тихих» - кажется, Сина говорил, что это из-за повреждённого генератора в энергоблоке. Починить нельзя, не хватает деталей. Приходится жить в мигающем свете. Приходится привыкать. Но сегодня мигающий свет кажется не раздражением, а насмешкой. Судьба подмигивает им перед смертью. Первым умирает Корр Даган. Он тви'лек, мужчина сорока стандартных лет, с жёлтой кожей и длинными усиками-леку, которые когда-то доходили до пояса. Он гордился ими. На родном Райлосе леку это знак красоты, мужественности, статуса. Тви'леки-мужчины укладывали их специальными маслами, украшали металлическими кольцами, заплетали в косы. Корр остриг свои леку через неделю после Приказа 66. Сейчас они торчат короткими культями из-под капюшона обрубки, зажившие неправильно, с рубцами и неровными краями. Смотреть на них больно. Корр не смотрит. Он вообще избегает зеркал с того дня, как увидел себя в отражении разбитого экрана. Тогда он впервые заплакал после того, как выжил. Сейчас он сидит в засаде за углом коридора. В руках два световых меча, зелёный и синий. Он держит их так, чтобы лезвия не светились чуть-чуть прикрывает пальцами эмиттеры. Это больно, метал нагревается, пальцы покрываются волдырями, но он терпит. Он слышит дыхание за двадцать метров до того, как фигура в чёрном появляется в поле зрения. И что-то внутри него не Сила, а животный инстинкт - кричит: «Нападай первым. У тебя нет другого шанса». Корр не ждёт. Он вылетает из-за угла, активируя оба меча. Зелёный и синий вспыхивают в темноте коридора, отбрасывая танцующие тени на стены. Он делал эти кристаллы сам, на Илуме, за три года до войны. Тогда это был ритуал посвящения испытание страхом, холодом, одиночеством. Он прошёл его. Он был горд. Сейчас он вспоминает ту гордость и ненавидит себя за неё. Корр бросается в атаку. Он быстр. Не так быстр, как мастера в Храме - не Оби-Ван, не Винду, не даже Энакин Скайуокер, но быстрее, чем любой обычный солдат. Его стиль Атару, агрессивная форма четвёртого уровня, основанная на стремительных выпадах, прыжках и резких сменах направления. Корр никогда не был мастером Атару, слишком мягкий характер, слишком мало желания убивать. Но четыре года страха, бегства и паранойи отточили его рефлексы до предела. Адреналин делает чудеса. Он наносит три удара подряд. Первый - диагональный сверху вниз, в правое плечо. Траектория рассчитана идеально клинок должен войти в щель между доспехом и шлемом, туда, где броня тоньше всего. Блок. Второй - горизонтальный, в корпус, на уровне пояса. Обычный приём Атару отвлечь внимание, заставить противника опустить защиту. Блок. Третий - колющий, в горло. Смертельный. Неотразимый. Пустота. Противник просто исчезает. Не отступает, не уклоняется, не парирует исчезает из пространства, как будто его там никогда и не было. Один миг чёрная фигура стоит напротив. Следующий миг - её нет. Корр успевает моргнуть. А когда открывает глаза красный свет заполняет всё поле зрения. Алый клинок входит в живот Корра снизу вверх, пробивает позвоночник и выходит из спины. Боль - первое, что он чувствует. Невыносимая, обжигающая, такая, что мир вокруг меркнет и сжимается до одной точки — алого лезвия, торчащего из его собственного тела. Корр слышит, как шипит плоть, как плазма испаряет кровь, как внутренности сворачиваются от жара. Запах горелого мяса ударяет в нос, и это странно — пахнет знакомо. Так пахла еда на костре в тренировочных лагерях Храма. Потом приходит ледяная пустота. Ноги подкашиваются, мечи выпадают из разжатых пальцев. Зелёный и синий клинки гаснут почти одновременно, ударяясь о пол с жалобным звоном. Корр падает на колени, потом на бок, потом лицом вниз. Рана