Любовники

Мы были чертовски хорошими любовниками. Наверное потому, что никогда не просили друг у друга ничего лишнего. Любовники вообще живут проще остальных людей. Им не нужно строить планы на следующие десять лет. Не нужно обсуждать будущее. Не нужно искать правильные слова для старых обид. Достаточно знать адрес. Иногда время прибытия. И то не всегда. Настолько хорошими, что иногда мне казалось, будто мы могли бы написать целое руководство о том, как не задавать друг другу важных вопросов. Как обходить стороной прошлое. Как делать вид, что никаких старых ран не существует. Как смеяться именно в тот момент, когда хочется сказать что-то серьёзное. Тина владела этим искусством особенно виртуозно. Она умела быть рядом так близко, что я чувствовал её дыхание на своей коже, и при этом оставаться на безопасном расстоянии. Ни «почему ты тогда ушёл», ни «что мы вообще делаем», ни «а что будет дальше». Только жар, только желание, только момент. И в этом моменте мы оба были невероятно талантливы.

***

Я выехал из Молдовы ещё затемно. Дорога тянулась бесконечной серой лентой, растворяясь под колёсами среди пустых полей и низкого ноябрьского неба. Часы за рулём обычно превращались в испытание на терпение, но в этот раз скучать мне не позволяли. Тина начала свою игру ещё с самого утра — игру, в которой она всегда была гораздо талантливее и опаснее меня. Сначала пришла фотография бокала вина на кухонном столе. Ничего особенного. Янтарный отблеск на стекле, мягкий свет лампы и только кончики её пальцев с тёмным маникюром, случайно попавшие в кадр. Всё выглядело почти невинно, словно она просто решила поделиться моментом своего вечера. Почти. Через полчаса телефон снова завибрировал. На этот раз на снимке были её босые ноги, небрежно закинутые на журнальный столик. На щиколотке поблёскивала тонкая золотая цепочка — та самая, которую когда-то подарил ей я.  — Знаешь, что я сейчас подумала? Если ты будешь ехать медленно, я успею надоесть себе и уеду куда-нибудь. — Не успеешь. Я уже на полпути. — Тогда поторопись. А то я начну без тебя. Я выругался сквозь зубы и сильнее сжал руль, невольно прибавляя скорость. Она прекрасно знала, что делает. Всегда знала. Знала, как вывести меня из равновесия одним сообщением, одним взглядом, одной случайной деталью на фотографии, даже если между нами лежали сотни километров дороги. Следующий снимок оказался куда опаснее предыдущих. Тина стояла перед зеркалом в ванной, одетая только в мою старую чёрную рубашку, которую когда-то бессовестно присвоила себе после очередных съёмок. Кажется, это было ещё в гримёрке двенадцатого павильона, и с тех пор вещь так ко мне и не вернулась. Впрочем, спорить с этим я никогда не собирался. Ей эта рубашка шла куда больше, чем мне. Тёмная ткань свободно спадала по фигуре, едва прикрывая бёдра. Волосы были собраны в небрежный пучок, а несколько влажных прядей прилипли к шее после душа. Голова слегка наклонена набок, взгляд прямо в объектив — уверенный, дерзкий, с той едва заметной насмешкой, которая всегда обещала неприятности. Я остановился на заправке, чтобы нормально ответить. Руки слегка дрожали. — Тина, ты играешь грязно. — А ты разве просил играть честно?  Чем ближе я подъезжал к Киеву, тем опаснее становились её сообщения. И дело было вовсе не в откровенности. Мне не нужны были фотографии, способные смутить или удивить — таких снимков у меня и без того хватало. Тина играла гораздо тоньше. Гораздо умнее. И если быть честным, в этой войне я проиграл ещё много лет назад, просто слишком долго отказывался это признавать. Она присылала не фотографии — намёки. Обрывки. Полутона. Край бедра, случайно попавший в кадр. Плавный изгиб талии в отражении зеркала. Губы, касающиеся края бокала. Пальцы, задумчиво скользящие по ключице. Ничего такого, что нельзя было бы объяснить случайностью. Ничего такого, что другой человек заметил бы дважды. Но я замечал. Каждая деталь была выверена до миллиметра. Каждый кадр находил свою цель без единого промаха. Я слишком хорошо знал эту игру. Мы оба знали. И, наверное, оба в ней нуждались сильнее, чем готовы были признать. В ней всё становилось проще. Безопаснее. Под маской флирта, взаимных провокаций и вечного противостояния можно было позволить себе быть любыми: раздражёнными, нежными, жестокими, ревнивыми, жадными до внимания друг друга. Можно было прятаться за шутками, взглядами и недосказанностью. Главное — не говорить вслух о том, что действительно имело значение. Главное — не становиться теми людьми, которыми мы были когда-то. Теми, кто любил слишком сильно, слишком больно и однажды едва не разрушил друг друга до основания. В этой роли мы были свободны. — Ты же сразу ко мне?  — Сразу к тебе. — Хорошо. Я даже дверь не буду закрывать. Буду ждать на кухне. Поторопить, вдруг я передумаю.  — Кароль… ты сумасшедшая женщина. — Боже, Дан, чего на тебя нашло? Раньше ты быстрее отвечал на такие предложения. Я рассмеялся вслух в машине. Несмотря на усталость, несмотря на тяжесть в груди, она умела заставить меня улыбаться. Мы были отличными любовниками ещё и потому, что умели превращать боль в желание с той же лёгкостью, с какой другие люди превращают слова в разговор. Вместо того чтобы говорить о прошлом, мы сжигали его в постели. Вместо «мне было плохо без тебя» — «я хочу тебя здесь и сейчас». Вместо «я до сих пор тебя люблю» — «сними с меня это быстрее». И это работало. По крайней мере, мы очень старались в это верить. Когда я наконец свернул к дому, на город уже опустился вечер. Последние отблески заката давно растворились в окнах высоток, уступив место мягкой темноте и редким огням фонарей. Я заглушил двигатель и на несколько секунд остался сидеть в машине, позволяя тишине накрыть меня после многочасового гула дороги. Ноги неприятно ныли от усталости, глаза жгло от бесконечной трассы, но всё это казалось чем-то далёким и незначительным по сравнению с тем, что ждало меня за этой дверью. Внутри всё горело слишком ярко, слишком долго, чтобы теперь притворяться равнодушным. Охрана лишь коротко кивнула, заметив знакомую машину ещё издалека. За годы они привыкли к моим внезапным появлениям и не задавали лишних вопросов. Я усмехнулся, вспоминая последнее сообщение Тины, и направился к дому. Она не соврала. Дверь действительно оказалась не заперта. Стоило мне переступить порог, как навстречу потянулся тёплый свет, запах чего-то сладкого и знакомого, а из глубины дома донеслись первые аккорды «Earned It». Музыка негромко разливалась по комнатам, заполняя пространство ленивым, почти гипнотическим ритмом. Я покачал головой, чувствуя, как невольно расползается улыбка. Чертовка. Тина стояла на кухне, облокотившись спиной о столешницу. В моей серой рубашке. Ноги голые. Волосы распущены. В руке — бокал вина. Она выглядела так, будто ждала меня уже несколько часов и при этом ей было абсолютно всё равно. — Приехал, — произнесла она спокойно, хотя глаза говорили обратное. — А я уже думала, что ты решил заночевать где-нибудь..  Я закрыл дверь, не включая свет в коридоре. Бросил сумку на пол. Всё это больше не имело смысла. — Всю дорогу думал только о тебе. — Обо мне или о том, что под этой рубашкой ? — она слегка улыбнулась, а алкоголь придал глазам яркий блеск соблазна. Обожал его в ней. — И о том, и о другом. Я медленно подошёл, то ли растягивая удовольствие, то ли убивая себя ещё сильнее. Воздух между нами стоял густой, тяжёлый, как перед грозой. Когда я оказался совсем близко, Тина поставила бокал и подняла на меня взгляд. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Не знаю, чего мы так отчаянно искали в глазах друг друга — может, хотя бы каплю сожаления, которое сжигало нас изнутри, или искру отчаяния, способную объяснить всё, что творилось между нами. Но там ничего не было. Ничего, кроме всепоглощающего желания, которое медленно сжигало нас по крохам, оставляя после себя лишь жалкий пепел. Её взгляд скользнул к моим губам — и это стало последним гвоздём в крышку моего самообладания. Я схватил её за талию, резко и жадно притянул к себе. Поцелуй вышел не нежным. Он был голодным, почти злым. Тина ответила мгновенно — запустила пальцы мне в волосы, сильно потянула и застонала мне в рот. Этот звук сорвал последние тормоза. Я подхватил её на руки. Она обхватила меня ногами за талию, не отрываясь от моих губ. Не глядя куда, я понёс её дальше по дому. Её спина резко ударилась о стену в коридоре. Тина тихо, прерывисто рассмеялась, так и не размыкая поцелуя. — Осторожнее, — выдохнула она. — Прости, малыш Я снова поймал её губы. Поцелуй был глубоким, почти отчаянным, будто мы оба пытались через него сказать то, что никогда не решались произнести вслух. Мои руки скользнули под ткань рубашки, жадно чувствуя горячую, бархатную кожу. Тина выгнулась мне навстречу, прижимаясь всем телом так сильно, словно боялась, что я