Курс 1 10/10 (Ничтожество)

Экзамены в Хогвартсе были не просто проверкой знаний. Они были ритуалом, очищением, финальной битвой в долгой кампании, которую Элеонор вёл с самим собой. Каждый день, каждый час, проведённый в библиотеке, каждый пергамент, исписанный идеальным каллиграфическим почерком, каждое заклинание, доведённое до совершенства, — всё это было подготовкой к этому моменту. И когда последний экзамен — по Истории магии, с профессором Бинсом, чей голос был способен усыпить даже дементора, — закончился, Элеонор почувствовал не облегчение. Он почувствовал холодную, уверенную пустоту. Он сделал всё, что мог. Он был лучше всех. И теперь оставалось лишь дождаться подтверждения этого факта. Последние дни в Хогвартсе тянулись медленно, как патока. Замок гудел от предвкушения лета: студенты собирали вещи, обменивались адресами, флиртовали в коридорах, и воздух был пропитан смесью воска, пыли и лёгкой грусти расставания. Даже портреты, казалось, улыбались немного теплее, а лестницы, избавившись от утренней спешки, двигались с ленивой грацией. Элеонор не участвовал в этой суете. Он сидел в своей комнате, перечитывая «Тайны мира: жизнь, смерть и магия» — книгу, которую Квиррелл, сдержав слово, прислал ему в день своего исчезновения. Книга была старой, пахла плесенью и древней магией, и её страницы, пожелтевшие от времени, были исписаны мелким, почти нечитаемым почерком. Элеонор впитывал её содержание с той же жадной одержимостью, с какой когда-то впитывал учебники по физике в приютской библиотеке. Это были не просто знания. Это была сила. Инструменты, которые он сможет использовать, когда вернётся в мир, который ему не принадлежал. В день объявления результатов в Большом зале стоял тот особенный гул, который бывает только перед важным событием. Студенты сидели за своими столами, нервно постукивая пальцами по дереву, перешёптываясь и поглядывая на дверь, через которую должна была войти профессор МакГонагалл с большим пергаментом. Воздух был наэлектризован ожиданием. Даже еда, стоящая на столах, казалась нетронутой — аппетит у всех пропал. Элеонор сидел во главе стола Когтеврана, как обычно, отделённый от всех невидимой стеной. Он не ел. Он просто смотрел на дверь, и его лицо было непроницаемой маской. Внутри него не было волнения. Была только уверенность. Холодная, стальная уверенность, которая не оставляла места для сомнений. Он знал, что сделал всё возможное. Он знал, что его ответы были безупречны. Он знал, что никто не мог превзойти его. И сейчас он просто ждал подтверждения этого факта. МакГонагалл вошла в зал с идеальной выправкой, неся перед собой большой пергамент. В зале стало тихо. Она поднялась на возвышение, где стоял директорский стол, и повернулась к студентам. Её голос, всегда такой резкий, сейчас звучал торжественно. — Результаты экзаменов за этот год готовы, — сказала она, и в зале пронесётся вздох. — Как обычно, они будут вывешены на доске в холле после завтрака. Но, по традиции, мы объявим лучших студентов на каждом курсе. Она развернула пергамент, и Элеонор почувствовал, как его сердце — это глупое, предательское сердце — на мгновение ускорило свой ритм. Он подавил это чувство. Сосредоточился на своей маске. — На первом курсе, — продолжила МакГонагалл, и её взгляд скользнул по залу, — лучшим учеником стал... Она сделала паузу, и Элеонор почувствовал, как на него смотрят десятки глаз. Студенты Когтеврана замерли, глядя на него. Слизеринцы — с настороженным любопытством. Гриффиндорцы — с враждебностью. Пуффендуйцы — с недоумением. Весь зал затаил дыхание. Все уже знали кто это будет. — ...