Эвокинетика. Отверженность.

Ритуал Принятия Стихии - как договорной брак. Ты ничего не выбираешь, выбирают за тебя. Каждая стихия пробует тебя на вкус: нервы и кости, ум и душу, явное и сокровенное. Она вторгается в потаенное, лишает невинности и остается рядом до конца: любимая или постылая, совершенно, впрочем, равнодушная к отношению носителя. Носитель - лишь хрупкий проводник вечности в мир, у него нет права на отказ, личные границы и выбор. Хочешь ты или нет, но у тебя появляется сосед, и его не выгнать, не заткнуть и не обменять. Ритуал одновременно чертовски ждут и стараются оттянуть. Ритуал начнется через пять минут. Ирсо с прошлого вечера не ел и не пил, и никаких нервов не осталось волноваться. И его, и таких же наглухо задолбанных сокурсников с ног и до ушей осмотрели целители: Академии не нужно, чтобы посреди процесса кто-то по-дурацки погиб. Двоим дали недопуск в принципе - ребятам предстоит быть теоретиками, что, конечно, не престижно, но всяко лучше, чем умереть. Еще шестеро, включая Ирсо, получили ограниченный допуск, но хоть на том спасибо. — Вутар Нарвель, приступайте, — а вот и началось. Нарвель, раздетый, как и прочие, до исподнего, мосластый, пупырчатый от прохлады и бледный до синюшности, как ощипанный цыпленок, умерший своей смертью и продающийся за пару медяков, чуть не трясся. Помявшись, осторожно зашел в круг на первый сектор - Огня. Переступил с ноги на ногу, не произошло ровным счетом ничего. Что должно было, собственно, произойти, студентам толком не объяснили: “стихия вас выберет сама, вы поймете”. — Дальше. Шаг в следующий сектор. Ничего. — Дальше. Босую ступню, осторожно коснувшуюся пола на третьем секторе, словно затянуло вниз. Нарвель качнулся, нелепо взмахнул руками и, чтобы не упасть лицом вниз, вынужден был наступить в сектор и второй ногой. Наступил - и ушел в пол по щиколотку. Глаза расширились монетками-целкашами. Через четверть минуты камень упруго вытолкнул человека обратно и выровнялся. — Выходите из круга, Земля забирает вас. Кто-то захлопал, кто-то протянул Нарвелю робу, кто-то - воды. Принят стихией, принят на кафедру, принят в братство боевых магов, нашел свое место. — Дальше, — контуры тела подернулись рябью, свет внутри круга мягко моргнул. В сектор зашел просто Нойр Кусач, а вышел Теневик, будущий уважаемый человек и защитник короны, если не умрет до выпуска, конечно. — Дальше, — вибрируют даже кости, вода в чашах покрылась рябью, Звук забрал Эмру Хосса, соседа Ирсо по дормиторию. — Дальше, — Ша Нум прошла все одиннадцать стихийных секторов. Без отклика. — Так бывает, — голос заведующего кафедрой ровный, он не пытается успокоить, лишь доносит информацию, — Это не значит, что вы - дурная студентка, и у вас нет будущего. Стихиям не подошел ваш материал, попробуйте себя в другой специализации. Ша Нум сгребает протянутую робу и выбегает из зала. Дочь из семьи потомственных боевиков — не выбрана, маленькая трагедия отвержения, не первая и не последняя в этих стенах. У Ирсо от волнения леденеют ладони: а вдруг, и его не заберут? — Дальше, — волосы встают дыбом, слышится перезвон металлических предметов, тихоне-мышке Сомре Га-Эшти досталась Молния. Подумать только, самый неподходящий вариант для такого скромного и, в общем, миролюбивого человека, как Сомра. Искряные - ударная сила, войска, тут без вариантов. — Дальше, — тянет вонью жженого волоса, очевидно, Лаора приняло Пламя. Огневики - самые престижные, черт знает, почему. Никто не может внятно объяснить, так сложилось. Лаор улыбается во все зубы, счастливый до жопы, его хлопают по плечам, жмут руку. Глупая, трепыхучая, отчаянно жаждущая одобрения, душа Ирсо билась в ребра: хотелось отдать что-то важное, глубинно ценное, за то, чтобы ему тоже так радовались, чтобы быть любимым. — Миртхай Ирсо, приступайте. Главное, на нервах не запнуться об свои же ноги, не упасть, не потерять по пути трусы, не разреветься, если ничего не выйдет, не сблевануть от волнения, не… Шаг. Огонь. Ничего. Плакала твоя популярность, дружочек, никакой тебе элиты. Переступить Воду - целители дали недопуск к проверке, нашли патологии каких-то там сосудов с непроизносимым названием. Шаг. Земля. Ничего. Шаг. Воздух. Полное ничего, паника подступает к горлу. Дыши, Миртхай Ирсо, дыши на счет, раз-два-три, шаг. Не Молния. Переступаем сектор Льда… Вот оно. Накатило омерзительное чувство, будто склизкие горячие щупальца лапают изнутри сердце и брюшину, лижут кости и мышцы, перебирают мысли, и ничего не скрыть, не оставить себе. Завоняло