Часть 3

Глава 3 Примечания: эй, эй!! ты не поверишь, кто помешан на этом фанфике!! наслаждайся моими частыми обновлениями, пока они есть!! (См. дополнительные примечания в конце главы.)  Текст главы В следующий раз Итачи предстает перед Сандайме и его советниками с улыбкой на лице. На этот раз рядом с ним стоит Шисуи, и они вдвоем не дают совету разойтись. Итачи знает, что от них зависит судьба деревни. Именно они решат, пойдет ли клан Учиха на войну. Но он не волнуется. Уже нет. Когда они входят в зал заседаний, на лице Сандайме мелькает растерянность, которую он быстро скрывает, но от которой не ускользает ни один взгляд. Хомура слегка наклоняется вперед и обменивается многозначительным взглядом с Кохару. Данзо же почти никак не реагирует. Именно это больше всего настораживает Итачи. Наступает пауза, просто слишком долгая. - Понятно, - медленно говорит Хирузен. - Вы оба. Шисуи со спокойной вежливостью склоняет голову. Итачи просто улыбается. Тишина сгущается, как туман, прежде чем Хокаге прочищает горло. "Очень хорошо. Каков статус клана Учиха?  Итачи чувствует на себе взгляд Шисуи. «Учиха все еще готовятся к перевороту», — говорит он, и повисает напряженная тишина. Он чувствует присутствие Шисуи, сильное и уверенное, и его охватывает чувство покоя. «Понятно», — говорит Сандайме с серьезным выражением лица. «Значит, ты ничего не можешь сделать, чтобы переубедить их».  Итачи улыбается и наблюдает за тем, как члены совета нервно ерзают на своих местах. А вот Данзо не ерзает. Он никогда не боялся Итачи. Он никогда не испытывал страха. Он всегда видел в нем ребенка, пешку, инструмент. Ему предстоит узнать, насколько он ошибается. «Это не совсем так, Хокаге-сама», — отвечает Итачи и слышит, как вокруг начинают перешептываться. «Так ли это?» — нейтрально спрашивает Сандайме. «Ну и что ты предлагаешь, Итачи-кун? Что ты можешь сделать, чтобы убедить клан Учиха, что в их интересах не развязывать войну?» «Узумаки, — легко говорит Итачи, — очень гордый и заносчивый клан. Они остро чувствуют, что им не воздают по заслугам. Узумаки считают, что деревня отвернулась от них, и они не так уж сильно ошибаются». «Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Итачи-кун», — говорит Сандайм. Он не уверен, но Итачи уверен, что тот догадывается. Я хочу сказать, что нельзя ожидать, что человек изменит свой образ мыслей, чувств и жизни, если ничего не меняется вокруг него. Человек формируется под влиянием окружающей среды, жизненного опыта и воспоминаний. Устранить эти факторы, изолировать человека от мира — все равно что вырвать дерево с корнем из земли. Вам может казаться, что дерево продолжает расти, что все в порядке, но однажды оно начнет гнить. Однажды он умрет. «Ты просишь меня, — резко отвечает Сандайме, — изменить систему управления этой деревней. Ты это имеешь в виду, Итачи-кун?» Именно этого он никогда не делал в прошлой временной линии, думает Итачи, бросая взгляд на Данзо. Он никогда не признавал заслуг Учиха. Он позволил змее манипулировать собой, а потом просто сидел сложа руки и смотрел, как все рушится. Он не совершит одну и ту же ошибку дважды. «Да, — говорит Итачи. — Именно это я и говорю». Как и ожидалось, первым отвечает Данзо. «Мы здесь не для того, — говорит он с мрачным выражением лица, — чтобы пересматривать условия нашего соглашения с кланом Учиха. Мы не можем дать клану больше власти только потому, что его чувства задели. Деревня была более чем щедра к Учиха, и если они хотят восстать против воли большинства, то...» «Их убьют, — говорит Итачи, прерывая его. — Как собаку». Взгляд Данзо холоден. «К сожалению, это возможно», — соглашается он. Взгляд Итачи встречается со взглядом Шисуи, который слегка улыбается ему. "Что ж, - говорит Шисуи, - тогда нам придется что-то сделать, чтобы до этого не дошло". Хирузен вздыхает, его лицо покрыто морщинами и выглядит усталым. "И как именно ты планируешь это сделать, Шисуи-кун? Учиха хотят власти. Больше власти, чем мы можем им дать.  