Курс 1 8/? Отражение

Каникулы в Хогвартсе оказались тем, чего Элеонор не ожидал, но что принял с той же холодной благодарностью, с какой принимал всё, что облегчало его существование. Тишина. Настоящая, глубокая, почти осязаемая тишина, которая опустилась на замок, как тяжёлое бархатное одеяло, приглушая шаги, голоса, даже дыхание. Полупустая гостиная Когтеврана стала его личным королевством — диваны, не занятые чужими телами, книги, не тронутые чужими руками, камин, который он мог разжигать, когда хотел, и гасить, когда надоедало. Никто не шумел. Никто не мешал. Никто не нарушал его порядок. За окнами башни Когтеврана медленно кружился снег — крупный, пушистый, он оседал на каменных подоконниках, превращая их в белые, пушистые ступени, ведущие в никуда. Элеонор часто стоял у окна, глядя, как белые хлопья падают на замок, покрывая его саваном, и чувствовал странное, почти неуместное спокойствие. Хогвартс жил своей обычной жизнью. Но для него, для того, кто остался здесь один, этот мир казался застывшим во времени, как муха в янтаре. Он смотрел на снег и думал о том, что впервые за одиннадцать лет у него есть выбор. Он может остаться здесь. Он может уйти в библиотеку. Он может делать всё, что захочет, и никто не скажет ему ни слова. Никто не ударит его. Никто не запрёт в чулане. Никто не назовёт его "сыном дьявола". Это было так непривычно, что он на мгновение растерялся. Учителя готовились к Рождеству с той суетливой, почти ритуальной тщательностью, которая казалась Элеонору одновременно трогательной и нелепой. В Большом зале устанавливали ёлки — двенадцать огромных деревьев и одна большая в центре, украшенные живыми звёздами и мерцающими шарами, которые отражали свет свечей, создавая иллюзию бесконечного пространства. Запах хвои, имбирных пряников и корицы витал в воздухе, смешиваясь с привычным ароматом старого камня и магии. Профессор Флитвик, встав на цыпочки, вешал на ветки крошечные колокольчики, которые тихо позвякивали при каждом его движении. Профессор Спраут принесла из теплиц живые остролисты, и их красные ягоды ярко горели на фоне тёмно-зелёных ветвей. Даже Снейп, проходя мимо, бросил короткий взгляд на украшения, и на его бледном лице мелькнуло что-то неуловимое — может быть, воспоминание, может быть, сожаление. Элеонор заметил это и задумался: у Снейпа тоже было прошлое. И возможно даже неприятнее чем у него. Портреты — те самые, что обычно ворчали и перешёптывались на стенах, — тоже облачились в праздничные одежды. Старая дама в рюшах и кружевах, которая никогда ни с кем не разговаривала, теперь сидела в крошечном колпаке из красного бархата, и её лицо, обычно такое кислое, казалось почти умиротворённым. Суровый маг в чёрной мантии, чей портрет висел у входа в библиотеку, украсил себя мишурой, которая, впрочем, выглядела на нём нелепо, как шляпа на павлине. Элеонор проходил мимо и не мог удержаться от лёгкой, почти незаметной усмешки. Он думал о том, как эти люди — или их отражения — уже мертвы. Они не чувствуют холода. Они не чувствуют тепла. Они просто существуют — как воспоминания, как тени, как напоминание о том, что всё проходит. И в этом было что-то успокаивающее. Даже великие волшебники умирают. Даже их портреты со временем выцветают. Ничто не вечно. Кроме силы. Кроме знаний. Кроме власти, которую можно взять и не надолго удержать. «Даже мертвые празднуют, — думал он. — Им-то что? Им ничего не нужно. Ни тепла, ни еды, ни компании. Им достаточно просто висеть на стене и смотреть, как живые суетятся. Странные они. И глупые. Но глупость, по крайней мере, не мешает им наслаждаться моментом. Может быть, в этом и есть счастье? В способности радоваться тому, что есть, даже если это ничего не стоит?» Он не чувствовал праздничного настроения — праздники были