больничным, алхимическим, внезапным и чуждым. Кожа покрылась чем-то липким, густым, мерзким. Странным потом? Или слизью? От ступней пошел дымок. — Выходите из круга, Кислота забирает вас. Гробовая тишина, ни аплодисментов, ни поздравлений. Кто-то смотрел сочувственно, кто-то отвернулся. Ацидоманты. Мясники. Выкидыши профессии, недоделки, “кто вообще придумал, что Кислота - стихия”, “они не наши, нам подкинули”. Вот тебе, дружище Ирсо, и спутница всей жизни, радуйся - в портки не наделай от восторга. И вали из круга, очередь не задерживай. --- У кислотников телесные жидкости разъедают плоть и ткань и пахнут дурно, их одежду стирают отдельно, они носят на публике маски, закрывающие нижнюю часть лица. Они едят из отдельной посуды и спят на специальных простынях. Рядом с ними портится металл. Если разнервировать кислотника, он буквально начнет истекать едкой слизью. Не то чтобы остальные стихийные были без проблем и забот: Нарвель кашлял пылью и ходил, как манекен; Нойр Кусач - шкерился по углам и боялся открытых пространств; уши Эмры Хосса кровоточили, он кричал от боли в костях; у малышки Сомры тряслись пальцы и лицо изошлось нервным тиком; Лаор в любой непонятной ситуации начинал тлеть и дымиться. Только с любым из них безопасно пить из одной чашки, а с Ирсо - нет. “Какой-то сплошной паноптикум уродов”, — думает он, морщась: кожа маски натирает подбородок с вчерашней щетиной, язвочки во рту нарывает, — “а мы среди них — самые уродливые изгои”. Старшие других стихий говорят своим: “вы привыкнете, найдете в себе силу, вам станет легче”. Старшие ацидоманты добавляют: “вам тоже, но не так, как хотелось бы”. Они пытались утешить Ирсо, единственного неудачника своего потока: слизистые адаптируются, болячки исчезнут, вонять не перестанешь, но и тревожить не будет, к особой форме, посуде и постельному привыкаешь, шепот стихии, мучительно давящий на череп, станет колыбельной. Стихия - дар, и жить с ним - привилегия, даже если за него дорого придется платить. Ебал Ирсо такой подарочек, спасибо большое. Он год пахал, чтобы его вообще подпустили к кафедре, не спал ночами, сдал экзамены общих наук на высшие баллы, прошел все круги отборов, чтобы получить — вот это. А главное, ни обратно не отдать, ни игнорировать не выходит. Он неделю пытался удерживать кислоту, прогуливал лекции, прятался в библиотечных закоулках, думал о переводе хоть на Арифмантику, хоть куда возьмут, пока нечаянно не растворил перчатку. Специальную, устойчивую перчатку. И книгу, по форме дыры в перчатке. И стол немножко. И изрядный кусок самообладания. В таком дивном виде его обнаружил кто-то из старших софакультетников: в слезах, едких соплях, стыдящегося сдать испорченный том и прикидывающего, не вздернуться ли на ближайшем дереве. А как обнаружил - позвал куратора. Куратор Крысарь обладал повадками бывалой няньки: вытер подопечному сопливый нос буквально и фигурально, потрепал по голове перчаточной рукой, что-то вкрадчиво намурчал библиотекарю, и утащил Ирсо в трактирчик в шаге от кампуса. — Ты не можешь усилием воли навечно запретить себе срать, — теплый грудной тембр куратора успокаивал. У Крысаря был славный взгляд, плавные жесты и изъеденные жгучей слюной губы, а еще он расщедрился на закуски. — Со стихией так же. Она тебя наполняет, и будь добр спускай пар, иначе прорвет. В следующий раз это может быть не книга, понимаешь? Ирсо думал, что понимает. Крысарь, не меняя безметяжной мягкости интонаций и с аппетитом жуя печеный картофель, подробно объяснил, что бывает, если ацидомант “просрется” стихией на живого человека. Оказалось, Ирсо нихренища не понимал, а вот теперь осознал во всех деталях. — Пойдем-ка, облегчим тебя, бедолагу, доедать-то ты уже вряд ли будешь — куратор внимательно посмотрел на отдающее зеленью лицо перед собой, понимающе улыбнулся, оставил монетку-целкаш на столе и пошел к выходу из трактира, жестом поманив за собой. * * * Когда представляешь себе подвалы магической академии, в голове рисуется что-то древнее и величественное в своем запустении: гулкая пустота, паутина, каменные своды, факелы в кованых скобах с завитушками, хотя откуда там, собственно, взялись бы завитушки. На деле, все куда прозаичней, по крайней мере, на первом уровне, где проходили “разгрузки”: кладовые с хозяйственными и техническими материалами, ремесленные помещения и никакой романтики. Подсобка, куда Крысарь привел Ирсо, узнаваемо пахла ацидомантией: несколько тяжелых столов с керамической поверхностью, устойчивой к разъеданию, десяток крепко сбитых простых стульев, по