Элеонор Блэк, — произнесла МакГонагалл, и её голос прозвучал с ноткой гордости. — Он получил «Превосходно» по всем предметам. Элеонор медленно выдохнул. Он не улыбнулся. Он не встал. Он просто позволил себе почувствовать это — холодное, тихое удовлетворение, которое разлилось по его груди, как глоток ледяной воды в жаркий день. Он сделал это. Он был лучшим. Он доказал это всем. По столу Когтеврана пробежал лёгкий шум. Кто-то прошептал «неудивительно», кто-то завистливо вздохнул. Старшекурсники смотрели на него с уважением, смешанным со страхом. Он не обращал на них внимания. Он смотрел на доску, которая висела в холле за дверью, и уже представлял, как его имя будет красоваться на первом месте. МакГонагалл продолжила читать список, но Элеонор почти не слушал. Он слышал имена: «Драко Малфой», «Теодор Нотт», «Блейз Забини», «Пэнси Паркинсон», «Сьюзен Боунс». Он слышал, как кто-то ахнул, когда назвали имя Грейнджер — на седьмом месте. Он слышал её всхлип, приглушённый, но отчётливый. И тогда он позволил себе улыбнуться. Не широко, не открыто. Это была та самая ледяная, удовлетворённая улыбка, которая появлялась на его лице каждый раз, когда он одерживал победу. Он повернул голову и встретился взглядом с Драко Малфоем. Тот сидел в окружении своих друзей — Забини, Нотта, Паркинсон и Гринграсс, — и в его взгляде не было зависти. Только холодное признание. Кивок. «Ты был лучше, но я всё ещё иду за тобой». Элеонор кивнул в ответ. Коротко, деловито. И уже хотел отвернуться, когда его взгляд случайно скользнул по лицам спутников Драко. Он ожидал увидеть там то же самое, что и всегда — настороженность, холодную оценку или, в лучшем случае, равнодушие. Но то, что он увидел, заставило его на мгновение замереть. Теодор Нотт смотрел на него не как на конкурента или угрозу. Его взгляд был тягучим, изучающим, почти гипнотическим. В серых, глубоко посаженных глазах читалась не просто оценка — они сканировали его, как древний текст, пытаясь прочитать между строк. Нотт слегка склонил голову набок, и на его губах зазмеилась тонкая, едва заметная улыбка. В ней не было ни враждебности, ни дружелюбия. Только холодное любопытство и тень какого-то знания, которое он, казалось, держал при себе. Элеонор инстинктивно напрягся. Нотт был хитрым ублюдком. Еще раньше часто садясь на зельеваренье с Малфоем его взгляд впивался в Элеонора изучая, наблюдая. Он всегда держался в тени, никогда не выпячивался, но все вокруг знали, что он видит больше, чем показывает. С такими лучше не связываться. Они не нападают в открытую. Они ждут. Наблюдают. И наносят удар, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Элеонор уже собирался перевести взгляд, когда заметил движение с другой стороны Драко. Блейз Забини — высокий, темнокожий парень с ленивой, почти сонной грацией и вечно полуприкрытыми глазами — вдруг встрепенулся. Он посмотрел на Элеонора, и его лицо озарилось чем-то совершенно неожиданным. На его губах заиграла широкая, почти властная, издевательская улыбка. И затем он подмигнул. Подмигнул. Медленно, игриво, с той особенной интимностью, которая бывает только у людей, знающих какую-то общую тайну. Элеонор застыл. Его мозг, привыкший мгновенно обрабатывать информацию и просчитывать варианты, на секунду дал сбой. Он не понял. Он не мог понять. Это было за пределами его понимания. Забини, один из самых холодных, самых циничных слизеринцев на курсе, подмигивает ему? Словно они друзья ? Словно они разделяют что-то, о чём никто другой не знает? Его глаза расширились. Рот слегка приоткрылся. Он смотрел на Забини, как на призрака, и не мог заставить себя отвернуться. Его маска — та самая, безупречная маска, которую он носил годами, — на мгновение дала трещину. Чистое, незамутнённое замешательство отразилось на его лице. Он выглядел так, будто его ударили по голове чем-то тяжёлым и совершенно неожиданным. Забини, заметив его реакцию, улыбнулся ещё шире. В его глазах, тёмных и глубоких, заплясали смешинки. Он явно наслаждался этим моментом — моментом, когда Элеонор Блэк, этот ледяной, непроницаемый король Когтеврана, был застигнут врасплох. Забини чуть приподнял бровь, словно говоря: «Ну что, удивил я тебя?», и едва заметно покачал головой, как будто смеясь над собой или над ситуацией. Рядом с Забини, Паркинсон что-то прошептала ему на ухо, и её взгляд, полный любопытства и лёгкого презрения, скользнул по Элеонору. Гринграсс, стоящая чуть поодаль, смотрела с лёгким недоумением, но её лицо оставалось вежливо-равнодушным. Нотт всё так же