Курс 1 9/? ( Патока)

Камень лежал в кармане. Всегда. Элеонор не помнил момента, когда он перестал быть просто вещью и стал продолжением его самого — пятым по счету, внутренним органом, который пульсировал в такт сердцу, согревая его изнутри ровным, обманчивым теплом. Это тепло было как сладкая отрава, как сон, от которого не хочется просыпаться. Оно разливалось по пальцам, поднималось к запястью, к локтю, к груди, заливая ту самую холодную пустоту внутри, которую он привык считать своей сутью. Пустота не исчезла, она просто… притихла, убаюканная ласковым огнём. Камень стал частью его, как дыхание, как биение сердца, как та тёмная, тихая бездна, в которой он жил. Он сидел в гостиной Когтеврана один. Камин догорал, оставляя после себя лишь ворох серого пепла и едва тлеющие угли, которые отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени. Вокруг него, на низком столике, ровными, почти ритуальными стопками лежали монеты. Галлеоны, сикли, кнаты — он перебирал их снова и снова, ощущая их холодный металлический вес. Это действие, когда-то имевшее смысл, стало пустым ритуалом. Он не считал их, не оценивал, не строил планов. Он просто перебирал, пока золото не начало казаться ему не монетами, а чешуёй какого-то мёртвого, давно остывшего дракона. Каникулы закончились, а он не заметил. Студенты вернулись в Хогвартс, как шумная, бурная река, заполнившая русло, которое казалось вечно сухим. Коридоры снова звенели от смеха, топота и возбуждённых голосов, пересказывающих рождественские истории. В Большом зале стоял гул, такой привычный и одновременно чужой. Элеонор сидел за своим столом, смотрел в одну точку и не слышал ничего. Он словно находился под водой — звуки доносились глухими, искажёнными, а реальность, быстрая и пульсирующая, проходила мимо, оставляя его в застывшем, вакуумном одиночестве. Ничто не изменилось. Тишина осталась тишиной. Пустота — пустотой. Драко Малфой заметил это первым. Они сидели на Зельеварении — бок о бок, как обычно. Задание было сложным, «Успокаивающее» требовало идеальной точности, но Элеонор варил его на автомате. Его пальцы двигались сами, без участия мысли, с той же механической безупречностью, с которой часовой механизм отсчитывает время. Его зелье, как всегда, было идеальным: прозрачным, с лёгким мерцанием и правильным оттенком лавандового. Но он смотрел на него так, словно это был просто мутный кипяток. Драко, помешивая своё зелье, покосился на него. В серебристых глазах мелькнула тень беспокойства. — Блэк, — сказал он шёпотом, стараясь не привлекать внимания Снейпа, который, как черный коршун, кружил между столами. — Ты в порядке? Элеонор медленно поднял глаза. Его взгляд был пустым и расфокусированным, словно он смотрел сквозь Драко, сквозь стену, сквозь сам этот мир. Он ничего не ответил. Просто перевёл взгляд обратно в свой котёл, где зелье уже начало остывать, покрываясь тонкой, радужной плёнкой. Прошла неделя. В коридоре, ведущем к башне Гриффиндора, его остановила профессор МакГонагалл. Её голос, всегда такой резкий и властный, в этот раз звучал с оттенком тревоги. — Мистер Блэк, — сказала она, положив руку ему на плечо. Тепло её ладони казалось ему чуждым, почти враждебным. — Я заметила, что в последнее время вы выглядите… рассеянным. Всё в порядке? Её глаза, стальные и строгие, пытались заглянуть в его душу, но она видела только маску — бледную, непроницаемую, как стена. — Да, профессор, — ответил он. Его голос был безжизненным, как у куклы, у которой вынули заводной ключ. — Всё хорошо. — Вы не сдали домашнее задание по Трансфигурации, — сказала она, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление. Для