прижжена ни капли крови, только чёрная обугленная плоть и тонкая нитка дыма. Он даже не понял, что умер. Его последняя мысль - о Райлосе. О маме. О том, как она плакала, когда его забрали в Орден. «Прости, — думает он. — Я не хотел умирать один». Алый клинок выходит из его тела так же легко, как вошёл. Корр Даган валится на пол лицом вниз. Под ним - ни капли крови, только сухой, потрескивающий ожог. Дарт Вейдер шагает через его тело, даже не посмотрев вниз. Подошвы его сапог оставляют чёткие отпечатки в тонком слое пыли, покрывающем пол. Плащ волочится по полу, собирая грязь и мелкий мусор, но Вейдеру всё равно. Он здесь не для того, чтобы поддерживать чистоту. Он здесь, чтобы убивать. Ему двадцать шесть. Он в расцвете чудовищной формы, которую называют ситхом. Чёрный доспех, собранный из десятков сочленённых пластин, блестит под аварийным освещением. Каждая пластина - результат десятилетий боли, операций, реабилитаций. Под ними - не тело. Под ними - культя, картериновый каркас, обугленная плоть, которая никогда не заживёт до конца. Врачи на Корусанте сказали, что он не выживет. Палпатин сказал, что выживет. Палпатин был прав. Вейдер живёт назло всем, кто хотел его смерти. Сначала - назло Оби-Вану. Потом - назло самому себе. Теперь просто по привычке. Плащ волочится по полу. Каждый шаг тяжёлый, уверенный, неумолимый. Он не спешит. Жертвы никуда не денутся. Он знает, где они. Он чувствует их страх. Страх пахнет. Для тех, кто умеет чувствовать Силу, у страха есть запах. У одних он кислый, как прокисшее молоко. У других - сладковатый, как гниющие фрукты. У третьих - металлический. Страх «Тихих» пахнет старым деревом и слезами. Вейдер втягивает этот запах ноздрями (под маской, сквозь фильтры системы жизнеобеспечения) и чувствует... наслаждение? Удовлетворение? Или пустоту? Он больше не знает, какие чувства положено испытывать в такие моменты. Тёмная сторона выжгла в нём всё, кроме ненависти. А ненависть плохой заменитель радости. Коридор расширяется, переходя в ангар огромное прямоугольное помещение высотой с пятиэтажный дом. Когда-то здесь стояли сепаратистские истребители «Треугольник»-зловещие чёрные машины с острыми крыльями. Потом их угнали контрабандисты. Потом ангар опустел. Сейчас здесь только ржавые крепления на полу металлические квадраты, в которые были вкручены посадочные огни. Разбитые прожекторы под потолком мигают в такт с коридорными лампами, создавая хаотичный световой узор. В углу куча тряпья, которая служит койкой. Рядом несколько ящиков с консервами, самодельный стол из старой двери, пара стульев из обломков кресел. И на стене, прямо напротив входа, алтарь. Чёрный камень, привезённый К'рууком с Илума. На камне выцарапаны символы джедайского кодекса: «Нет страха, есть покой. Не невежества, есть знание. Не страсти, есть безмятежность. Не хаоса, есть гармония. Нет смерти, есть Сила». К'руук царапал эти символы ночами, когда не мог спать. Острый кусок металла, царапающий камень визгливый, противный звук, от которого у остальных сводило зубы. Но К'рууку было всё равно. Ритуал успокаивал его. Сейчас ритуалы не помогут. Здесь, среди этой нищеты, его встречают остальные. Сина Мир - бывшая целительница с Альдераана. Ей пятьдесят три, но выглядит она на все семьдесят. Четыре года страха, голода и бессонницы состарили её быстрее, чем время. Волосы, когда-то густые и каштановые, теперь седые и редкие, выпадают клочьями. Кожа на лице - серая, дряблая, в морщинах. Глаза - красные, воспалённые, с тёмными кругами, которые не проходят даже после сна. Она не воин, никогда им не была. В Храме её учили лечить: успокаивать боль, находить баланс