изучающе смотрел на него, и его улыбка стала чуть заметнее. Элеонор почувствовал, как его лицо начинает гореть. Смущение — это чувство, которое он считал давно умершим, — вдруг вспыхнуло внутри него, обжигая изнутри. Он не знал, как реагировать. Это было за пределами его опыта. Он привык к страху, к ненависти, к подозрению. Но к этому — к этой лёгкой, почти интимной насмешке, к этому странному, непонятному признанию — он не был готов. Он резко отвернулся, сжав зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он уставился на пустой стол перед собой, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее обычного. В его голове пронеслась единственная мысль, холодная и отрезвляющая: проигнорировать. Это единственное, что можно сделать. Не показывать, что это задело его. Не показывать, что он сбит с толку. Он не мог позволить себе эту слабость. Не сейчас. Но внутри него всё ещё пульсировало то самое, незнакомое чувство. Смущение и непонимание, смешанные с холодным, колючим любопытством. Кто такой Забини? Почему он так себя ведёт? Что он знает? Или это просто его манера — подшучивать над всеми, даже над теми, кто кажется неприступным? Элеонор заставил себя выдохнуть. Он медленно, очень медленно, восстановил контроль над своим лицом. Маска снова опустилась на него, холодная и непроницаемая. Он больше не смотрел в сторону слизеринского стола. Он смотрел прямо перед собой, на пустое место, и в его голове уже строились новые планы. Он должен был выяснить, что стоит за этим странным поведением. Но не сейчас. Не здесь. Сейчас он просто должен был выдержать этот момент. Всхлип Грейнджер, донесшийся со стороны Гриффиндора, вырвал его из раздумий. Она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Уизли сидел рядом, её лицо побагровело от злости, и он что-то шипел, явно проклиная всё и вся. Поттер сидел с другой стороны, его лицо было бледным, но в нём не было злобы. Он смотрел на Элеонора с тем же выражением — смесь растерянности и настороженности. Элеонор перевёл взгляд на неё, на её унижение, на её боль. Он не чувствовал жалости. Он чувствовал только холодное удовлетворение. Она хотела быть лучшей. Она хотела превзойти его. И она проиграла. Седьмое место. Она была всего лишь седьмой. А он был первым. Это всё, что имело значение. Он позволил себе ещё одну холодную, удовлетворённую улыбку. Но в ней уже не было той прежней чистоты. Она была омрачена — едва заметно, почти неуловимо — тем странным, сбивающим с толку моментом, который только что произошёл. Подмигивание Забини. Изучающий взгляд Нотта. Он не знал, что это значит. Но он знал, что это не может быть простым совпадением. Элеонор снова перевёл взгляд на стол Гриффиндора. Гермиона Грейнджер сидела, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони, и её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Она была раздавлена. Уничтожена. И это зрелище было для Элеонора слаще любого десерта. Он смотрел на неё, и в его голове проносились воспоминания. О том, как она ворвалась в его купе без стука. Как она следила за ним в библиотеке, копируя каждую книгу, которую он брал. Как она обвинила его в мошенничестве на Трансфигурации, пытаясь унизить его перед всем классом. «Мерзавка, — подумал он. — Ты преследовала меня. Ты пыталась украсть мою силу. И ты проиграла. Ты всегда будешь проигрывать. Потому что ты — никто. Ты — пустота. Ты — серая маггла, которая думала, что сможет стать кем-то, просто копируя чужие успехи». Он медленно поднёс руку к лицу и упёрся подбородком в ладонь, закрывая уголок рта. Этот жест был естественным, почти небрежным — он мог бы просто устать. Но на самом деле он скрывал свою улыбку. Ту самую, холодную, удовлетворённую улыбку, которая появлялась на его лице каждый раз, когда он одерживал победу. «Ты заслужила это, — продолжал он, и его мысль была мягкой, почти ласковой. — Ты думала, что сможешь превзойти меня? Ты даже не представляешь, что такое быть лучшим. Ты просто копировала, подглядывала, крала чужие идеи. Ты не создала ничего своего. Ты — пустышка». Он смотрел на её опухшее