неё, ценившей порядок и дисциплину, это было сродни преступлению. — Это на вас не похоже. Элеонор моргнул. Он действительно забыл. Он не помнил, когда в последний раз открывал учебник или брал в руки перо, чтобы написать не конспект. — Я… забыл, — произнес он, и это было единственной правдой, которую он мог ей сказать. МакГонагалл хотела что-то добавить, но он уже развернулся и пошёл прочь, оставляя её одну посреди оживлённого коридора, чувствуя, как её взгляд, тяжелый и обеспокоенный, буравит его спину. Профессор Флитвик подошёл к нему в библиотеке. Элеонор сидел за дальним столом, уткнувшись взглядом в стену. Книга, которую он держал в руках, была закрыта, и его пальцы бессознательно поглаживали её корешок. — Мистер Блэк, — сказал Флитвик, взобравшись на стул напротив. Его голос был мягким, почти отеческим. — Я заметил, что вы перестали приходить на дополнительные занятия. И вы не взяли книги, которые я для вас отложил. Что-то случилось? Элеонор поднял глаза. Он смотрел на Флитвика, но видел лишь размытое пятно. Его мысли, обычно такие ясные, теперь были вязкими и медленными. — Нет, профессор, — ответил он, и его голос прозвучал как эхо из пустого колодца. — Всё в порядке. — Вы больше не задаёте вопросов на уроках, — настаивал Флитвик, и его лицо омрачилось. — Раньше вы буквально пылали любопытством. Вы не спрашивали меня о заклинаниях, что изучались на уроке... Элеонор не ответил. Он просто отвернулся и уставился в пустоту, и профессор, вздохнув, сполз со стула и ушёл, оставив его одного с его невидимым бременем. Даже Снейп, погружённый в свой вечный мрак, заметил перемену. Это случилось на уроке, когда Элеонор, не глядя, сварил зелье, с которым у старшекурсников возникали проблемы. Снейп задержался у его стола дольше обычного. Его чёрные глаза, глубокие и пронизывающие, впились в лицо мальчика. Он видел это раньше. Он знал, как выглядит человек, который теряет себя, и готов совершить непоправимое. В этом была какая-то уродливая, зеркальная симметрия с его собственной юностью. — Мистер Блэк, — начал он, и его голос был резким, как удар хлыста. — Я должен отметить, что ваша… Элеонор резко поднял голову. В его глазах, впервые за долгие недели, мелькнула искра — тусклая, угасающая, но всё же настоящая. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, отданный самому себе. Снейп замер. Он смотрел на мальчика, и в его взгляде мелькнуло нечто неожиданное — не гнев, не презрение, а болезненное узнавание. Он знал этот голос. Он слышал его в своей голове много лет назад. Он сжал зубы и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл. В его походке, всегда такой тягучей и вкрадчивой, появилась резкость, почти неуклюжесть. Грейнджер и Уизли продолжали свои истерики, но для Элеонора они стали частью фонового шума. Он слышал их голоса — визгливые, злые, полные праведного гнева, — когда проходил мимо стола Гриффиндора. Они шипели, как рассерженные змеи, и бросали в его сторону ядовитые взгляды. — Он что-то задумал, — шипела Гермиона, и её голос дрожал от ненависти. — Я знаю, это он виноват в том, что я потеряла столько баллов. Он просто ждёт момента, чтобы снова подставить кого-нибудь. Однажды Уизли, набравшись смелости, занял его обычное место в классе перед началом урока. Он сидел там с вызывающим видом, ожидая реакции. Когда Элеонор подошёл, он фыркнул: — Что, тоже меня подставишь, как Гермиону? Элеонор остановился. Посмотрел на него пустым, невидящим взглядом и, не сказав ни слова, развернулся и сел за другую парту. Это было хуже, чем любое проклятие. Уизли остался сидеть, чувствуя себя победителем, который выиграл битву, но не понял, что проиграл войну. Поттер