Итачи внимательно наблюдает за Данзо. Он ему не доверяет, ни в малейшей степени. «Мы не можем дать Учихам больше власти, — говорит он, не сводя с них глаз, — но мы можем заключить с ними договор. Что-то, что свяжет Учих с деревней». - И что бы это могло быть? Взгляд Итачи поворачивается к Сандайме, и его улыбка становится острой. Узумаки Наруто." Наступившая тишина мгновенная и тяжелая, как захлопывающаяся ловушка. Он видит это в глазах Хирузена. Узнавание, зарождающийся ужас. "Ты не можешь быть серьезным", - рычит Данзо, наклоняясь вперед, как будто Итачи оскорбил его лично. «Ты вообще понимаешь, что предлагаешь?»  «Я совершенно серьезен», — говорит Итачи, спокойный, как замерзший пруд. «Какое отношение ко всему этому имеет мальчик?» — спрашивает Сандайм, и его голос звучит тише, но напряженнее. Он держит себя в руках. Он тянет время. Пытается отдышаться. Пытается собрать все воедино, пока Данзо не усугубил ситуацию еще больше. Хирудзен не понимает, что на этот раз он уже проиграл. Да, переворот все еще возможен, но есть и кое-что получше. Кое-что, о чем ни он, ни она даже не задумывались, потому что и не пытались. А если они все равно будут сопротивляться? Если попытаются отступить или запятнать себя кровью? Шисуи здесь. Шисуи и его Мангекё. «Все, — отвечает Итачи, — все. Этот мальчик — ключ к будущему. Будущему клана Учиха и Конохи. Если вы позволите клану Учиха усыновить сына Йондаймэ, мы признаем мальчика так, как никогда не признавали его раньше. Так, как он того заслуживает. Так, как должен был быть признан сын Йондаймэ с самого рождения». Данзо уже поднимается на ноги, вцепившись руками в подлокотники кресла. «Вы готовы отдать Девятихвостого Джинчурики клану, который подозревают в измене? Вы готовы вооружить их оружием, способным стереть с лица земли целую деревню?» «Наруто — не оружие, — категорично заявляет Итачи. — Он ребенок». «И ты думаешь, мы поверим, что для них это важно? — выплевывает Данзо. — Однажды они уже пытались захватить Кьюби, или ты забыл, какой хаос устроил Девятихвостый? Может, ты думаешь, что они не попытаются снова взять его под контроль? Могу тебя заверить, что если бы Учиха завладели Кьюби...» Шисуи делает шаг вперед, от его обычной беззаботности не осталось и следа. Он расслаблен, но в его глазах сверкает опасный огонек. «Если я правильно помню, нет никаких доказательств причастности Учиха к нападению Кьюби. Вы хотите сказать, что обвиняете нас в том, к чему мы не имеем никакого отношения?» Итачи чувствует, как его глаза расширяются от удивления. Тон голоса Шисуи, его холодная, размеренная речь застают его врасплох. Раньше Шисуи не был таким. Неужели холодная решимость Итачи, проявленная прошлой ночью, как-то повлияла на него? Или это всегда было в Шисуи, просто он не спешил это демонстрировать? «Я ничего не предлагаю, — отвечает Данзо. — Я просто констатирую факты». Сандайм медленно выдыхает через нос, его голос звучит тише, но не менее настороженно. «Данзо... не так уж и неправ, Итачи. В этом есть опасность. Девятихвостый — не игрушка, которой можно разбрасываться ради символического мира. Если даже небольшая фракция Учиха захочет его использовать, это облегчит задачу». «Но в этом-то и дело, — говорит Итачи, и его голос звучит как сталь, обернутая шелком. — Если бы они хотели забрать его, если бы им нужен был Девятихвостый, они бы уже попытались. Наруто не под защитой. Его не заперли в хранилище. Он шестилетний мальчик, который живет один в полузабытой квартире, чей день рождения проходит в тишине, чье имя произносят не с благоговением, а с подозрением».  