лицо, на её дрожащие плечи, на её беспомощность — и чувствовал, как внутри него разливается холодное, уютное удовлетворение. Не радость — радость была слишком примитивна. Это было чувство порядка. Чувство того, что мир снова стал правильным. Что хаос устранён. Что угроза его покою нейтрализована. «Ты всегда будешь смотреть на меня снизу вверх и ненавидеть себя за то, что не можешь стать мной, — думал он. — И я буду наслаждаться этим. Каждый раз. Всегда». Рядом с ней, как верный пёс, сидел Уизли. Его лицо побагровело от злости, и он что-то шипел сквозь зубы, смотря на Элеонора с ненавистью. Но Элеонор не обращал на него внимания. Уизли был ничем. Просто шумом. Просто фоном. Он позволил себе сделать глубокий вдох и медленно выдохнуть. Его улыбка, скрытая за ладонью, стала чуть шире. Он чувствовал себя так хорошо, так спокойно, так уверенно. Он был на вершине. Он был лучшим. И никто — никто — не мог этого у него отнять. Он снова упёрся подбородком в ладонь, скрывая свою улыбку. И позволил себе наслаждаться этим моментом — моментом чистого, абсолютного триумфа. Вечером в Большом зале состоялся прощальный ужин. Замок сиял огнями, а на столах ломились блюда, которых Элеонор не видел даже на Рождество. Золотые тарелки были переполнены жареными цыплятами, запечённой картошкой, овощным рагу, пирогами и десертами. Запахи смешивались в воздухе, создавая ту самую атмосферу праздника, которая должна была вызвать у студентов чувство уюта и счастья. Элеонор сидел за своим столом и смотрел на этот пир. Он чувствовал голод — настоящий, физический голод, который мучил его с самого утра, — но он не притрагивался к еде. Он просто наблюдал. Смотрел, как Дамблдор поднимается из-за своего кресла, как он просит тишины, как он произносит свою ежегодную речь. — Ещё один год позади, — сказал Дамблдор, и его голос был мягким, но в нём звучала привычная сталь. — Ещё один год приключений, ошибок и побед. Я знаю, что не все из вас провели этот год так, как планировали. Но я прошу вас запомнить одно: Хогвартс всегда будет вашим домом. И если вам понадобится помощь, вы всегда можете рассчитывать на нас. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по залу. Элеонор почувствовал, как его глаза на мгновение задержались на нём — всего на секунду, но этого было достаточно. Дамблдор знал. Он знал о его победе. Он знал о его планах. И он, как всегда, ждал. — Я желаю вам всем чудесного лета, — закончил Дамблдор, и зал взорвался аплодисментами. Элеонор не аплодировал. Он просто смотрел на Дамблдора, и в его голове уже крутились мысли о том, что его ждёт. Гринготтс. Анализ крови. Истина. Он был готов к этому. Он ждал этого весь год. Поезд Хогвартс-Экспресс отходил от платформы Хогсмида в серое, промозглое утро. Элеонор сидел в купе один, отвернувшись к окну, и смотрел, как замок медленно исчезает за горизонтом. Он видел, как башни тают в тумане, как чёрное озеро скрывается за холмами, как мир магии постепенно уступает место миру магглов. Это было похоже на переход из одного сна в другой. Из яркого, насыщенного, наполненного магией и властью сна в серый, унылый, липкий кошмар. Он смотрел на своё отражение в стекле окна и не узнавал себя. Тот мальчик, который смотрел на него оттуда, был спокойным, уверенным, готовым к бою. Но он знал, что это всего лишь иллюзия. Маска. Потому что внутри, в глубине его души, уже копилась та самая липкая, вязкая тошнота, которая предшествовала возвращению в приют. Вокзал Кингс-Кросс встретил его привычным хаосом. Толпы людей, спешащих по своим делам, гул голосов, объявления по громкой связи, запах поездов, угля и дешёвого фастфуда. Элеонор вышел из поезда и сразу почувствовал, как его окутывает эта серая, безликая реальность. Он стоял у выхода и смотрел, как студенты разбегаются в разные стороны, бросаясь в объятия родителей. Кто-то плакал от радости, кто-то смеялся, кто-то просто обнимал своих близких, уткнувшись лицом в их плечи. Он видел, как Драко Малфой подходит к своим родителям — высокому, светловолосому мужчине и такой же светловолосой женщине, одетой в безупречную, дорогую мантию. Лорд Люциус Малфой был воплощением власти. Его осанка, его взгляд, его манера держаться — всё в нём кричало о том, что он лорд. Элеонор замер на мгновение, вглядываясь в его лицо, и его мысли прервались.