Интро

Мы встречались. Но вы только не подумайте чего лишнего. Не так, чтобы совместный домик на берегу океана, кольца, штампы в паспорте и счастливая старость где-нибудь у моря. Нет. Мы теперь были людьми взрослыми. Умными. По крайней мере, очень старались такими казаться. Только полтора года спустя нашёл в себе силы приехать в город, который теперь причинял только боль, и то по каким то срочным делам или может быть просто соскучился — сейчас уже точно не вспомню. Зато прекрасно помню её. Она появилась совершенно случайно. По крайней мере, именно так мы оба предпочли это назвать. Случайно столкнулись взглядами. Случайно задержались чуть дольше положенного. Случайно разговорились. Слишком много случайностей для двух людей, которые полтора года старательно делали вид, что больше не существуют друг для друга. А потом выяснилось, что ключи от моей старой квартиры всё ещё валяются где-то на дне её сумки. Будто между нами не было той последней ссоры. Будто никто никого не выгонял и не обвинял в вещах, которые невозможно исправить. Будто никто никого не терял. Наверное, именно тогда стоило развернуться и уйти. Но вместо этого мы весь вечер провели на диване. Один бокал вина. Потом второй. Разговоры, которые взрослые люди обычно обходят стороной. Осторожные вопросы. Слишком долгие взгляды. Слишком знакомый смех. Воспоминания, которые следовало оставить в прошлом, но они упорно продолжали дышать. Квартира почти не изменилась. Только стала какой-то пустой. Она ходила по комнатам так, словно никогда отсюда не уходила: безошибочно находила кружки, открывала холодильник, закатывала глаза на мои привычки. На одно короткое мгновение показалось, что последних полутора года просто не существовало. Это ощущение исчезло, когда мы вышли на балкон. Город внизу шумел своей жизнью, а мы стояли слишком близко для бывших. Один поцелуй — и всё долго выстроенное самообладание  рухнуло. Жаркий, отчаянный, голодный поцелуй людей, которые слишком долго доказывали себе, что «так будет лучше». Её пальцы впились мне в затылок, цепляясь за волосы, причиняя боль, но это было не важно, мои руки сжимали её талию так сильно, будто боялись, что она снова исчезнет. Мы целовались так, словно пытались наверстать все эти полтора года за одну минуту. Когда я прикусил её нижнюю губу, а она тихо застонала мне в рот, мы оба поняли — отступать уже поздно. После той ночи на моей коже остались тёмные следы от её губ и зубов. Она тоже ушла с моими отметинами на шее и ключицах. Мы скучали.  Именно тогда мы и договорились. Не чувствовать. Не обещать. Не надеяться. Просто иногда быть рядом. Без будущего. Без обязательств. Без любви. В конце концов, это ведь намного безопаснее. По крайней мере, в тот вечер нам обоим так казалось. Как же сильно мы ошибались. Так вот, с тех пор мы встречались. Мы встречались как любовники. Ох, это было завораживающее зрелище — то, как мы сгорали друг в друге, словно весь мир вокруг переставал существовать. Кажется, именно с этого всё и началось. Она была моим стопроцентным C₈H₁₈ — чистая, летучая, взрывоопасная, способная вспыхнуть от одной искры. А я для неё, кажется, был огнём. Мы идеально подходили друг другу: и в сексе, где наши тела понимали друг друга без единого слова, и в жизни, где даже молчание становилось уютным. После нас оставалась разбросанная по полу одежда — её чёрное кружевное вперемешку с моей рубашкой, словно следы маленькой бури. Широкая кровать на двоих ещё хранила тепло наших тел и отпечаток её изгибов. А в машине где-то валялась маленькая  баночка её дорогой тоналки — «на случай, если я буду рядом», говорила она с лукавой улыбкой. И особенно меня сводила с ума её шея, конечно же  — тонкая, нежная, с лёгкой пульсацией под кожей. Я мог целовать её часами, вдыхая запах её кожи, чувствуя, как она дрожит под моими губами, и понимать, что ни одна женщина в мире не заставляла меня терять голову так, как она. Мы встречались как друзья. Она часами рассказывала мне о музыке. О назойливом музыканте из Америки, который, по её мнению, «ничерта не понимает