для нормальных людей, для тех, у кого были семьи, воспоминания, тёплые чувства. У него не было ничего этого. Только холодная, выверенная рутина, только знание, которое он впитывал как губка, только тишина, которую он создавал вокруг себя. Но он не возражал против украшений. Они не мешали ему. Они просто существовали — как часть декораций, как фон для его собственной, более важной игры. Комендантский час во время каникул был практически отменён. За несколько дней до отъезда Дамблдор произнёс речь в Большом зале — короткую, почти небрежную, но с той особой ноткой добродушной снисходительности, которая звучала в его голосе каждый раз, когда он хотел казаться заботливым и мягким. Он говорил о свободе, о доверии, о том, что Хогвартс — это дом для всех, кто в нём живёт. Он говорил так, будто обращался к своим детям, к своей семье. И Элеонор слушал его с холодным, почти презрительным вниманием. Он знал, что Дамблдор лжёт. Что за его добродушием скрывается расчёт. Что он не доверяет студентам. Что он просто надеется, что они не создадут проблем. Но Элеонору было всё равно. Он воспринял это как ещё один подарок судьбы. Теперь он мог сидеть в библиотеке до самого утра, не опасаясь, что его поймают и отправят в гостиную. Он мог брать книги, которые обычно были под замком, — старые фолианты по алхимии, стихийной магии,трактаты по древней магии, генеалогическиой магии рода, которые он не мог найти в открытом доступе. Он мог учиться без помех. Он был хозяином своего времени, своего пространства, своей судьбы. И именно в библиотеке он начал замечать их. Гарри Поттер и Рон Уизли. Они тоже остались в Хогвартсе на каникулы — по разным причинам, как Элеонор понял из обрывков разговоров, которые он случайно подслушивал. Поттер не хотел возвращаться к своим маггловским родственникам — он говорил об этом с такой глухой, приглушённой ненавистью, которая была слишком знакома Элеонору. Он узнавал этот тон. Он сам так говорил о приюте. О тех, кто его бил. О тех, кто запирал его в темноте. И в этом он чувствовал странное, почти болезненное родство с Поттером. Они оба были сиротами. Они оба были изгоями. Но Поттер не умел защищаться. Он не умел строить стены. Он не умел превращать свою боль в силу. Он просто терпел — и ждал, что однажды всё изменится. Элеонор знал, что это не работает. Что мир не изменится сам. Что нужно менять его — или становиться его частью. Уизли, напротив, остался потому, что его родители уехали в Румынию навестить старшего брата, и он не хотел сидеть в пустом доме один. Какие бы ни были причины, они теперь были здесь — в библиотеке, почти каждый вечер, сидя за дальним столом в углу, склонившись над книгами и перешёптываясь с таким видом, будто решали судьбы мира. Элеонор наблюдал за ними краем глаза, делая вид, что увлечён своим чтением. Он видел, как они перелистывают страницы, как они спорят о чём-то, как Уизли злобно шипит, а Поттер качает головой. Они что-то искали. Что-то важное. И это было интересно. Однажды, когда они сидели за своим столом уже третий час подряд, а библиотека опустела до такой степени, что в ней остались только они трое и мадам Пинс, дремлющая за своей стойкой, Элеонор поднялся и подошёл к ним. Его шаги были бесшумными — привычка, въевшаяся в плоть за годы в приюте, когда лишний шум мог означать лишнюю порцию боли. Он остановился у их стола, сложил руки за спиной и посмотрел на них с той же вежливой, отстранённой улыбкой, с какой смотрел на всех, кто не представлял для него угрозы. — Прошу прощения, что прерываю вас, — сказал он, и его голос был мягким, почти дружелюбным. — Я заметил, что вы уже несколько дней ищете что-то в библиотеке. Может быть, я могу помочь вам? Я довольно хорошо ориентируюсь в библиотеке. Уизли поднял голову, и его лицо исказилось