смотрел на него иначе. В его зелёных глазах не было ненависти. Была растерянность. Он видел, как Элеонор меняется, и это его тревожило. Иногда, когда их взгляды встречались, Поттер отводил глаза, и на его лице мелькала неуверенность. Он не знал, что происходит, но чувствовал, что что-то не так. Он хотел подойти к Элеонору но что-то его станавливало. Элеонор не знал, о чем думает Поттер да и не хотел он знать. Ему было всё равно. Он начал лениться. Сначала это были мелочи: он перестал заправлять постель с идеальной точностью, оставлял на столе пыль, не вытирал перо, а просто бросал его в чернильницу, глядя, как туда стекают капли чернил. Потом — большее: он перестал читать дополнительные книги, идти в библиотеку, готовиться к урокам. Порядок в гостиной Когтеврана, который он так старательно выстраивал, начал рушиться. Книги больше не лежали идеальными стопками, их корешки торчали в разные стороны, некоторые лежали на полу раскрытыми, как подбитые птицы. Студенты замечали это. Они перешёптывались, переглядывались, но страх всё ещё держал их на расстоянии. Однако этот страх истончался, как лёд под весенним солнцем, превращаясь в тонкую, хрупкую корку. Время текло. Элеонор не знал, сколько дней прошло. Он потерял счёт неделям, слипшимся в один серый, тягучий ком. Он не замечал, как мир вокруг него меняется. Сначала исчезли рождественские украшения. Гирлянды сняли, как снимают повязку с заживающей, но всё ещё болезненной раны. Потом исчезли ёлки, оставив после себя лишь запах хвои и лёгкую грусть в воздухе. Они просто растворились, как сны после пробуждения, оставляя лишь смутное ощущение того, что что-то было, но уже прошло. Элеонор не придал этому значения. Где-то в середине февраля, а может, и марта — он сам не был уверен, — гуляя по пустому замку, он встретил Квиррелла. Профессор стоял у окна, за которым расстилался Запретный лес — чёрная, мохнатая стена, уходящая в серое небо. Квиррелл смотрел на неё с выражением, которое нельзя было назвать иначе как тоской. В его позе не было привычной нервной суетливости. Он стоял неподвижно, словно статуя, и его руки, обычно теребившие край злополучного тюрбана, сейчас безжизненно висели вдоль тела. — Профессор? — голос Элеонора прозвучал ровно, без привычной вежливости, без интереса. Это была просто констатация факта, звук, нарушивший тишину. Квиррелл вздрогнул, словно его ударили током. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнул страх — липкий, животный страх, который Элеонор привык видеть у людей, боящихся его. Но в этот раз в страхе было что-то более глубокое. Отчаяние. — Возможно, я совершил ошибку, — сказал Квиррелл. Его голос был чистым и звонким, как колокол. Без заикания. Без привычной дрожи. Таким он говорил только тогда, когда думал, что его никто не слышит. — Простите? — переспросил Элеонор, и впервые за долгие недели в его голосе мелькнула искра — тусклая, едва заметная, но настоящая. Квиррелл посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он казался невероятно старым и уставшим, и его бледное лицо было напряжено до предела. — Вы когда-нибудь думали о том, как легко разрушить всё, что ты строил годами? — спросил он, и его голос звучал завораживающе, как музыка, доносящаяся из-под воды. — Как одно решение, одно слово, один поступок может перечеркнуть всё, чего ты достиг? Элеонор молчал. Его мысли, обычно такие ясные, сейчас были вязкими и медленными, как патока. Он провёл пальцами по карману, нащупывая камень, и это прикосновение успокоило его. Камень был якорем, который держал его на плаву, не давая окончательно утонуть в этом липком тумане. — Есть вещи, которые делаешь… — продолжил