Он видит, как вздрагивает Хирузен. Хорошо. Так и должно быть. «Твой отец рассказал тебе об этом, Итачи-кун? — напряжённо спрашивает он. — Поэтому ты решил пойти по его стопам?» Итачи предполагает, что ему пока не стоит знать о личности Наруто. Впрочем, это не имеет значения.  «Моя мать была близка с Кушиной-сан, — просто отвечает он. — Она знала правду». Наступает долгая напряженная пауза, и Итачи гадает, не попытаются ли они все отрицать. Данзо снова открывает рот, и Итачи не сводит с него глаз. Он ненавидит его. Теперь он осознает это со всей ясностью, чистотой и спокойствием. Он ненавидит Данзо. Этого человека, который называет себя слугой деревни, но при этом сеет раздор в ее сердце. Человека, который использовал Наруто, превратил его в оружие, а потом избавился от него. Человека, который считает, что Учиха — это болезнь, которой нужно управлять, а не народ, к которому нужно прислушиваться. Итачи говорит холодным тоном. Отстраненно. Но он встречается взглядом с Данзо. «Ты боишься дать Учиха повод полюбить эту деревню, — говорит он, — потому что знаешь, что править можно только страхом». Рука Данзо сжимается на подлокотнике, словно он борется с желанием потянуться за клинком. Шисуи делает шаг вперед. Его голос звучит мягко. Спокойно. «Наруто — не оружие. Но он силен. Если его любить и хорошо воспитать, он будет предан вам до безумия. Дайте Учихам что-то, что нужно защищать, и они будут защищать это всем, что у них есть. Дайте им кого-то, кого можно любить, и они, возможно, вспомнят, что такое любовь». Итачи бросает взгляд на Шисуи и чувствует, как что-то сжимается у него в груди. Единственный человек, который всегда верил в то же, во что и он, который видел, какой могла бы стать эта деревня, если бы перестала вгрызаться в собственное горло. Он оглядывается на Хокаге. "Ты боишься того, кем он может стать", - говорит он. "Но я верю в то, кем он может стать". И он это делает. Он это видел. Даже в другой временной линии, даже в детстве, когда его сторонились и презирали, Наруто рос с преданностью, горящей в его груди, как огонь. Мальчик, у которого ничего не было, но который отдал все. Который сражался за деревню, которая позволила ему умереть от голода. Как Шисуи. Как он и хотел. Но они этого не знают. И не узнают. Он будет держать это над их головами, как лезвие, которого они не видят. Он смягчает тон, и искренность пробивается сквозь расчетливость. «Он еще ребенок. Им можно управлять. Его можно любить. И если именно Учиха проявят к нему доброту... то деревня получит не только Учиху, но и Наруто. Дайте им повод защищать то, что принадлежит им обоим». Рука Шисуи касается его плеча. Тихий, успокаивающий жест. Это успокаивает его. Напоминает ему, что они не блефуют. "А если мы откажемся?" Холодно спрашивает Данзо. "Если мы решим, что это слишком опасно?"" На этот раз Итачи не улыбается. Его голос спокоен, но непреклонен. "Тогда вам лучше быть готовым объяснить, почему мир был невозможен… когда это было прямо перед тобой." Данзо не выглядит счастливым. На самом деле, он выглядит так, словно ничего так не хочет, как протянуть руку и придушить Итачи, прямо здесь, прямо сейчас. "Я не могу этого допустить", - огрызается он и встает. «Хьюга, ты не можешь...»  