гримасой злобы. Он явно хотел что-то резкое сказать, но Поттер опередил его. Он посмотрел на Элеонора с той же смесью настороженности и любопытства, с какой смотрел на него всегда. Его зелёные глаза, яркие, живые, светились в полумраке библиотеки, и в них читалась осторожная надежда. — Мы ищем имя, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Николас Фламель. Ты знаешь, кто это? Уизли зашипел, как рассерженный кот: — Гарри! Ты что, ему доверяешь? Это же Блэк! Он почти слизеринец! Он тёмный маг, я тебе говорил! — Я просто спросил, — ответил Поттер, не отводя взгляда от Элеонора. — Он может знать. Мы уже неделю ищем, а ничего не нашли. Элеонор чуть заметно усмехнулся. Его бровь приподнялась, и на его лице мелькнуло выражение лёгкой, почти снисходительной задумчивости. Он не знал, что они ищут, но само имя, которое они произнесли, было ему знакомо. Он читал о Фламеле в одной из книг по истории алхимии — том, который он нашёл в запретном разделе, пробираясь туда под покровом ночи. — Знаю, — сказал он просто. — А мне что будет за то, что я скажу вам? Уизли вскочил со своего места, его лицо побагровело, кулаки сжались. Он выглядел так, будто готов был броситься на Элеонора с кулаками. — Ты что, шантажировать нас собрался? — прошипел он. — Я так и знал! Ты — такой же, как Малфой! Все вы, чистокровные, одинаковые! Элеонор не шелохнулся. Он смотрел на Уизли с тем же спокойным, почти скучающим выражением лица, с каким смотрел на всех, кто пытался его запугать. Он не боялся Уизли. Он не боялся никого из них. Они были просто детьми — напуганными, неуверенными, слабыми. Он видел их насквозь. Он знал, что они не смогут причинить ему вреда. Они даже не попытаются. Они слишком трусливы, чтобы сделать что-то по-настоящему опасное. — Я не шантажирую вас, — сказал он ровно. — Я просто предлагаю сделку. Вы даёте мне что-то ценное, я даю вам информацию. Это называется обменом. В цивилизованном мире это считается нормальным. Поттер потянул Уизли за рукав, заставляя его сесть обратно. Его лицо было бледным, но в глазах мелькнула решимость. Он достал из кармана потрёпанный кожаный мешочек — тот самый, который, как заметил Элеонор, он носил с собой с первого дня в Хогвартсе. Он высыпал на стол содержимое: несколько монет, блеснувших в свете свечей. Медные кнаты, несколько серебряных сиклей и с десяток золотых галлеонов, которые ярко поблёскивали среди остальных. — У меня есть десять галлеонов, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая, почти незаметная дрожь. — Это всё, что у меня осталось. Если ты скажешь нам, кто такой Николас Фламель, я отдам тебе их. Уизли зашипел громче: — Гарри! Это все твои деньги! Ты что, с ума сошёл? — Заткнись, Рон, — ответил Поттер, не отводя взгляда от Элеонора. — Это важно. Элеонор смотрел на мешочек. Десять галлеонов. Это много, достаточно, чтобы купить несколько хороших книг, купить комплект дорогой одежды или оплатить анализ крови в Гринготтсе, когда он наконец попадёт туда. Он чувствовал, как внутри него поднимается холодное, удовлетворённое чувство — не жадность, нет. Просто чувство того, что он снова контролирует ситуацию. Что он снова получает то, что хочет. Что он снова использует их слабость — их отчаяние, их незнание, их глупость — для своей выгоды. — Десять галлеонов, — повторил он медленно, пробуя цифру на вкус. — И вы узнаете имя Николоса Фламеля. Он протянул руку, и Поттер, не колеблясь, высыпал монеты в его ладонь. Элеонор сжал кулак, ощущая их вес — тёплый, металлический, реальный. Он убрал их в карман мантии и улыбнулся — холодно, удовлетворённо. Но перед тем как ответить Элеонор взглянул на Поттера, на его мантию — старую, мешковатую, явно с чужого плеча. Очки, заклеенные пластырем. Ботинки, стоптанные и потёртые. Рубашку, которая