Квиррелл, и его голос стал ещё тише. — Сначала думаешь: «Да, всё получится. Это правильный путь». А потом смотришь на результат… и он не всегда такой, каким ты его представлял. Иногда он оказывается хуже, чем ты мог себе представить. Ты понимаешь, что совершил непоправимую ошибку, и уже ничего нельзя изменить. Элеонор смотрел на него, и его собственный голос, когда он заговорил, прозвучал отстранённо, как эхо из глубокого колодца. — Так устроена жизнь, — сказал он. — Мы всегда строим планы и редко думаем о том, к чему это может привести. А когда смотришь назад, понимаешь, что одно неверное движение похоронило все надежды. Мы сами выносим себе приговор, и всё, что нам остаётся — это переживать его последствия. Так что… пустота. Мне она тоже знакома. Он замолчал и посмотрел на свои руки. Слова текли из него сами, без усилия, как вода из переполненного сосуда. — Единственное, что можно сделать, — это принять последствия. И жить с ними. Квиррелл долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло изумление — такое искреннее, что Элеонор почувствовал себя неловко. — А у вас, Блэк, — спросил он наконец, — есть такое? Сожаление? Желание переосмыслить свои поступки? Элеонор задумался. По-настоящему задумался. Он посмотрел на свои пальцы, которые всё ещё сжимали камень в кармане, и вдруг, неожиданно для самого себя, произнёс: — Я хотел бы не рождаться. Сказал — и замер. Эта правда обожгла его язык. Она была холодной, простой и абсолютной, как сталь. Он не хотел появляться в этом мире, который ненавидел его с первого вздоха. Он не хотел быть тем, кем он стал. И да, иногда он думал о том, чтобы исчезнуть. Не умереть, нет. Просто… никогда не существовать. Квиррелл смотрел на него с выражением, которое Элеонор не мог прочитать. Ужас? Непонимание? Или то же самое, от чего он сам хотел сбежать? — Очень трудно существовать, — продолжил Элеонор, и его голос затих до шёпота. — И сосуществовать с людьми. Мне такое не по душе. Кому-то что-то доказывать, под кого-то подстраиваться… А по факту — все равно в могиле окажемся. Он усмехнулся — холодно, безжизненно, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Какой-то у нас с вами грустный диалог, не находите? Квиррелл не ответил. Он снова посмотрел на лес, и его лицо стало каменным. В его голосе, когда он заговорил, звучала странная, почти певучая интонация. — Знаете, Блэк, иногда я думаю, что единственная настоящая свобода — это когда тебя больше нет. Когда ты не должен никому ничего доказывать. Когда ты просто… исчезаешь. Как дым. Как тень. Как сон, который никто не помнит. Элеонор смотрел на него, и в его груди что-то дрогнуло. Не страх, не понимание, а более глубокое чувство — узнавание. Он чувствовал то же самое. Он знал это чувство так хорошо, что оно стало частью его. — Профессор, — сказал он, и его голос был почти неслышным, — вы тоже хотите исчезнуть? Квиррелл медленно повернулся к нему. На его лице застыла холодная, жуткая улыбка. В его глазах, за этой маской усталости, вспыхнул и тут же погас алый огонёк. — Нет, Блэк, — сказал он. — Я не хочу исчезать. Я хочу жить. Настолько сильно, что вы не представляете. Я хочу быть тем, кого нельзя уничтожить. Кого нельзя остановить. Кто не боится ни смерти, ни времени, ни самой судьбы. Он замолчал, и его взгляд стал тяжёлым, как свинцовая плита. — И я думал, что нашёл способ. Но теперь… теперь я не уверен. Он перевёл взгляд на руку Элеонора, сжатую в кормане, которая неестественно дернулась и в его глазах мелькнул голодный, хищный интерес. Элеонор почувствовал это. Что-то схватило его за запястье мёртвой, невидимой хваткой, и он невольно разжал пальцы. Камень выпал из его