Он сильнее его. Могущественее...Горечь обожглаего. Он понял, что ещё не готов встретиться с ними. Не сейчас. Не в этом грязном, шумном месте. Он юркнул в сторону, спрятавшись за колонной, и смотрел, как Малфои исчезают в толпе. Он смотрел, как другие студенты обнимают своих родителей. Как Грейнджер, все ещё красная от слёз, падает в объятия своих маггловских родителей — таких же серых, таких же безликих, как и всё вокруг. Как Поттер, бледный и настороженный, смотрит по сторонам, но никто не подходит к нему. А после мужчина-магл "морж" как окрестил его Элеонор забрал Поттера. Элеонор развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были твёрдыми, уверенными, но внутри него, в груди, что-то сжималось. Он знал, что сейчас, как только он шагнёт за эти двери, всё изменится. Магия исчезнет. Сила исчезнет. Останется только он — нищий, безродный сирота, который возвращается в свой ад. Он вышел на улицу. И мир перевернулся. Серое, низкое небо давило на плечи, как свинцовая плита. Дождь, мелкий и противный, моросил с самого утра, пропитывая воздух сыростью и холодом. Вокруг него была та же серая, унылая реальность, которую он ненавидел всей душой. Автобусы, машины, люди с зонтами, спешащие по своим делам. Никакой магии. Никакой силы. Только грязь, шум и вонь. Он пошёл к метро. Его ноги несли его вперёд, как в тумане. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от отвращения. Он чувствовал, как его тело реагирует на этот мир, как его кожа покрывается мурашками, как его желудок сжимается от тошноты. Он хотел закрыть глаза, хотел исчезнуть, хотел быть где угодно, только не здесь. Метро было ещё хуже. Запах пота, грязи, дешёвого парфюма и старого металла. Шум поездов, грохот колёс, голоса людей, которые кричали, смеялись, спорили. Всё это обрушилось на него, как лавина. Элеонор стоял в вагоне, держась за поручень, и чувствовал, как его мир рушится. В поезде, в этом утробном рычании вагонной какофонии, он мог хотя бы изобразить достоинство. Он мог сесть, выпрямить спину, смотреть на мир с высоты своего превосходства. Здесь же, в этом металлическом гробу, он был никем. Просто ещё один пассажир. Одно из миллионов серых лиц, которые никто не запомнит. Он вышел на своей станции и побрёл к приюту. С каждым шагом его тело тяжелело. Он чувствовал, как усталость, которую он сдерживал целый год, накатывает на него волной. Он дошёл до знакомого, облупленного здания, которое теперь казалось ещё более грязным, ещё более убогим, чем раньше. И в этот момент его окатила машина. Грязная, липкая вода, полная уличной грязи и ошмётков мусора, накрыла его с головы до ног. Он пошатнулся, споткнулся о бордюр и упал на колени, больно ударившись о мокрый асфальт. Машина уехала, не сбавив скорости, оставив его одного на пустынной улице под серым, плачущим небом. Элеонор стоял на коленях и смотрел вниз, на свои руки, на грязь, которая покрывала его мантию. Он чувствовал, как всё внутри него рушится. Его победа, его триумф, его уверенность — всё это исчезло, растворилось в этой серой, грязной реальности. Он сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он хотел закричать. Он хотел выть от бессилия. Но он не позволил себе этого. Он просто стоял на коленях, смотря в грязную лужу перед собой, и думал о том, как же смешно устроена жизнь. «Всё, чего я добился, — подумал он, и эта мысль была горькой, как полынь. — Всё, чего я достиг в Хогвартсе, — всё это ничего не значит. Здесь я снова никто. Здесь я снова ничтожество. Магия не защитит меня от этой грязи. Знания не защитят меня от этой реальности. Я всё ещё тот же нищий, который сидел на полу приюта и читал учебники по физике, чтобы хоть как-то убежать от этой жизни». Он медленно поднялся. Его тело было тяжёлым, одежда промокла и прилипла к телу. Он чувствовал, как вода стекает по его спине, как