исчезну. Её ногти царапнули мою шею — резко, почти зло, оставляя следы не только на коже, но где-то гораздо глубже, там, где уже давно всё болело только по ней. В этот момент мы были идеальными  любовниками. Без прошлого. Без будущего. Только это — жар, желание и возможность притворяться, что ничего больше не существует. Но даже в этом безумном поцелуе, даже когда я нёс её в спальню, я чувствовал — мы снова врём себе. Потому что любовниками можно быть только до определённого момента. А потом всегда начинается что-то большее. Или что-то очень болезненное. Но мы ведь этого не допустим, правда? Тина упала на кровать, увлекая меня за собой. Рубашка задралась до талии, открывая бёдра, которые я помнил наизусть. На них всё ещё были едва заметные следы от наших прошлых ночей — лёгкие отпечатки моих губ, словно метки, которые она так и не стёрла. Я навис над ней, медленно опускаясь. Мои губы нашли её шею — целовал медленно, глубоко, с лёгкими прикусами, будто хотел оставить на ней ещё больше следов. Она выгнулась подо мной, тихо выдыхая мне в ухо, когда я добрался до той самой родинки чуть ниже уха — её самого слабого места. Её руки скользнули по моей спине, ногти оставляли горячие, жгучие дорожки. В каждом её движении чувствовалась смесь желания и злости — на меня, на себя, на то, что мы снова здесь, хотя тысячу раз обещали, что это в последний раз. Мы не торопились. В этом и была вся суть роли любовников — мы могли позволить себе растягивать удовольствие, потому что якобы ничего не значили друг для друга. Я снимал с неё остатки одежды так, будто разворачивал подарок, который ждал меня слишком долго. Она отвечала тем же — медленно расстёгивала мою рубашку, проводя ладонями по груди, будто заново изучала. Когда я наконец вошёл в неё, Тина тихо застонала, словно растворилась в этом мгновении. Она сжимала пальцы на моих плечах так отчаянно, будто я был единственным, кто удерживал её на этом свете. Подставляла шею под мои горячие поцелуи, жадно пытаясь надышаться мной сполна — так, словно завтра совсем не наступит.  Мы двигались в одном ритме. То медленно и глубоко, будто пытались растянуть каждую секунду, то резко и жадно, почти зло. Её ноги крепко обхватили мою талию, притягивая меня ещё ближе, глубже. Я целовал всё, до чего мог дотянуться: её грудь, ключицы, губы, влажную кожу на виске. Она шептала моё имя, иногда тихо ругалась сквозь зубы, иногда смеялась прерывистым, дрожащим смехом. В эти моменты мы были честны друг с другом как никогда. Тела помнили друг друга лучше, чем мы сами. Когда последний стон сорвался с её губ, а глаза медленно закрылись от переизбытка чувств, Тина сильно стиснула бёдра, прижимая мою голову к своей вздымающейся груди. В этот момент я окончательно потерял себя. Мир сузился до её тепла, до её прерывистого дыхания и до бешеного стука сердца, которое отдавалось прямо у меня под ухом. Я последовал за ней, уткнувшись лицом в её влажные волосы и тяжело, хрипло дыша. Несколько долгих секунд мы просто лежали, не размыкая объятий. Тишина наполнилась только нашим сбивчивым дыханием и тихим стуком её сердца, которое билось так сильно, будто хотело вырваться наружу. Я чувствовал каждый его удар своей щекой. В эти мгновения между нами не было ни прошлого, ни будущего — только это сырое, настоящее, почти болезненное единение. Тина первой пошевелилась. Она медленно потянула на себя одеяло и прижала его к груди одной рукой, словно вдруг вспомнила, что нужно прикрыться не только от меня, но и от самой себя. Волосы разметались по подушке тёмным ореолом, щёки пылали ярким румянцем, а дыхание всё ещё оставалось тяжёлым и прерывистым. Она смотрела в потолок отсутствующим взглядом, и на её губах блуждала слабая, почти ленивая улыбка.  Я не дал ей спрятаться. Наклонился и мягко, но настойчиво запечатал поцелуй на этих губах чуть дольше, чем нужно. Словно ставил точку в конце нашего вечера. Тина ответила на поцелуй, едва заметно, почти лениво, но ответила. А потом снова отвернулась к потолку, пряча взгляд. Я так же медленно не нарушая всей этой тишины хранящей вопросы сел на край кровати и потянулся за своими штанами, которые валялись на полу. Часы показывали начало первого ночи. —  Ты куда, уже поздно? — тихо сказала она, всё ещё глядя в потолок. Голос был хриплым. Я замер на секунду, натягивая штаны. В её словах не было прямого вопроса. Только лёгкая колкость. Но я слишком хорошо её знал. В глазах, которые она старательно прятала, мелькнула ревность — быстрая, острая, как игла. Она тут же спрятала её за привычной маской пофигизма и самоиронии.  — Робота — ответил я спокойно, застегивая ремень. — Встреча в одиннадцать… должна была быть. Тина тихо хмыкнула. Придерживая одеяло у груди, она повернулась на бок и посмотрела на меня. Взгляд был тёплым, но в нём уже проскальзывали привычные острые края. — В одиннадцать, значит… — протянула она. — Интересная у тебя работа, Дан. Она ничего больше не сказала. Не спросила, с кем встреча. Не спросила, почему я приехал именно сегодня. Не спросила, останусь ли я до утра. Сама установила эти чёртовы правила. «Не чувствовать. Не обещать. Не надеяться». И теперь честно их придерживалась, хотя это явно жгло её изнутри. Я повернулся к ней. Тина лежала рядом — растрёпанная, уставшая и невозможная до боли. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незакрытые шторы, серебром ложился на её волосы, скользил по плечам, цеплялся за знакомые черты лица. В этой полутьме она казалась почти нереальной, словно воспоминание, которое я когда-то придумал себе сам и слишком долго отказывался отпускать. Я смотрел на неё и понимал, насколько опасны такие моменты. Потому что именно сейчас было проще всего солгать самому себе. Сказать, что встреча затянулась. Что утром можно отменить дела, перенести съёмки, выключить телефоны и позволить миру немного подождать. Сказать, что всё остальное не имеет значения. Что годы ошибок ничего не значат. Что мы наконец нашли дорогу обратно друг к другу. Я мог вообще ничего не говорить. Мог просто лечь рядом, притянуть её к себе и любить её минимум до рассвета, слушая сердцебиение под своим ухом.  А может, и не только до рассвета. Может, до конца жизни. Только мы оба слишком хорошо знали цену красивым иллюзиям. Когда-то мы уже верили, что любви достаточно. Когда-то уже думали, что чувства способны исправить всё, что было сломано. Когда-то уже строили будущее из обещаний, которые казались нерушимыми. И чем это закончилось, тоже прекрасно помнили. Мы ведь теперь стали умнее. Правда? Но вместо этого я только усмехнулся. — Ревнуешь, Кароль? Тина фыркнула и закатила глаза, но только вот её пальцы чуть сильнее сжали край одеяла. — Не льсти себе. Просто интересно, какая работа в Киеве требует приезда в двенадцатом часу ночи. Она говорила легко, почти насмешливо. Но я видел, как под этой лёгкостью прячется что-то тяжёлое. Та же самая ревность, которую она запретила себе чувствовать. Та же боль, которую мы оба искусно научились прятать за ролью любовников. Я наклонился и поцеловал её в обнажённое плечо. Медленно. Нежно. Она не отстранилась, но и не потянулась ко мне. — Работа как работа, — тихо сказал я. — А ты… ты всё такая же вредная. — А ты всё такой же… — она не договорила.  Просто провела пальцами по моей руке, будто проверяя, настоящий ли я. Несколько долгих секунд мы молчали. Я смотрел на её губы и понимал, что должен почувствовать их вкус ещё раз. Кто знает, когда она снова соизволит появиться. Когда снова позволит себе быть такой — мягкой, тёплой, почти настоящей. Тина притянула меня ближе. Медленно, почти лениво, но явно с намерением, добиться своего. Её пальцы скользнули по моей спине, чары работали безотказно — мягкое дыхание, полуприкрытые глаза, тихий, едва слышный вздох. Она явно пыталась уложить меня обратно в кровать. Я хорошо знал этот манёвр. Если я сейчас лягу рядом, если позволю себе утонуть в её тепле, то не выйду отсюда как минимум сутки. Мы оба это знали. Ей стоило только сказать одно простое слово. Всего одно. «Останься». Или даже просто посмотреть на меня так, как умела только она. Но Тина молчала. А я не возражал.  Я уже был на выходе с комнаты когда в след легла её последняя коронная фраза.  — Я улетаю в Лондон завтра. — Сказала она полу шопотом, это должно было сработать. — Не знаю когда вернусь.  Я только задержал на ней взгляд подольше обычного, находя в себе хоть какие-то силы сейчас в три шага не дойти к ней и не остаться с ней, сколько позволит нам сегодняшний день. Но вместо этого выдавил из себя почти настоящую улыбку.  — Напиши как долетишь.  Мы были отличными любовниками. Именно поэтому нам было так больно. Потому что даже в самые лучшие моменты мы оба понимали: это не может продолжаться вечно. Рано или поздно кто-то из нас захочет большего.  А большего мы позволить себе не могли. По крайней мере, пока.