Сандайм смотрит в пол, вцепившись руками в подлокотники кресла и стиснув зубы. «Дай мне подумать», — тихо говорит он. Данзо смотрит на него, его глаза расширяются. «Ты не понимаешь, — резко говорит он. — Вы все еще мыслите как идеалисты. Учиха...» — Люди, — перебивает его Итачи. Это слово падает в воздухе, как гиря. — Они люди. Злые, напуганные, гордые — да. Но и вы тоже. И все остальные. Разница лишь в том, что вы лишили их всего и ожидаете от них послушания. Хьюга потирает лицо рукой. Его голос звучит глухо. "…Совет никогда этого не одобрит." "Тогда скажи им, что это не их дело, — говорит Шисуи. Спокойно и твердо. — Ты Хокаге. Веди себя соответственно." Итачи снова охватывает удивление. Когда это Шисуи научился так легко обращаться со словами, отточенными до остроты куная? Где тот веселый, улыбчивый, добродушный Шисуи, который никогда не оспаривал авторитет старших, до самого последнего момента? Где же Шисуи, который даже тогда не посмел бы так разговаривать с Хокаге, хотя именно он отдал свою жизнь, чтобы деревню не разорвали на части? Его захлестывает такая сильная привязанность, что становится больно, — волна, от которой подкашиваются ноги. Внезапно ему отчаянно хочется схватить Шисуи и прижаться к нему. Ощутить, как эти руки обхватывают его, надежные и безопасные, и просто дышать. Просто дышать. Прилив нежности, который он испытывает, почти причиняет ему боль. «Шисуи», — яростно думает Итачи, чувствуя, как сжимается его горло. Мой Шисуи. Он не даст ему умереть. Только не снова. Сандайм смотрит на них. В его взгляде читается усталость. «Я подумаю об этом», — медленно произносит он, словно взвешивая каждое слово. Отчаяние Данзо нарастает под давлением. «Ты играешь с огнем, — выплевывает он. — Думаешь, если мы отдадим им Наруто, они прекратят переворот? Что они будут довольны?» «Мы думаем, — медленно произносит Итачи, — что у них появится нечто более ценное, чем победа. У них появится будущее». И впервые у Данзо нет готового ответа. Лишь сверкнувшая в улыбке пасть, как у загнанного в угол зверя.  Итачи почти жалеет его. Почти. Но жалость тонет в отвращении. Сколько жизней украл Данзо ради своего видения? Скольких детей он сжег, чтобы сохранить свою власть? Он смотрит на этого человека и понимает, по-настоящему понимает, почему его отец не доверял деревне. Почему таких, как Наруто, отвергали. Данзо никогда не был лекарством. Он был болезнью, выдававшей себя за лекарство. Но деревня должна верить в своих лидеров. Жители деревни должны доверять Хокаге. Шиноби должны понимать, что мир устроен не так просто, как противостояние добра и зла, а гораздо сложнее и запутаннее. Он не позволит Данзо забрать у него Шисуи или остальных Учиха. Он не позволит ему разрушить хрупкий, шаткий мир, который наконец начал налаживаться. Данзо должен уйти. — Хорошо, — говорит Сандайме и выпрямляется, сложив руки на груди. — Допустим, мы согласимся. Но где гарантия, что кто-то из клана Учиха согласится его воспитывать? Мальчик — джинчурики. Мало кто захочет взвалить на себя такую ответственность, и еще меньше тех, кто захочет заботиться о ребенке, от которого отвернулась деревня. Итачи улыбается. «Это не проблема, Хокаге-сама», — отвечает он. «И почему же, Итачи-кун?» Итачи смотрит на Шисуи. На лице старшего мальчика играет улыбка.  «Потому что есть один человек, который хочет дать Наруто семью, которой он заслуживает». Сандайм хмурится. «Кто?» Итачи улыбается и поворачивается к Сандайму. «Моя мать». - Трава теплая. Солнце начало клониться к закату, его лучи золотят кроны деревьев, а в воздухе пахнет цветами, землей и жизнью. Они лежат плечом к плечу на травянистом склоне и смотрят, как над головой медленно плывут облака. Одна рука Шисуи закинута за голову, а другой он лениво водит в воздухе, словно рисует картины в небе. Итачи смотрит, как солнечный свет играет в его волосах, на пальцах, в чертах лица. Шисуи улыбается — не широкой, непринужденной улыбкой, а чем-то меньшим. Чем-то, что согревает, а не ослепляет. Он поворачивает голову, и их взгляды встречаются. «Не могу поверить, что мы это сделали, — смеётся Шисуи. — Ты, по сути, просто угрожал Хокаге, и это сработало.» «Я ему не угрожал, — тихо говорит Итачи. — Я просто сказал ему правду». «Знаешь, Итачи, ты изменился, — говорит