Танатургия. Некрокинезис и земноводные.

Лягушка дернула лапой и снова замерла. Откровенно говоря, ее пора было заменить на более свежую: эта уже пованивала и выглядела потрепанной. На спинке, подернутой липкой пленкой, кое-где просвечивали кости. Да, эта лягушка уже отслужила свое, но Тха Адат было невероятно лень идти за новой: пока туда, пока сюда, пока принесешь - а волевой запас после шестичасовых попыток заставить шевелиться эту уже опустел. Лет этак полста назад Академия решила бороться с запрещенными искусствами самым прямым и, как оказалось, действенным путем: завела свой собственный курс Теоретической и Прикладной Танатургии, отбивая тем самым у молодежи идиотские мысли о подпольных экспериментах и впихивая им в головы знания, необходимые короне и обществу. Не можешь запретить? Создай учебную программу, и все романтики темных искусств сами отвалятся после недель в прозекторских, а оставшихся можно натаскать, как считаешь нужным. И вот мы здесь. Никакой сакральности и зловещих армий нежити, лишь суровая учебная необходимость заставить вонючую несвежую лягушку прыгать. Пальцы задумчиво оглаживают прохладу склянки с восстановительным зельем: осталась последняя, тратить ли или потерпеть? Трупные пятна пока не поднялись выше вторых фаланг, а вот ногти отходят, с мизинца почти отвалился. Живая плоть разрушается от контакта со смертью, деформируется и распадается: без лекарств практикующий некромант мучительно быстро становится похож на своих усопших подопечных. Тха Адат покрутила флакон и отставила в сторону. Этими руками еще можно поработать, а новые зелья выдадут лишь к концу недели. Кто же знал, что можно так растратиться из-за несложной, в общем, задачи, и вылакать все запасы за считаные дни. Придется жить, с чем есть. Попробуем еще раз. Уколоть ладонь костяной иглой, плюнуть на выступившие алые капли, мазнуть по инструменту (”Запомните, господа: не трупы, не тела, не покойники - инструменты”, — некстати вспомнился меланхоличный голос профессора по Началам Некрокинеза), резкое движение кистью… лягушка дрыгнулась и осела, плоть медленно стекала с трогательно беззащитного скелета бурыми каплями. Да что за ублюдский день! * * * — Я не понимаю! Что не так? Неделя, десяток сраных жаб, я гнию заживо, но никакого эффекта! Вообще. Совсем. Они хрипят, моргают, смердят, разлагаются, и ничего, сука, больше! Тха Адат тыкала пальцем в очередное земноводное на своем столе. Стол, переживший не одно поколение студентов, щерился трещинками и занозами. Га-Соль и Сем-Вей скептически смотрели то на лягушку, то на до странности измотанную примитивным заданием знакомицу. — Вариантов, собственно, два, — Сем-Вей прокашлялся, его голос, поврежденный ядовитым газом из алхимической, надламывался и скрипел, — или у тебя некорректные инструменты, в чем я сомневаюсь, или ты неправильно исполняешь заклинание. Предлагаю проверить обе гипотезы. Га-Соль сняла перчатку и протянула белесую рыхлую ладонь с посиневшими пальцами, Тха Адат вложила свою иглу. Укол, кровь, слюна, мазнуть, жест - лягушка прыгнула, влажно шлепнулась и замерла, словно ожидая новой команды. — Предсказуемо, — сипнул Сем-Вей и прокашлялся снова. Ему уже давно могли вылечить связки, но запретил профессор: за ошибки должно расплачиваться соразмерно проявленному идиотизму, считал он, а потому наложил запрет на исцеления на месяц. От месяца остался добрый десяток дней. — Теперь ты. Попытка сковырнуть заусенец отслоила часть мяса с пальца. Боли не было, лишь странное ощущение потери. Похоже, последнее заживляющее придется выпить: такими темпами будет попросту нечем работать. Что ж, новая попытка. Укол, кровь, слюна, мазнуть, жест. Инструмент, хотя какой это инструмент, это же было живое существо, со своими маленькими чаяниями, надеждами и пристрастиями, попытался квакнуть, булькнул и раздулся трехдневным утопленником. Тха Адат устало закрыла глаза и задумалась, могут ли лягушки, в принципе, утонуть. * * * В аудитории царил холод, сухой, отдающий горечью и понуждающий плотнее закутаться в робу. Старшие курсы давно привыкли, а вот новичкам приходилось тяжко: глупое тело знобилось, клонилось в сон и отказывалось достойно соображать. Достойно приличного учебного заведения, разумеется. Сейчас аудитория была пуста, не считая Тха Адат и профессора Вельта. Вельт смотрел на остатки лягушки нечитаемым взглядом и покусывал сероватую, покрытую корками, губу. — Позвольте спросить, — позволения ему, разумеется, не требовалось, — Вы сами готовили инструменты для практики? Врать смысла не было: профессор мог по остаточным воспоминаниям трупика и сам все узнать. — Нет, — Тха Адат помедлила. Неловкость сводила горло и клонила к земле. — Мне помогали. Словесная эквилибристика, принятая на факультете, вызывала оторопь подменой понятий. Порой, от нее тянуло блевать. Не “убили живое существо”, а “подготовили инструмент”. Не “выдернули корчащуюся тень из посмертия”, а “коммуницируем с остаточным отпечатком”. Не говорим прямо, а прячемся за корректными формулировками. Вельт молчал и теребил засаленную перчатку из тонкой кожи. Перчатка уж точно видала лучшие деньки и давно просилась на свалку: протертая и кое-где растопырившаяся нитками из швов. Потом поднял глаза и меланхолическим своим голосом уставшего от не то что от жизни, от смерти, человека спросил: — Вам их