была ему велика на два размера. Он выглядел так, будто его одевали на помойке. И это при том, что у него было золото. Настоящее золото, которое могло купить лучшую одежду в Косом переулке. Он мог выглядеть как аристократ. Он мог выглядеть как наследник древнего рода. Но он выглядел как бродяга. «Почему? — думал Элеонор, перебирая монеты в кармане. — Почему он так выглядит? Он наследник Поттеров неужели... там все так плохо с финансами? Нет не верю может он просто не тратит их на себя? Ладно,не мое дело.». — Николас Фламель, — сказал он, — это известный алхимик. Ему больше шестисот лет. Он единственный человек в мире, который создал философский камень. Камень, который может превращать любой металл в золото и создавать эликсир бессмертия. Также он был человеком что развил алхимию много открытий совершил.Если вы ищете что-то, связанное с бессмертием или с превращением металлов, вы ищете именно его. Но, — он сделал паузу, наслаждаясь их застывшими лицами, — он никогда не патентовал своё изобретение. Так что это тайна. Никто не знает, как он создал камень. Только он сам. Он сделал паузу, наблюдая за их реакцией. Поттер замер, его глаза расширились. Уизли тоже замер, и его лицо побледнело — злоба исчезла, уступив место изумлению. — Философский камень, — прошептал Поттер. — Вот что оно охраняет... — Что? — переспросил Элеонор, но Поттер уже вскочил, схватив Уизли за руку. Они выбежали из библиотеки, даже не попрощавшись. Их шаги гулко отдавались в тишине коридора, затихая с каждой секундой. Элеонор остался один — стоять у пустого стола, перебирая в кармане монеты. Он хмыкнул, глядя им вслед. Интересно, что они ищут на самом деле? Камень? Или что-то большее? Он не знал, но он знал одно: информация — это валюта. И он только что обменял крупицу информации на десять галлеонов. Неплохая сделка. Он снова почувствовал то удовлетворение — холодное, спокойное, уверенное, — которое появлялось у него каждый раз, когда он оказывался умнее других. Он смотрел на пустой стол, на книги, которые они бросили, на их спешку, и думал о том, как легко манипулировать людьми, когда они чего-то хотят. Когда они отчаянно ищут. Когда они готовы отдать всё за крупицу знания. Он чувствовал себя шахматистом, который только что сделал удачный ход. И этот ход принёс ему десять галлеонов и чувство превосходства. Ночь. Тишина. Хогвартс спал — или делал вид, что спит. Элеонор не мог уснуть. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить, когда в его голове роилось столько вопросов, столько неразгаданных загадок. Он лежал в своей постели, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него пульсирует та же холодная, тревожная энергия, которая всегда предшествовала его озарениям. Он думал о Поттере. О его одержимости. О его родителях. О том, как он смотрит на зеркало — как будто оно может вернуть ему прошлое. Элеонор не понимал этого. Прошлое нельзя вернуть. Прошлое — это мёртвый груз, который нужно сбросить, чтобы двигаться дальше. Он не хотел смотреть назад. Он хотел смотреть вперёд. В будущее. В своё будущее. ### Он поддался импульсу. Несвойственному ему озорству, как он сам его назвал. Он встал, оделся — быстро, бесшумно, привычно — и вышел из спальни. Гостиная была пуста, камин догорал, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Он проскользнул мимо статуй, мимо портретов, которые спали в своих рамках, мимо лестниц, которые медленно поворачивались, уступая ему дорогу. Он не знал, куда он идёт. Он просто шёл. Его ноги сами несли его вперёд, через коридоры, через переходы, через галереи, которые он никогда раньше не видел. И он оказался в комнате, которую никогда раньше не видел. Она была небольшой, круглой, с высокими арочными окнами, за которыми мерцали звёзды. В центре комнаты