внутри пациента, восстанавливать повреждённые ткани Силой. Её оружие - не меч, а руки и голос. Тёплый, мягкий голос, который мог утешить плачущего ребёнка и усмирить раненого клона. Сейчас этот голос срывается на фальцет от страха. Она стоит за колонной в центре ангара - толстая металлическая труба, тянущаяся от пола до потолка. За ней темно. Сина надеется, что тьма спрячет её. Глупая надежда. В её руке зелёный световой меч. Маленький, изящный, с рукоятью из серебристого металла и чёрными противоскользящими вставками. Она сделала его на Илуме в шестнадцать лет. Почти сорок лет назад. За эти годы она использовала его только дважды: один раз - чтобы отразить болт дроида-охранника, второй раз - чтобы почистить картошку (лезвие идеально снимает кожуру). Сегодня будет третий раз. Сина не хочет умирать. Она хочет вернуться на Альдераан, в сады, которые цвели у подножия дворца. Она хочет увидеть море, настоящее, жидкое, а не эту пустоту за иллюминаторами. Она хочет выпить настоящего чая, а не кипячёную воду с запахом ржавчины. Она хочет жить. Но выбор ей не предлагают. Вейдер входит в ангар. Он делает всего несколько шагов, останавливается в центре. Сканер на его поясе пищит — четыре сигнатуры. Две за колоннами, одна в вентиляционной шахте под потолком, одна за ящиками в дальнем углу. Он знает, где они все. Он знает их страхи. Он знает, кого убить первым, чтобы остальные запаниковали и ошиблись. Сина первая. — Выходи, — его голос разносится по ангару, отражаясь от стен и умножаясь эхом. В нём нет угрозы. Только констатация факта. — Я чувствую твой страх. Он воняет хуже, чем горелая плоть. Выходи, или я вытащу тебя. Сина не выдерживает. Она делает шаг из-за колонны. Меч висит на поясе она не активировала его. Зачем? Против этого существа её меч что зубочистка против урагана. Она поднимает руки. Пустые. Показывает, что не собирается драться. — Пожалуйста, — шепчет она. Голос срывается, потому что горло пересохло от страха, язык прилипает к нёбу, слова выходят сдавленными, почти неслышными. — Мы не сделали ничего плохого. Мы просто хотели выжить. Вейдер наклоняет голову. Жест почти человеческий как будто он действительно рассматривает её просьбу, взвешивает её аргументы. Шлем поворачивается на несколько градусов, красные линзы окуляров смотрят прямо на неё. — Вы — джедаи, — говорит он медленно, чеканя каждое слово. — Вы уже сделали плохого достаточно. Ваш Орден уничтожил Республику. Ваша гордость породила войну. — Я не... — Сина делает шаг назад, спотыкается о кусок обшивки на полу, но удерживает равновесие. — Я не была в Совете. Я даже не голосовала. Я просто лечила раненых клонов. Солдат, которые сражались за Республику! Сина замолкает. Она понимает: слова бесполезны. Этот человек не судья. Он палач. А палачи не слушают оправданий. Они слушают только крики. Она делает последнюю отчаянную попытку. Не атакует. Не убегает. Прячется. Старая техника, которой её учили на четвёртом курсе, когда она была ещё падаванкой. Техника, которую она не использовала никогда — зачем целительнице прятаться? Но сейчас она благодарна старому мастеру Тинну, который заставил её выучить этот приём. Сина выключает себя из Силы. Не блокирует, не отрезает просто... убирает. Как выключают свет в комнате. Её жизненные показатели падают: сердцебиение замедляется до одного удара в минуту, дыхание становится почти незаметным, температура тела снижается до уровня окружающей среды. Она становится тенью среди теней. Это срабатывало четыре года. Это срабатывало, когда мимо базы проплывали имперские патрули, сканируя пространство на наличие силовых возмущений. Это срабатывало, когда охотники