жаль? Тха Адат вздрогнула и поморщилась. Неудобный вопрос колючим ежом залез под ребра и шерудился иглами по мягкому нутру. Отвечать не хотелось не то чтобы преподавателю, самой себе не хотелось. Вельт, меж тем, продолжил после небольшой паузы: — Давайте, я скажу, как вижу ситуацию. Вы попали к нам не потому, что добровольно решили посвятить себя танатургическим наукам, а лишь благодаря целевому распределению. Вашему захудалому городку, или откуда вы там родом, понадобился некромант, они оплатили ваше обучение с гарантией последующей отработки лет так в десять и запихнули к нам. Какие-то способности у вас наличествуют, иначе вы не прошли бы отбор. Пока все верно? Все было верно до отвращения. Мэрия Гараада-на-Гвирте, города с названием слишком величественным для такого захолустья, решила открыть собственное кожевенное производство. Пока отстраивают фабрику, единственного человека с каким-никаким дарованием отправили на укороченные курсы: держать штатного некроманта на ставке куда дешевле, чем оплачивать впоследствии живую рабочую силу. — Думается, я прав. Продолжим. Вы пришли сюда и, вероятно, надеялись, что обучение будет стерильным, и вам не придется пачкать руки, — профессор на мгновение брезгливо скривился, — вы предполагали, что работать придется с уже упокоенным и аккуратным материалом. Судя по вашему лицу, я снова прав. Тха Адат понятия не имела, какое такое у нее сейчас лицо. Все, чего ей хотелось - чтобы ситуация закончилась, чтобы ее перестали вскрывать морально, как будто она - лишь забавный экземпляр, не принципиально отличающийся от “инструмента”. Скорее всего, для Вельта она стоила даже меньше. От яркого синеватого света аудитории слезились глаза. Она не плачет, нет. — И тут вы поняли, как трагически ошибались. Вы узнали, что материал придется готовить самостоятельно, потому что никто не будет лишать жизни мелкие тренировочные животные объекты за вас. — “мелкие тренировочные животные объекты”, очередная внебрачная связь канцеляризма и самообмана. Ее затошнило. В собственном теле становилось тесно, хотелось визжать, хотелось сбежать. Брови изломались, ладонь в полотняной грубой перчатке прижалась к животу. Не ради такого она едва месяцем раньше приехала в Академию. Кто бы знал. — Теперь в своей нелепой жалости к инструментам вы оказались не способны не только исполнять свои прямые учебные обязанности, но и скидываете их на других. А скажите-ка, моя дорогая, сколько экземпляров вы успели испортить в своих никчемных попытках? — Это одиннадцатая, — голос подвел, дрогнул, надтреснулся. Во рту было кисло и отдавало желчью. Вельт посмотрел на нее с иронией: — Вы так сочувствуете одному инструменту, что угробили одиннадцать. У всего есть цена, и у вашей слабости, маскирующейся под сострадание, тоже. Но это, конечно, никуда не годится. Он замолчал и задумчиво посмотрел на то, что осталось от “инструмента” на столе. Тишина отсчитывалась щелканьем секундной стрелки в старых поблекших часах на стене. — Давайте-ка, вскроем ваш этический нарыв, и посмотрим, что внутри. Мне даже самому любопытно, — профессор встал, повел затекшими плечами, и двинулся к дальней стене, где стоял террариум для амфибий. Его движения были странно-угловатыми, капельку неживыми, как у тех, кому он возвращал способность шевелиться по приказу. Вернулся с очередной лягушкой, двенадцатой, почти не вырывающейся и будто одурманенной. Положил на стол перед Тха Адат и сел обратно. Ничего хорошего это не предвещало. Некромантам такого уровня не нужны были для мелких заклинаний подпорки в виде игл и телесных жидкостей, они привычно обменивали свое тепло, кусочки плоти, секунды жизни или сны на услуги от смерти. Вельт не пошевелил и бровью, не удостоил более “испорченный инструмент” ни взглядом, это было не нужно. Физические остатки лягушки не изменились, а ее тень забилась в судорожных прыжках, вверх - вниз, вверх - вниз, снова и снова, по два на каждый удар пульса. Слепок жизни, эхо памяти и души существа корчились вновь и вновь в нелепых скачках. — Поступим следующим образом. Прощупаем, так сказать, ваши убеждения. Вот вам объект, из которого надо приготовить инструмент, — объект поблескивал зеленой кожей, сонно моргал и дрыгнул лапой, — Пока вы не сделаете все, как полагается, тень вашей ошибки будет прыгать. И, поверьте, ей сейчас несладко. Профессор наклонился к Тха Адат, она почувствовала его травяное дыхание, запах лечебного зелья, въедающийся в кожу, одежду и слизистые. Он был так близко, что стало видно перхоть в редких волосах, забранных в подобие пучка. — Если вы испортите новый инструмент, его тень тоже будет прыгать и страдать каждую секунду. И так, пока вы не преуспеете или не кончатся экземпляры, которых осталось около полутора дюжин. А когда они закончатся, вы вылетите из Академии и поедете в дыру, откуда вы родом, как полнейшая профнепригодная бездарность. Вельт всмотрелся ей в лицо и паскудно ухмыльнулся, обнажив потресканные зубы и сколотый клык: — И если вы провалитесь, вы заберете их всех с собой, не упокоенных, мучающихся до конца ваших жалких дней. И еще немного после. Либо же вы можете струсить, отказаться от обучения добровольно и остаться всего с одним последствием вашей некомпетентности. Вам решать. Приступайте, а я пока понаблюдаю. Это будет занятно. Ночь обещала быть долгой, чертовски долгой.