стояло зеркало — огромное, золочёное, с резной рамой, украшенной странными символами, которые Элеонор не мог прочитать. Он подошёл ближе, и его сердце забилось быстрее — не от страха, а от предчувствия. Он чувствовал, что это зеркало — не просто зеркало. Что в нём есть что-то древнее, что-то опасное, что-то, что может изменить его жизнь. И он увидел. В зеркале отражался не он. На троне, в центре комнаты, сидел мужчина. Красивый — до жути, до боли, до тошноты. Его лицо было идеально, как лицо статуи, но в нём было что-то пугающее. Красные глаза, горящие в полумраке, смотрели прямо на Элеонора — жадно, голодно, изучающе. Он сидел на троне, опираясь подбородком на руку, и улыбался. Улыбка была холодной, опасной, полной обещаний, которые не сулили ничего хорошего. В ней была власть. В ней была сила. В ней была та же тьма, которая жила в глубине души Элеонора. Он смотрел на этого человека и чувствовал странное, почти пугающее узнавание. Он не знал его. Он никогда не видел его раньше. Но он знал, что этот человек — часть его. Часть его прошлого. Часть его судьбы. Рядом с троном стоял другой мужчина. Моложе, с тёмными вьющимися волосами, которые падали на лицо мягкими волнами. Его глаза были серыми — яркими, живыми, полными любви. Он не смотрел на мужчину на троне. Он смотрел на Элеонора — и улыбался. Тёплой, почти нежной улыбкой, которая заставляла сердце сжиматься от странной, непонятной боли. Элеонор смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то тает. Тёплое, мягкое, почти родное. Он смотрел на этого мужчину и понимал, что тот был ему близок. Что он любил его. Что он ждал его. И это чувство было таким сильным, таким настоящим, что Элеонор на мгновение забыл, где он находится. Он отшатнулся. Его дыхание сбилось — всего на секунду, на одно биение сердца. Но он быстро взял себя в руки. Он не позволит себе слабость. Он не позволит себе утонуть в этих чувствах. Они — иллюзия. Они — ложь. Зеркало показывает то, чего он хочет. То, чего у него никогда не было. И он не должен верить этому. Но он подошёл ближе. Он не мог удержаться. Он хотел понять, кто эти люди. Он хотел понять, почему они смотрят на него с такой любовью и такой жадностью. Он хотел понять, что они знают о нём. Он стоял перед зеркалом, вглядываясь в лица этих двух мужчин, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Красноглазый мужчина подозвал его — жестом, властным и спокойным. Элеонор приблизился, чувствуя, как его ноги движутся сами собой. — Кто вы? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё клокотало. Мужчина на троне улыбнулся шире. Он поднял руку, и в ней появился камень. Маленький, тёплый, янтарного цвета, он переливался в свете свечей, отбрасывая золотистые блики на стены. Мужчина покрутил его в пальцах, потом спрятал в карман своего отражения. И Элеонор почувствовал, как в его собственном кармане что-то тяжелеет. Он замер. Медленно, очень медленно он засунул руку в карман и нащупал камень. Тёплый. Гладкий. Настоящий. Он вытащил его и посмотрел на свет. Янтарь — или что-то похожее на янтарь. Внутри него пульсировал слабый золотистый свет, похожий на свет далёкой звезды. Он сжал его в кулаке и почувствовал, как тепло разливается по его пальцам, поднимается к запястью, к локтю, к груди. Он чувствовал, как камень становится частью его. Как он пульсирует в такт его сердцу. Как он согревает его изнутри. — Это мне? — спросил он, глядя на мужчину в зеркале. Тот кивнул. Медленно. Почти торжественно. Элеонор хмыкнул. Он спрятал камень в карман, повернулся и пошёл к выходу. Ему нужно было подумать. Ему нужно было понять, что только что произошло. Он вышел в коридор и столкнулся с кем-то. Больно — его голова врезалась в чужую голову, и он отшатнулся, чувствуя, как звёзды вспыхивают перед