в своей работе». О новых песнях, о комментариях под ними, о людях, которые всегда знают лучше. Я рассказывал ей о семье, о племянниках, о каких-то совершенно незначительных вещах, которые почему-то хотелось рассказывать только ей. Мы встречались как сожители. Я готовил ей завтрак по утрам, пока она крутила голыми бёдрами перед зеркалом в ванной. Она оставляла свои баночки на моей полке. Свои вещи в моих шкафах. Свои заколки вообще по всей квартире. Её присутствие было везде. В чашке с отколотой ручкой, из которой она почему-то любила пить кофе. В тонком запахе духов на подушке. В дурацких записках на холодильнике. Я ворчал, собирая её вещи по квартире, а потом сам же начинал злиться, если вдруг не находил их на привычных местах. Мы делили одну кровать, один холодильник и одну жизнь на двоих. Она знала, какой стороной одеяла я укрываюсь зимой. Я знал, что по ночам она всегда забирает себе больше половины подушек. Она без спроса надевала мои футболки. Я без спроса допивал её кофе. Мы спорили о всякой ерунде, мирились ещё из-за большей ерунды и каким-то совершенно необъяснимым образом всегда оказывались рядом. Так бывает с людьми, которые слишком долго живут вместе. Или слишком долго любят друг друга. Хотя последнее мы, конечно, предпочитали не обсуждать. Но вы только не подумайте. Это не было семьей. Семья ведь выглядит совсем иначе. Семья не разбегается после каждой серьёзной ссоры. Не хлопает дверями. Не исчезает на недели, оставляя после себя только тишину и злость. Семья не учится жить без человека каждый раз заново, будто это вообще возможно. Семья не смотрит друг на друга так, словно один неверный шаг способен разрушить всё окончательно. Наверное. Хотя если честно, мы никогда толком не понимали, чем семья отличается от нас. Мы ведь делали всё тоже самое, когда были семьёй.  Мы знали друг друга слишком хорошо для чужих людей. Я мог определить её настроение по тому, как она закрывает входную дверь. Она знала, когда я заболею, ещё раньше меня самого. Я покупал продукты, которые она любит, даже когда её не было рядом. Она звонила мне первой, когда происходило что-то хорошее. И почему-то тоже первой, когда происходило что-то плохое. Но это ведь ещё ничего не значит. Правда? Любви между нами тоже не было. По крайней мере, именно так нам нравилось говорить. Любовь ведь не выглядит так. Она не сидит на холодном полу ванной, пока тебя трясёт от температуры под пуховым одеялом. Не плачет от бессилия, потому что не может забрать твою боль себе. Не целует горькие от лекарств губы только для того, чтобы проверить, спишь ты или нет. Любовь ведь не запоминает, какой чай ты пьёшь во время ангины. Не хранит твои фотографии отдельно от остальных. Не знает наизусть твои страхи. Не возвращается. Снова. И снова. И снова. Нет. Любви между нами точно не было. Было что-то немного проще. Что-то, из-за чего мы раз за разом находили дорогу друг к другу. Что-то, из-за чего я до сих пор помню её смех в три часа ночи. Что-то, из-за чего она до сих пор убеждает себя, что без меня ей лучше. Всё было. Дом был. Нежность была. Будущее было. Любовь тоже была. Не было только смелости назвать это своим вновь. Она всегда бежала от меня, а не ко мне. А я слишком долго бежал следом, не потому что не видел пропасть впереди. Видел. Прекрасно видел. Просто каждый раз надеялся, что в этот раз она всё-таки протянет руку. В тот вечер я приехал к ней около полуночи. Она открыла дверь почти сразу, словно всё это время стояла где-то рядом. Окинула меня взглядом и недовольно нахмурилась. — Ты долго. — Пробки. Она только закатила глаза и ушла в дом, оставив дверь открытой. И знаете что самое смешное?  Мы кажется всё таки встречались. Встречались в чужих городах и собственных катастрофах. Встречались в одной постели. Встречались в ссорах. Встречались в любви. Встречались даже тогда, когда клялись больше никогда не встречаться. И если честно, я до сих пор не знаю, кем мы чёрт возьми были друг другу. Но точно знаю одно. Без неё жизнь никогда не становилась легче. Она просто становилась мрачнее.