грязь въедается в его кожу, как его дыхание становится прерывистым. Но он заставил себя выпрямиться. Он заставил себя поднять голову. Он заставил себя сделать шаг вперёд — к приюту, к той самой двери, за которой его ждала ненавистная реальность. Он подошёл к двери и постучал. Через мгновение дверь открылась, и на пороге появилась мисс Грейвс, та самая воспитательница, которая когда-то боялась его до дрожи в коленях. Она уставилась на него с отвращением. Её лицо сморщилось, как от зубной боли, и она брезгливо отвернулась. — Ты весь мокрый, — сказала она, и голос её был холоден, как лёд. — И грязный. Иди в комнату и не создавай проблем. Элеонор смотрел на неё. Он видел её брезгливость, её страх, её отвращение. Он снова был для неё тем самым «сыном дьявола», от которого она хотела избавиться. И это знание было ударом, который выбил из него последние остатки надежды. Он всё ещё был здесь. Он всё ещё был никем. Он поднял руку и приказал: — Отойди. Голос его был спокоен, но в нём звенела сталь. Воспитательница побледнела, её глаза расширились от страха. Она попятилась, прижимаясь к стене, как будто он мог ударить её. Но он не ударил. Он просто прошёл мимо неё, вверх по лестнице, к своей комнате. Комната была такой же, как и раньше. Маленькая, грязная, без единого следа магии. Книги, которые он когда-то читал, лежали на столе, покрытые слоем пыли. Его кровать была заправлена, как всегда, но сейчас она казалась ему не уютным пристанищем, а клеткой. Элеонор закрыл за собой дверь и прислонился спиной к стене. Он смотрел на свою комнату, на этот серый, убогий мир, и чувствовал, как внутри него поднимается холодная, ледяная ярость. Не гнев. Гнев был для слабых. Это было что-то более глубокое, более древнее — ярость человека, которого мир пытается сломать. Он медленно снял мокрую мантию и повесил её на спинку стула. Он подошёл к столу и провёл пальцем по пыльной поверхности, оставляя за собой чистую полосу. Он смотрел на свои вещи — на книги, на тетради, на кольцо, которое он вырезал из дерева, — и понимал, что ничего не изменилось. Он всё ещё был здесь. Всё ещё был никем. Всё ещё был в этом аду. «Но это изменится, — подумал он, и его голос звучал в его голове с холодной, стальной уверенностью. — Я не останусь здесь. Я найду способ выбраться. Я узнаю, кто я. Я получу силу. И я вернусь. Я вернусь в Хогвартс. Я вернусь в мир, где я что-то значу. И никто — никто — не сможет мне помешать». Он сел на кровать и закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело дрожит от холода и усталости, как его мысли становятся тягучими и медленными. Он был измотан. Измотан до последней капли. Но внутри него, глубоко, под слоями усталости и отчаяния, горел тот самый огонь — холодный, ледяной огонь, который не позволял ему сдаться. И этот огонь давал ему силу ждать. Ждать следующего года. Ждать момента, когда он сможет снова стать сильным. Ждать момента, когда он сможет наконец получить ответы на свои вопросы. Он ждал этого одиннадцать лет. Он может подождать ещё немного. Он открыл глаза и посмотрел в окно. За ним шёл дождь, такой же серый и унылый, как и всё вокруг. Он смотрел на этот дождь и думал о том, что этот год был лучшим в его жизни. Но он также был и самым трудным. Он понял, что мир магии — это не рай, а просто другая арена. Такая же жестокая, такая же безжалостная. Только с другими декорациями. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. И во сне он снова был в Хогвартсе. В Большом зале, где горели свечи, где пахло магией и древностью, где он был королём своего маленького мира. Но даже во сне он знал, что это всего лишь иллюзия. Что настоящий мир — здесь, в этой комнате, в этом приюте, в этой грязной, серой реальности. И он должен был с этим жить. Пока он не станет достаточно сильным, чтобы изменить всё. Он спал, и его лицо было спокойным. Но в груди его билось то же холодное, стальное сердце, которое не позволяло ему сдаться. И это знание давало ему силу. Силу ждать. Силу бороться. Силу выжить. Интересно, смогу ли я выбраться из этого мерзкого места?