за головами прочёсывали сектор в поисках джедайских кристаллов. Это не срабатывает сейчас. Вейдер делает три шага вправо. Останавливается прямо перед колонной, за которой замерла Сина. Поднимает руку. — Я слышу стук твоего сердца, — раздался тяжёлый рокот маски. — Сила выдаёт твоё смятение. Оно жалко. Ты зря ищешь спасения в тишине. От Тёмной стороны невозможно скрыться. Сина выдыхает. Она медленно выходит из-за колонны. В одной руке зелёный световой меч, активированный наконец. Лезвие выходит ровное, яркое, почти красивое в этом сером ангаре. В другой руке ничего. Только страх. И слёзы. Она не заметила, когда начала плакать. Слёзы текут по щекам, смешиваются с потом и пылью, оставляя грязные разводы. — Ответь на вопрос, — Вейдер делает шаг вперёд. — Где Оби-Ван Кеноби? — Я не знаю, — говорит Сина. И это правда. Она не знает. Она никогда не знала. Кеноби был для неё легендой, героем с голоплакатов, человеком, который убил ситха на Набу и выжил после падения с высоты. — Ложь. Вейдер даже не использует меч. Сила - холодная, тяжёлая, бесконечная - сжимает горло Сины. Она чувствует, как невидимые пальцы смыкаются вокруг трахеи, сжимаются, давят. Она пытается вдохнуть - не может. Воздух не проходит. Лёгкие горят. Ноги отрываются от пола. Её тело поднимается в воздух, безвольно, как тряпичная кукла, которую взял за шею великан. Вейдер смотрит на неё. Жёлтые глаза за маской не моргают. Она видит их сквозь слёзы - два уголька в бездонной тьме. — Ещё раз, — его голос — ледяной, равнодушный. — Где Кеноби? Сина пытается ответить. Из её горла вырывается только булькающий хрип. Язык распух, слюна течёт по подбородку. — Я... правда... не... Вейдер сжимает кулак. И швыряет её в стену. Сила удара такова, что металлическая обшивка прогибается внутрь, оставляя вмятину в форме человеческого тела. Треск ломающихся костей эхом разносится по ангару - такой громкий, что кажется, будто сломалась сама станция. Позвоночник, рёбра, ключицы, таз всё разлетается вдребезги. Сина падает на пол куклой. Безвольной. Сломанной. Мёртвой. Её зелёный меч выкатывается из разжатой ладони, проезжает по полу метр и с тихим звоном останавливается у ног Вейдера. Лезвие гаснет через несколько секунд, как будто кристалл тоже понимает, что хозяйка умерла. Вейдер даже не смотрит вниз. Он идёт дальше. В глубине ангара, за штабелем ржавых контейнеров, прячутся последние двое. Близнецы с Мирала - Нома и Томас. Они родились слепыми. Мирал - планета без солнца, без звёзд, без света. Жители Мирала не нуждаются в глазах - они видят Силой. Для них мир - это переплетение энергий, цветов, эмоций. Сила рисует для них картину реальности: контуры стен, движение воздуха, тепло живых существ. Сейчас Сила рисует только смерть. Нома сидит на корточках за самым большим контейнером, прижимая колени к груди. Её лицо гладкое, бледное, безглазое обращено к входу в ангар. Она не видит Вейдера, но чувствует его: чёрную дыру в Силе, провал, пустоту, которая пожирает свет. Никогда раньше она не чувствовала ничего подобного. Это как смотреть в бездну и понимать, что бездна смотрит в ответ. — Он идёт, — шепчет Нома. Её голос дрожит. — Я знаю, — отвечает Томас. Он стоит рядом, опираясь спиной о стену. Его поза спокойнее внешне. Но внутри дрожь такая же, как у сестры. — Мы умрём. — Значит, умрём достойно. Томас достаёт свой жёлтый меч. Нома делает то же самое. Два клинка - цвет хранителей знаний, цвет библиотекарей, цвет тех, кто охранял архив Храма и ни разу в жизни не участвовал в битве. Они никогда не думали, что умрут с оружием в руках. Они думали, что умрут старыми, в постели, окружённые книгами и учениками. Сегодня