глазами. — Поттер? — прошипел он, растирая ушибленный лоб. — Ты что, не смотришь по сторонам? — Элеонор? — Поттер тоже тёр голову, его глаза были расширены от удивления. — Что ты здесь делаешь? — Гуляю, — ответил Элеонор сухо. — А ты? — Я... — Поттер запнулся. В этот момент где-то в коридоре раздалось мяуканье, и он вздрогнул. Он быстро оглянулся, потом схватил Элеонора за руку и затащил его обратно в комнату с зеркалом, плотно закрыв за собой дверь. — Ты не должен был его видеть! — прошептал он. — Это... это моё место! — Твоё место? — Элеонор посмотрел на него с лёгкой насмешкой. — Это зеркало, Поттер. Оно не принадлежит никому. Поттер замер. Он смотрел на зеркало — и его лицо изменилось. На нём появилось то же выражение одержимости, которое Элеонор видел у людей, которые слишком долго смотрели в огонь. Он подошёл к зеркалу, сел на пол перед ним, и его глаза застыли, прикованные к отражению. — Мои родители, — прошептал он. — Я вижу их. Они стоят там, и они улыбаются мне... они говорят, что гордятся мной... Элеонор смотрел на него. На его заворожённое лицо, на его расширенные зрачки, на его руки, которые тянулись к зеркалу. Он видел, как Поттер теряет связь с реальностью, как он погружается в этот иллюзорный мир, где всё было так, как он хотел. И он чувствовал, как внутри него поднимается холодное, почти неприятное понимание. Поттер был слабым. Он не умел защищаться. Он не умел строить стены. Он просто тонул в своих желаниях, и они уносили его вниз, в пучину отчаяния и иллюзий. — Поттер, — сказал он резко. — Ты ведь понимаешь, что это нереально? Что это просто отражение? Иллюзия? — Я знаю, — ответил Поттер, не отрывая взгляда от зеркала. — Но я вижу их. Они такие настоящие... моя мама улыбается... мой папа машет мне... Элеонор подошёл ближе. Он встал рядом с Поттером, глядя в зеркало, и увидел то же самое — двух мужчин, один из которых сидел на троне, другой стоял рядом. Они смотрели на него — один с жадным интересом, другой с тёплой, почти материнской любовью. И он чувствовал, как эти взгляды проникают в него, как они касаются его души, его памяти, его прошлого. — Я не вижу твоих родителей, — сказал он тихо. — Я вижу двух мужчин. И я не знаю, кто они. Но они смотрят на меня, как будто знают меня. Поттер повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло недоумение. — Двух мужчин? — переспросил он. — Как это? — Не знаю, — ответил Элеонор. — Но я знаю, что это не реально. Это желание. Зеркало показывает то, что ты хочешь увидеть. То, что ты больше всего желаешь. Он посмотрел на Поттера — на его бледное лицо, на его трясущиеся руки, на его глаза, которые не могли оторваться от зеркала. И он понял, что Поттер не слушает его. Что он потерян. Что он уже не здесь. — Поттер, — сказал он резко. — Поттер! Ты меня слышишь? — Я слышу, — ответил Поттер, но его голос был пустым, отстранённым. — Я знаю, что это не реально. Но я не могу уйти. Я не могу перестать смотреть. Я впервые их увидел. Я не уйду! Элеонор вздохнул. Он стоял рядом с Поттером, глядя в зеркало, и чувствовал странное, почти родственное понимание. Они оба были одиноки. Они оба искали что-то, чего у них не было. Но Поттер искал в прошлом, а он искал в будущем. Поттер хотел вернуть то, что потерял. Он хотел создать то, чего у него никогда не было. — Ты не сможешь уйти, — сказал он наконец. — Я знаю. Я тоже не могу. Но я хотя бы понимаю, что это иллюзия. А ты... Он замолчал. Поттер не ответил. Он просто сидел и смотрел в зеркало, и его лицо было безмятежным, почти счастливым. Элеонор повернулся и вышел из комнаты. Он знал, что Поттер останется там — как оставался уже несколько ночей подряд. И он знал, что это опасно. Но он ничего не мог с этим поделать. Он не хотел ничего делать. Это была не его проблема. Поттер