ему Шисуи. — Раньше ты считал, что слово Хокаге — закон. Ты всегда так тщательно следил за правилами, предписаниями, за тем, что ты должен был делать, а чего не должен был». Итачи отворачивается и смотрит на небо. «Да, что ж, — отвечает он отстраненно, — все меняется». Он думает о мире, в котором нет людей, которых он любил, а в воздухе витает запах пепла и крови. Он думает о мире, в котором он видел смерть Шисуи и пожар, охвативший клан Учиха, и вспоминает, каково это — чувствовать, как тяжесть мира давит на твою душу. Шисуи потягивается, и его улыбка становится шире. «Данзо выглядел взбешённым, — смеётся он, сверкая глазами. — Кажется, таким я его ещё никогда не видел». «Данзо — предатель, — отвечает Итачи. — С ним разберутся». «Ты говоришь как настоящий бандит», — смеясь, говорит Шисуи и щелкает его по лбу. «Что случилось с моим скромным Итачи? Раньше я носил тебя на спине, а теперь ты угрожаешь Третьему Хокаге». В животе у Итачи происходит что-то странное. Он не знает, как это описать. «Я все тот же, — бормочет он и отводит взгляд. — Не говори глупостей». Шисуи молчит. Итачи думает, что тот, наверное, уронил его, но тут чувствует, как кто-то легонько тянет его за волосы. Он поворачивает голову и смотрит прямо в глаза Шисуи. «В последнее время ты выглядишь еще более грустным», — тихо говорит он. Итачи замирает. Он считает, что «печаль» — не совсем подходящее слово. Это скорее оцепенение, пустота, что-то вроде чувства, которое приходит и уходит, как прилив, тихая, ноющая боль в груди, которая никогда не проходит. Несмотря на то, что у него есть всё, чего он когда-либо желал, несмотря на то, что Саске не смотрит на него с ненавистью, несмотря на то, что Шисуи здесь и жив, он всё равно не может избавиться от этого чувства. Итачи кажется, что где-то по пути печаль стала частью его самого. Как заноза, которую он не может вытащить, как боль, въевшаяся в его кости. В конце концов, нельзя просто перестать грустить — после того, что Итачи повидал, после того, какой выбор он сделал. Может быть, в конце концов, это его наказание. Может быть, это знак того, что он все-таки чудовище и никакое время не смоет кровь с его рук. Как объяснить кому-то, что ты скорбишь по чему-то, чего не существует, но в то же время существует? Что ты скучаешь по человеку, который стоит рядом с тобой, потому что воспоминание о его безжизненном теле въелось в твой мозг, прожгло твою душу? Шисуи жив. Шисуи жив. И все же Итачи не может перестать мечтать о том дне, когда его не стало. «Знаешь, Итачи, меня всегда поражало, как ты умудряешься выражать столько сложных эмоций на одном лице, — мягко говорит Шисуи. — Быть шиноби — тяжкое бремя, особенно для такого человека, как ты. Для того, кто слишком сильно переживает». Он убирает прядь волос Итачи с его лица, и Итачи вздрагивает. В его груди поднимается волна странных, незнакомых чувств, и это почти невыносимо, ведь сколько времени прошло с тех пор, как кто-то прикасался к нему, по-настоящему прикасался к нему без злого умысла? Как давно прошло с тех пор, как кто-то проявлял достаточно заботы, чтобы разглядеть что-то за холодом его глаз и маской, которую он носит? «Не говори глупостей, — бормочет он, краснея. — Я просто...» Шисуи улыбается, поглаживая Итачи по лбу. «Ты ещё совсем ребёнок», — с нежностью говорит он. «Дети не должны взваливать на себя бремя мира. Но ты все равно это делаешь». В горле стоит ком. Итачи пытается сглотнуть, но это трудно, почти невозможно, потому что эмоции рвутся наружу, а сердце бешено колотится в груди. Ему кажется, что он никогда еще не скучал по кому-то так сильно, как по Шисуи в этот момент. Он понимает, что это противоречие, ведь Шисуи здесь, он гладит его по волосам, улыбается ему, но все равно он чувствует это