они будут умирать на ржавом полу, в компании консервных банок и дышащего смертью монстра. — Помнишь, как мы строили наши первые мечи? — спрашивает Томас. — Помню. Ты чуть не взорвал кристалл. — А ты чуть не отрезала себе палец, когда проверяла лезвие. Они улыбаются. Одновременно. У близнецов Мирала это получается само собой - синхронно, как будто у них один разум на двоих. — На счёт три, — говорит Томас. — На счёт три. Нома считает про себя. Один. Два. Три. Они атакуют вместе. Вылетают из-за контейнеров одновременно, как две стрелы, выпущенные из одного лука. Их движения синхронизированы идеально четыре года практики в этом ангаре, тысячи часов тренировок, когда больше нечем было заняться. Нома поднимает в воздух обломки стали. Ржавые балки, куски обшивки, разбитые прожекторы, консервные банки всё, что не прибито к полу, взлетает и мчится в сторону Вейдера. Не абы как она управляет каждым обломком, вращает их, ускоряет, направляет в уязвимые места: щели между доспехами, линзы шлема, сочленения коленей. Томас идёт в лобовую атаку. Пригибаясь, перекатываясь, прыгая. Его жёлтый клинок мелькает в воздухе, нанося удары снизу, сбоку, сверху. Он не видит Вейдера, но чувствует его и этого достаточно. Это их лучшая техника. То, что они оттачивали четыре года в этом проклятом ангаре, когда уже не надеялись на побег, но ещё не смирились со смертью. Вейдер даже не уклоняется. Он встречает обломки лобовым ударом Силы. Огромная волна тёмной энергии вылетает из его ладони, и стальные балки разлетаются в стороны, как щепки от взрыва. Нома взвизгивает - её контроль разорван в клочья, и обломки, которые она держала, падают на пол с грохотом, похожим на похоронный звон. Томас продолжает атаку. Он уже близко два метра, один метр, полметра. Вейдер перехватывает его меч на лету. Синяя рука сжимает лезвие и удерживает его. Плазма обжигает перчатку, но доспех выдерживает. Томас замирает на секунду он не ожидал, что кто-то может поймать меч голой рукой. Эта секунда стоит ему жизни. Вейдер бьёт свободной рукой. Красный клинок входит в грудь Томаса, пробивает рёбра, сердце, выходит из спины. Томас кричит. Всего секунду. Потом меч Вейдера выходит из его тела, и Томас падает на колени, потом на бок. Жёлтый меч выскальзывает из его пальцев, катится по полу, оставляя за собой чёрную полосу гари. — Нет! — Нома бросается вперёд. Она забывает о технике. Забывает об осторожности. Забывает о всём, кроме брата, который умирает в трёх метрах от неё. Они родились вместе. Двадцать три года они были неразлучны чувствовали мысли друг друга, видели сны друг друга, делили боль и радость пополам. Теперь одна половина умирает. Нома бежит. Жёлтый меч занесён для удара. Она не целится — она просто хочет ударить, хоть раз, хоть как-то, чтобы этот монстр почувствовал хоть часть её боли. Вейдер встречает её одним ударом. Короткий замах. Точный выпад. Красный клинок входит в глазницу Номы - туда, где у нормального человека был бы глаз. Проходит сквозь череп, выходит через затылок, оставляя чёрную, обугленную дыру. Нома падает рядом с братом. Их жёлтые мечи гаснут почти одновременно, с разницей в долю секунды как будто кристаллы тоже были близнецами и не захотели переживать друг друга. Два тела лежат рядом, голова к голове. Руки почти соприкасаются, но не до конца каких-то пять сантиметров разделяют их пальцы. Томас и Нома умерли так и не дотронувшись друг до друга. Четыре трупа. Вейдер стоит среди них, тяжело дыша. Плащ медленно опускается на плечи после резкого движения. На доспехах — ни царапины. Он смотрит на близнецов. Секунду. Две. Внутри него что-то шевелится. Что-то, что он давно похоронил