стенам - полки и шкафчики с расходниками и посудой, вдоль одной - тяжелые на вид ящики, стоящие аккуратными стопками. — Ты присаживайся и расслабься, дорогой, никто не съест, процедура концептуально простая, как старый башмак, — куратор умудрялся даже спиной излучать радушие, пока собирал что-то по шкафам. Притащил на стол к Ирсо: тусклую керамическую посудинку, щипцы, скребок, матовую бутыль неопознанной жидкости и жёсткие, изрядно потрепанные ремесленные рукавицы. Пыхтя, приволок один из ящиков и водрузил на свободное место. — А вот этим мы тебя сейчас и разгрузим, — триумфально махнул он рукой на содержимое. У Ирсо в растерянном недоумении так высоко поднялись брови, что аж лоб заныл: это шутка какая-то? Ящик был до краев полон ржавым металлом: дверные петли, какие-то замки, шестерни и неопознанная рухлядь. Собирал же кто-то этот хлам, подумать только. Срочно требовались внятные объясняния. — Все поймешь сейчас, не корчи сложное лицо. Сними перчатки, надевай рукавицу на левую руку, правую пока оставь. Пришлось снимать, надевать и оставлять, а вот лицо попроще сделать не вышло. Крысарь выдержал драматическую паузу, четверть минутки понаслаждался ситуацией с видом самым хулиганским, потом от души пошерудился в металлоломе, и, победоносно сияя, шмякнул в миску особо потрепанную железячку. — Слей на деталь чутка кислоты. Не думай, не анализируй, просто лей, как есть, тонкой струйкой — Ирсо поднял кисть над посудиной, потянулся чем-то внутри к стихии-соседке, впервые - осознанно и специально, преодолевая отвращение к ней и к себе. Жаркая рыхлая склизлость внутри заворочалась, давя на ребра, подкатывая к горлу, на пальцах выступила морось, пошел дымок, — а потом, как будто, выдавили чирей, едучая жидкость потекла, оставляя после себя странное чувство облегчения и правильности. — Все, хватит. Теперь вторую руковицу на лапку, бери скребок и очищай деталь. Очистишь - полей нейтрализатором, протри ветошью из той кучи, и клади на соседний стол. Сделаешь десяток - свободен. Куратор подтащил стул и сел напротив, посерьезнел, улыбку снял, как плащ, будто и не было весь вечер: — Почему ты так ее ненавидишь? Почему другие - понятно, но лично ты - почему? Ирсо не поднимал взгляд, монотонно соскребал вонючую серую пену и ржавые хлопья, обнажая металл, темный, гладкий, жирно поблескивающий. Пауза затягивалась: очевидно, вопрос нихрена не был риторическим. Вдох, выдох, и, раз уже давить моральные чирьи, то до конца: — Потому что она мерзкая? — шкряб-шкряб, — потому что я хотел помогать людям, быть полезным, а она годится только для массовых убийств, пыток и амбарных замков из этого ящика? Потому что от меня воняет, со мной больше никто никогда не поцелуется, кроме кого-то из своих, и то не факт? Потому что со мной опасно даже есть из одной тарелки? Шкряб-шкряб. Пауза. Тихое, почти шепотом: — Потому что все мои мечты накрылись жопой. За что? Носом - хлюп. Второй раз за день развел сырость, это ж надо. — Мы все через это прошли. Каждый. — Голос Крысаря печален, рот скорбно поджат, ни следа обволакивающего тепла, которым он окутывал в трактире и после. — Я сам хотел вскрыться, даже пробовал один раз. Из-под рукава робы и сдвинутой перчатки показалось крепкое запятье: веснушки, золотистый пушок, длинный узловатый шрам, уползающий по предплечью в тень к локтю. — Откачали, вот. Попросил целителя не убирать следы, на память, — хохотнул тихо, — такая себе, конечно, память, но это - часть моей личной истории, не хочу от нее отказываться. И тебе от твоей не советую. Знаешь, в чем твоя ошибка? Ну вот опять нифига же не риторический вопрос. Ирсо неопределенно дернул головой и стоически молчал, выскребывая детальку. Если он в чем и ошибся, так это в том, что возомнил, что у него есть будущее, позволил себе размечтаться. Обтянутая укрепленной рунной кожей крупная ладонь протянулась и тяжело легла на плечо. Успокаивающе. — Ты зря отказываешься от поддержки и сгрызаешься в одиночестве. Кислотник кислотнику - товарищ и, в каком-то смысле, семья. Нас мало, но сколько бы ни было - мы держимся друг друга, и ты теперь тоже - наш. Прекращай прятаться в библиотеке и наказывать себя за то, в чем не виноват. Собери барахло, приходи жить в наш дормиторий, хватит сидеть одному. Кивок. Разлилась, в каком-то смысле, уютная тишина, разделенная на троих: странную стихию и двух ее пасынков, которым предстоит еще выгрызать (растворять?) свое место в недружелюбном мире. Завтра Ирсо попробует найти в себе сил двинуться дальше. А пока шкряб. Шкряб. Шкряб.