сам выбрал свой путь. Пусть он сам идёт по нему. ### Утро. Элеонор стоял у двери директорского кабинета. Он не спал всю ночь — он думал о зеркале, о двух мужчинах, о камне, который лежал в его кармане. Он чувствовал его тепло — постоянное, пульсирующее, как второе сердце. И он знал, что должен поговорить с Дамблдором. Но он не собирался говорить ему правду. Он не собирался рассказывать ему о двух мужчинах. Это было его тайной. Его секретом. И он сохранит его любой ценой. Он вошёл в кабинет, даже не постучав. Там никого не было — только портреты на стенах, которые смотрели на него с подозрением, и странные серебряные приборы, которые вертелись и жужжали, создавая причудливые узоры в воздухе. Элеонор осмотрелся. Барахолка — именно так он мысленно назвал этот кабинет. Столько бесполезных вещей, столько пыльных артефактов, столько вещей, которые никто никогда не использовал. Он подошёл к столу, взял какую-то безделушку, покрутил её в пальцах и поставил обратно. Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам книг и задумался о том, сколько знаний хранится в этом кабинете. И сколько из них Дамблдор прячет от студентов. Он подошёл к директорскому креслу и, не раздумывая, сел в него. Оно было тёплым, мягким, как будто его специально подогревали для него. Он откинулся на спинку, сложил руки на подлокотники и улыбнулся — холодно, насмешливо. — Итак, я новый директор, — сказал он громко, глядя на портреты. — Меня зовут Элеонор Блэк. Запоминайте. Я тут всё разнесу, а вас отправлю в печку Хогвартса. А то нынче холодновато. Портреты возмущённо заропотали. Кто-то шипел, кто-то ворчал, кто-то требовал немедленно покинуть кресло. Но один из портретов — старый, с суровым лицом и пронзительным взглядом — вдруг встрепенулся. Его глаза расширились, и он подался вперёд. — Блэк? — переспросил он, и его голос звучал странно. — Элеонор Блэк? Но договорить он не успел. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Дамблдор. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула лёгкая тень удивления, когда он увидел Элеонора в своём кресле. — Мистер Блэк, — сказал он мягко, — я рад, что вы зашли. Но вы не должны дезинформировать людей. В этом кресле сижу я, а не вы. — Это не люди, — ответил Элеонор, вставая и оглядывая портреты. — Это просто картины. Они уже мертвы. Им всё равно, кто сидит в кресле. Он прошёлся по кабинету, трогая вещи руками — серебряные приборы, старые фолианты, странные стеклянные шары, которые мягко светились изнутри. Он чувствовал их магию. Он чувствовал их историю. И он думал о том, сколько власти скрыто в этом кабинете. Сколько тайн. Сколько знаний, которые Дамблдор хранит для себя. Дамблдор стоял и смотрел на него с терпеливой, почти отеческой улыбкой, которая начинала раздражать Элеонора. Он ненавидел эту улыбку. Она была фальшивой. Она была маской. И он знал, что за ней скрывается холодный расчёт. — Вы хотели что-то сказать мне? — спросил он наконец, когда Элеонор закончил свой обход. Элеонор развернулся и плюхнулся обратно в кресло — не с вызовом, а с лёгкой, почти небрежной уверенностью. Он чувствовал себя уставшим, но внутри него всё ещё пульсировала та же холодная энергия, которая не давала ему покоя. — Недавно я нашёл зеркало, — сказал он, и его голос был ровным, почти скучающим. — Странное зеркало. Оно показывает желания. Я видел там кое-что. Я видел себя. Дамблдор замер. Его лицо осталось спокойным, и Элеонор заметил, что его руки слегка сжались в кулаки. На мгновение — всего на мгновение — в его глазах мелькнула тень тревоги. Он ждал продолжения. Он хотел знать, что Элеонор видел. И Элеонор дал ему это. — Я видел себя взрослым, — сказал он, и его голос стал ещё ровнее, ещё холоднее. — Я сидел в кресле министра магии. На мне была мантия, расшитая