под тоннами кибернетики и ненависти. Может быть, жалость. Может быть, зависть - у них была связь, которой у него никогда не будет. Партнёр. Близкий человек, который понимает без слов. У Вейдера никогда никого не было. Только Оби-Ван. И он предал. — Вам повезло, — раздался глухой, лишённый жалости рокот маски. — Вы разделите одну судьбу на двоих. Смерть избавит вас от созерцания моего триумфа. Он ждёт. Пятый выходит сам. К'руук. Старик с белой бородой, в порванной джедайской мантии, которую он носил со дня бегства из Храма. Мантия когда-то была кремового цвета, из тонкой шерсти олдаранских яков. Сейчас она серая от пыли, кое-где прожжена кислотой, кое-где порвана об арматуру. Но К'руук не меняет её. Это последняя нить, связывающая его с прошлым. Он не дрожит. Он стоит прямо, с зелёным мечом в руке. Лезвие горит ровно, спокойно — как сам К'руук. Он смотрит на чёрную фигуру. Не с ненавистью с печалью. С той печалью, которая приходит, когда смотришь на могилу человека, которого любил при жизни. К'руук помнит. Всё помнит. Ему почти девяносто. Он родился в последние годы Старой Республики, когда джедаи ещё не были генералами, когда Сила была не оружием, а миром. Он помнит Храм до войны — место тишины и созерцания, где падаваны учились терпению, а не фехтованию. Он помнит библиотеку, где можно было провести годы, читая древние тексты и ни разу не взглянуть на дверь. Он помнит мальчика Энакина. Десятилетний раб с Татуина. Грязные волосы, испуганные глаза и невероятная, ослепительная Сила, которая пульсировала в нём как второе сердце. К'руук был на Совете, когда Квай-Гон привёл его. Он голосовал против обучения. Сказал: «Слишком стар. Слишком привязан. Слишком опасно». Он был прав. Но даже будучи правым, он не мог предвидеть масштаб катастрофы. Никто не мог. — Энакин, — говорит он тихо. Вейдер замирает. В динамиках повисает тишина. Только дыхание. Вдох - выдох. Вдох - выдох. — Это имя ничего не значит. — Оно значит всё. Оно значит — мальчик, который должен был принести равновесие. Который принёс только смерть. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что ты страдаешь. — К'руук делает шаг вперёд. — Я чувствую это. Твоя боль — как открытая рана в Силе. Она кровоточит уже десять лет. Каждый день. Каждую секунду. Вейдер не отвечает. Его рука на рукояти меча слегка сжимается. — Ты не найдёшь его, — продолжает К'руук. — Кеноби ушёл из Силы. Он для тебя потерян. — Ничто не потеряно для ситхов. — Ты ошибаешься, Энакин. Ты потерял себя. И это - самая страшная потеря. Ты - не ситх. Ты — не джедай. Ты - крик боли, который застрял в горле вселенной. Клинки скрещиваются. Зелёный против красного. Свет против тьмы, которая когда-то была светом. К'руук держится удивительно долго — почти тридцать секунд. Для девяностолетнего старика, который не держал меча в руках двадцать лет, это подвиг. Он знает стиль Вейдера. Он знает его лучше, чем кто-либо живущий. Потому что он знал учителей Вейдера - Оби-Вана Кеноби, Квай-Гона Джинна, даже Мейса Винду. Он видел, как этот мальчик сражается на тренировках - неуклюже, яростно, талантливо. Он знает, где удар будет быстрее, где блок - надёжнее, где слабое место в этой кажущейся неприступной защите. Он знает всё. Но знать и уметь - разные вещи. Вейдер - не тот мальчик. Он - машина. И машины не знают усталости. Первый удар - К'руук блокирует, но отшатывается назад. Его руки дрожат от напряжения, старые кости скрипят. Второй удар - меч старика летит в сторону. Зелёный клинок описывает дугу и втыкается в пол в трёх метрах от него. Третий удар - рука К'руука падает на пол. Кисть отсечена чуть выше запястья, ровно, как лазером. Рана