руки, глухо стукнувшись о пол, и покатился по камню, остановившись у ног Квиррелла. Он мягко светился янтарным светом, пульсируя, как живое сердце. Элеонор почувствовал, как тепло уходит из его тела, оставляя после себя ледяную, колючую пустоту. Его рука свела судорогой, и он поморщился от резкой боли, пронзившей предплечье. Квиррелл замер. Его глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок, и в их глубине вспыхнул яркий, пугающий алый огонь — словно раскалённый уголь, зажжённый в бездне. Он смотрел на камень с благоговением, со страхом, с той жадной, всепоглощающей одержимостью, которую Элеонор видел у людей, нашедших то, что искали всю жизнь, не зная об этом. — Где вы это нашли? — прошипел Квиррелл. Его голос стал другим — низким, древним, полным змеиной жадности. — Где?! Элеонор отшатнулся, но Квиррелл уже поднял камень, сжав его в кулаке так сильно, что побелели костяшки. — Мне его дали, — сказал Элеонор, и его голос прозвучал настороженно, как у зверя, почуявшего опасность. — Кто?! — голос Квиррелла сорвался на шипящий, змеиный крик. — Кто дал его вам?! — Какая разница? — Элеонор смотрел на него с холодной, колючей настороженностью. — Отдайте мне его. Квиррелл засмеялся. Тихо, почти беззвучно, но в этом смехе была такая древняя, ледяная насмешка, что у Элеонора по спине пробежал холодок. Он поднял камень к свету, поворачивая его в пальцах, так что янтарный свет падал на его лицо, делая его похожим на зловещую маску. — Этот камень, — сказал он, и его голос стал мягким, почти ласковым, — не для таких, как вы, Блэк. Он для тех, кто знает, что с ним делать. Для тех, кто понимает его истинную силу. Элеонор смотрел на него. Он не боялся. Бояться было нечего. Но он чувствовал, как с каждой секундой туман в его голове редеет, как мир обретает чёткие очертания и время возвращается к своей нормальной скорости — не вязкой и медленной, а настоящей, живой, пульсирующей. — Отдайте мне его, — повторил он, и его голос стал жёстче, требовательнее. — Это моё. Мне его дали, и это моё. Квиррелл улыбнулся — холодно, почти снисходительно. — Я куплю его у вас, — сказал он. — Дам вам книгу. Занятную книгу. «Тайны мира: жизнь, смерть и магия». Я нашёл её в запретном разделе. Она содержит ритуалы, которые могут помочь вам узнать этот мир. Или, возможно, понять себя. Элеонор замер. Книга. Это было то, что ему нужно. То, что могло дать ему силу, которая не зависела бы ни от кого. И впервые за долгое время его мысли обрели ясность, остроту. Камень был тюрьмой. Иллюзией покоя, которая медленно убивала его, высасывая всё, что делало его сильным. А книга… книга могла дать ему то, что он искал. Знание. — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Мысль избавиться от него… хороша. В последнее время он будто силу высасывает. Даёт ложное чувство времени. И… силы. Он потёр руку, где всё ещё пульсировала тупая боль. Квиррелл кивнул, пряча камень в карман своей мантии. Его лицо было бледным, но в глазах горел холодный, голодный огонь. — Я пришлю книгу, — сказал он. — А сейчас… идите. Вам нужно побыть одному. Элеонор развернулся и пошёл прочь. Он не оглядывался. Он просто шёл, и с каждым шагом чувствовал, как его тело наполняется энергией, которую он потерял за эти месяцы. Мир вокруг него возвращался к нормальной скорости, становясь ярче, чётче, реальнее. Он не заметил, как прошёл апрель. Он не заметил, как начался май. Он просто однажды проснулся, сел на кровати, провёл рукой по лицу и почувствовал, как возвращается к жизни. Он понял, что правильно сделал, отдав камень. Камень был тюрьмой. Камень был медленным, сладким ядом. Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Увиденное его не порадовало. Кожа — землистого цвета, с синеватыми тенями под глазами. Щёки — впалые, скулы — острые, как лезвия. Губы — сухие и потрескавшиеся. Волосы — тусклые, сальные, давно не мытые. Он выглядел как человек, проснувшийся после долгой, изнурительной болезни — или после долгого, тяжёлого сна. Элеонор провёл пальцами по лицу. Он не узнавал себя. Как он мог довести себя до такого состояния? Как мог позволить камню высосать из него жизнь? Он вспомнил холодное прикосновение к запястью. Вспомнил, как камень выпал из его руки. Он посмотрел на запястье, и на нём отчётливо проступили багровые, лиловые следы — чёткий отпечаток пальцев, оставленный невидимой рукой. Синяки были маленькими, тёмными, похожими на след от когтей. «Судорога? — подумал он было. — Я слишком долго держал руку в одном положении, и её свело?» Но он знал, что это неправда. Он помнил холодное, мёртвое прикосновение. Помнил, как невидимая хватка, сильная и беспощадная, разжала его пальцы. «Это не было судорогой. Это была чья-то рука». Он сжал кулак так сильно, что на скулах заиграли желваки. Ярость — холодная, ледяная — всколыхнулась в его груди. Его использовали. Его лишили контроля. Он был пешкой в чьей-то игре, и он даже не заметил этого. «Я больше никогда не позволю этому случиться. Никогда». Он оделся быстро, методично, с той же тщательностью, с какой он одевался в приюте. Каждое движение было выверенным, осмысленным. Спустившись в Большой зал, он сел за стол Когтеврана, налил себе чёрный, горький кофе и почувствовал, как его мысли становятся кристально ясными. В зале было шумно. Кто-то обсуждал экзамены, кто-то — квиддич, кто-то — последние сплетни о пропавшем профессоре. Элеонор слушал, и впервые за долгое время он чувствовал себя частью этого мира. За учительским столом было пусто. Место, где раньше сидел профессор Квиррелл, зияло чёрной дырой. Дамблдор сидел в центре, спокойный и невозмутимый, но Элеонор видел его руки. Они были сжаты в кулаки, и на костяшках проступали белые пятна. Когда завтрак закончился, директор поднялся, и зал стих. — Я должен сообщить вам печальную новость, — сказал он, и его голос был мягким, но в нём звенела сталь. — Профессор Квиррелл пропал. Его нет уже несколько дней. Мы не знаем, где он и что с ним случилось. До выяснения обстоятельств, профессор Снейп будет вести уроки Защиты от Тёмных Искусств. В зале поднялся гул голосов. Элеонор не слушал. Он смотрел на пустое место за учительским столом и чувствовал, как внутри него поднимается холодное, настороженное понимание. Квиррелл исчез. Но это было лишь начало. Он знал, что профессор — или то, что скрывалось за ним — не исчез навсегда. Он вернётся. И когда он вернётся, Элеонор должен быть готов. Он допил кофе, поставил чашку на стол и встал. Студенты Когтеврана замерли, ожидая его команды, но он не сказал ни слова. Он просто пошёл к выходу, чувствуя, как его шаги снова обретают твёрдость и уверенность. Он вышел в коридор и остановился. Солнце — редкое, весеннее, почти тёплое — пробивалось сквозь зачарованные окна, заливая каменные стены золотым светом. Элеонор посмотрел на свою руку, на маленькие синяки, которые оставила невидимая рука, и позволил себе улыбнуться. Холодно. Удовлетворённо. Он был готов. Но, глядя на свою руку, он задумался. А точно ли он готов? Как говорится в пословице: «Проглотил больше, чем смог прожевать». Он надеялся, что это не относится к нему. Он развернулся и пошёл в библиотеку. Через полмесяца экзамены. Через полмесяца — Гринготтс. Через полмесяца он узнает, кто он. И никто — ни Квиррелл, ни Дамблдор,ни неизвестный человек,ни весь этот мир — не сможет ему помешать.