золотом. Он посмотрел на Дамблдора прямо в глаза. Он видел, как тот слушает. Как он анализирует. Как он пытается понять, что скрывается за этими словами. И Элеонор чувствовал удовлетворение от того, что он снова обманул его. — Но я не один его нашёл, — продолжил он. — Наш дорогой Гарри Поттер тоже его нашёл. Вот только он то и не может перестать смотреть в него. Он одержим. Он видит там своих родителей. Дамблдор вздохнул. Его лицо стало серьёзным, и в нём появилась та усталость, которую Элеонор видел у него в прошлый раз — когда они говорили о его прошлом. — Я знаю, — сказал он. — Я уже говорил с Гарри. Я объяснил ему, что зеркало опасно. Что оно может затянуть человека в свои иллюзии. — И он послушался? — спросил Элеонор, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. Дамблдор промолчал. Элеонор понимающе кивнул. — Я так и думал, — сказал он. — Он не послушает. Он будет приходить туда снова и снова. Пока не потеряет себя. Он замолчал, глядя на Дамблдора. Он чувствовал, как в его кармане пульсирует камень, как его тепло разливается по телу. Он хотел сказать о нём, но что-то остановило его. Инстинкт. Холодный, животный инстинкт, который говорил ему, что это знание — только его. Что это его секрет. — Я пришёл сказать вам об этом, — сказал он наконец, вставая с кресла. — И ещё... я хотел сказать, что если вы хотите, чтобы он не сходил с ума у этого зеркала, лучше убрать его. Но это уже не моя проблема. Он подошёл к столу, увидел миску с лимонными дольками и, не удержавшись, взял одну. Развернул фантик. Закинул в рот. Кислота ударила в нёбо так сильно, что у него свело скулы. Он скривился, выплюнул дольку обратно в фантик и поморщился. — Фу... — сказал он. — Ну и дрянь. Он уже почти вышел из кабинета, когда остановился и обернулся. Он вспомнил что-то — странное, почти нелепое в этой ситуации. — Ах да, — сказал он, протягивая руку. — Зарплата. Я же хорошо выполнил работу. Я предупредил вас о Поттере. Это стоит денег. Дамблдор посмотрел на него с удивлением. Его лицо было озадаченным, почти смешным. Элеонор на мгновение почувствовал что-то похожее на весёлость — холодную, мрачную весёлость, которая редко посещала его. — Вы не заплатите? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая, почти детская обида. — Ладно... тогда я жду подарок на Рождество. Я же всё-таки выполнил свою часть работы. Он вышел из кабинета, даже не взглянув на Дамблдора. И в его груди пульсировало странное чувство — смесь удовлетворения, тревоги и любопытства. Он снова обманул Дамблдора. Он снова скрыл правду. И он снова чувствовал себя сильнее. Умнее. Лучше. Ночь. Элеонор лежал в своей постели, глядя на камень. Он держал его в руке, ощущая его тепло, его пульсацию. Он поднёс его к свету свечи и рассмотрел — янтарный, гладкий, с внутренним свечением, которое казалось живым. «Кто вы? — думал он, глядя на камень. — Красноглазый мужчина на троне и сероглазый, который стоял рядом. Они знают меня. Они ждали меня. Но кто они? И что это за камень?» Он перевернул его, рассматривая со всех сторон. Он чувствовал, что это не просто камень. Что в нём заключена какая-то сила, какая-то древняя магия, которую он должен был понять. Он думал о том, чтобы просверлить в нём дырку и носить на шее — чтобы он всегда был рядом. Чтобы он всегда согревал его. «Интересно, что это за камень? — подумал он. — И почему он оказался у меня?» Он сжал его в кулаке и закрыл глаза. Он чувствовал, как его дыхание становится глубже, как сердце бьётся ровнее. Он чувствовал, как камень пульсирует в такт его пульсу, как будто он был частью его. «Завтра, — подумал он. — Завтра я начну искать ответы. Но сегодня... сегодня я просто отдохну». Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. Впервые за долгое время он спал спокойно.