отчаянное, мучительное чувство утраты, горе, которое не проходит. Его глаза щиплет. «Шисуи», — бормочет он дрожащим голосом. Внезапно ему хочется все ему рассказать. Он хочет рассказать ему о будущем, о своей смерти, обо всех ужасах, которые произошли. Он хочет сказать ему, что деревня его убьет, что Данзо вырежет ему глаз и назовет это необходимой жертвой, и что Итачи любил его, любил его, любил его , даже когда мир рушился, даже когда небо было кроваво-красным, а луна — полумесяцем, висящим в темноте. Он хочет рассказать ему, как подвел его, как не смог защитить то, о чем просил Шисуи, как сердце Учихи было разорвано на части теми самыми руками, которые должны были его спасти, как его душа разбилась вдребезги под тяжестью этого выбора и так и не смогла собраться воедино. Он хочет рассказать ему о том дне, когда он умер под скорбным небом, прижав два окровавленных пальца ко лбу брата, который его ненавидел, брата, который так и не понял, что каждый вздох Итачи был ради него и только ради него.  Итачи плохо видит. Его губы дрожат, челюсть сжата, и он не знает, что делать. Итачи в юном возрасте отточил мастерство создания маски холодной отстраненности — фасада, который он никогда не позволял себе разрушить ни перед кем, даже перед собственным младшим братом. Он понял, что если вести себя отстраненно, мир не сможет тебя коснуться. Но это... это настолько выходит за рамки его опыта, что он понятия не имеет, как с этим справиться. Находиться в этом теле, испытывать эти эмоции — это невыносимо. Он так долго пытался загнать их внутрь, а теперь они вырываются наружу, как наводнение, как океан, и он больше не может их сдерживать. Он чувствует, как начинают дрожать его плечи, и закрывает глаза. «Эй, эй, — мягко шепчет Шисуи. — Иди сюда». Иди сюда. Такие простые слова. Такая мелочь, но она разбивает его вдребезги. Он позволяет Шисуи притянуть его ближе, в свои объятия. Он зарывается лицом в рубашку другого мальчика, вдыхая его запах. Он чувствует себя в полной безопасности, как будто весь мир сузился до них двоих. Как будто здесь никто не может причинить ему боль, даже призраки из будущего. Шисуи всего шестнадцать, снова напоминает он себе. Он понятия не имеет, что видел Итачи. А даже если бы и знал, это не его забота. Это его собственное. «Тебе можно плакать, — говорит Шисуи, поглаживая его по волосам. — Я знаю, что для шиноби это неподобающе, но...» Он замолкает. Его голос звучит напряженно. «Ты уже столько всего пережил, — очень тихо говорит он. — Я всегда удивлялся, как ты справлялся со всем в одиночку. Ты был таким одиноким ребенком, Итачи. Никто не должен страдать в одиночку». Горе душит его. Итачи не может унять дрожь. Слез нет. Есть только ужасное, мучительное чувство, которое он не может выразить словами. Края его зрения расплываются, напоминая о том, что зрение ухудшилось из-за постоянного использования Мангекё. Это так несправедливо. Держать Шисуи в объятиях, когда призрак его трупа маячит на краю сознания, преследуя его каждую минуту бодрствования. Он на мгновение задается вопросом, не сходит ли с ума. Теперь дрожь неконтролируема. У него стучат зубы. Он не понимает, что происходит. С ним такого никогда не случалось, с Итачи, который всегда все держит под контролем, который спокоен, собран и рассудителен. Он думает, что, возможно, его горе наконец достигло точки невозврата и его тело — первое, что не выдерживает. «Все в порядке, — шепчет Шисуи. — Можешь поплакать». Но слез нет. Даже сейчас. Примечания: Хм, похоже, у Итачи действительно есть план... Конечно, чтобы остановить переворот, Учихам потребуется чуть больше мотивации, чем разрешение деревни на воспитание сироты, но я думаю, что Итачи может предложить им именно это... Данзо, берегись. Надеюсь, тебе понравилось! <3