мгновенно прижигается — ни крови, только чёрная корка и тонкая нитка дыма. Старик не кричит. Он давно не чувствует боли так, как чувствуют другие. Слишком много лет медитаций, слишком много лет контроля над собственным телом. Он просто смотрит на культю - на обугленную плоть, на торчащие кости - и вздыхает. — Жаль, — говорит он. Вейдер хватает его Силой за горло. Поднимает в воздух. Притягивает к себе вплотную - так близко, что К'руук видит отражение собственного лица в чёрной линзе шлема. Своё отражение - старика с седой бородой, залитого потом, с обрубком вместо руки. — Где он? — рычит Вейдер. Голос искажён динамиками, но сквозь помехи, сквозь шипение, сквозь механическое эхо прорывается что-то человеческое. Отчаянное. Почти умоляющее. Скажи мне, где Кеноби. Скажи, и я позволю тебе умереть быстро. К'руук смотрит в маску. В эти жёлтые глаза, которые когда-то были голубыми. Которые когда-то смотрели на звёзды с надеждой. Которые когда-то смеялись. — Там, — шепчет старик. Кровь течёт изо рта — он прокусил язык, когда Сила сжала челюсти. — Где ты его никогда не найдёшь. В покое. В тишине. В месте, которое ты забыл. — Что это за место? — Надежда. Надежда. Вейдер замирает. Это слово ударяет его больнее, чем любой меч. Больнее, чем огонь Мустафара. Больнее, чем предательство Падме. Надежда. Он убил надежду десять лет назад. На мостике звёздного разрушителя, когда смотрел на звёзды и чувствовал, как гаснет последний огонёк в его душе. Надежда — это для слабых. Надежда — это то, что убило Падме. Надежда — это то, что превратило его в это. — Тогда, — говорит Вейдер, и в его голосе нет ничего, кроме стали, — у тебя нет ничего, что я хочу. Он сжимает кулак. Шея К'руука ломается с сухим, тошнотворным треском. Позвонки крошатся, как сухие ветки. Голова запрокидывается назад под неестественным углом, глаза закатываются, язык вываливается изо рта. Тело падает на пол. Мантия распахивается, обнажая худое, измождённое тело — рёбра торчат сквозь кожу, ключицы выпирают, живот впал. К'руук умер от голода ещё до того, как Вейдер сломал ему шею. Он просто не заметил. Зелёный меч гаснет. Тишина. Только дыхание Вейдера. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Он стоит посреди пяти трупов. Пять тел — пять историй, пять жизней, которые закончились здесь, в этом забытом богом ангаре. Красный клинок в его руке пульсирует в такт сердцебиению — или тому, что осталось от сердцебиения. Вейдер медленно обводит взглядом ангар. Ржавые контейнеры. Разбитые прожекторы. Алтарь с выцарапанными символами джедайского кодекса. Он смотрит на К'руука. На старика, который знал его ребёнком. Который держал его на руках, когда он впервые пришёл в Храм. Который голосовал против его обучения, а потом — когда Энакин спас Набу, когда он победил ситха — плакал от гордости. Вейдер помнит, как К'руук подошёл к нему после церемонии посвящения в рыцари. Положил руку на плечо. Сказал: «Ты - надежда, мальчик. Не подведи нас». Он подвёл. Всех подвёл. И себя. И К'руука. И Падме. И Оби-Вана... Он выключает меч. Красное лезвие исчезает в рукояти с тихим шипением. Ангар погружается в полумрак только мигающие лампы разгоняют тьму, но не могут разогнать её до конца. Вейдер поворачивается к выходу. Чёрный плащ плывёт за ним, как траурный флаг на похоронах целой эпохи. Он идёт медленно, не оглядываясь. Ему не на что оглядываться. Он убил всех, кого хотел. Он не получил ответов. Он получил только ещё одну порцию ненависти, чтобы питать Тёмную сторону. Но внутри, глубоко-глубоко, там, где ещё теплится искра Энакина Скайуокера, он чувствует: Оби-Ван жив. И когда он найдёт его он заставит его заплатить.