Друзья?

Мы были друзьями. Хорошими. Настолько хорошими, что не будь мы любовниками по пятницам и иногда по субботам , когда становилось совсем тоскливо и впрямь поверили бы, что дружба между мужчиной и женщиной существует. Это была красивая очень удобная версия событий.  Для нас, для друзей, даже для случайных знакомых, для всех тех кто с нездоровым любопытством пытались понять, кто же мы друг другу.  Потому что всё остальное и правда выглядела как настоящая дружба. Помогали друг другу с какими-то глупыми бытовыми мелочами и важными жизненными катастрофами одинаково охотно. Я забирал её из аэропортов и затянувшихся съёмок, заранее зная, что уже через десять минут дороги она свернётся калачиком на пассажирском сиденье и уснёт. Она приезжала ко мне с бутылкой вина и парочкой забавных историй именно в те недели, когда жизнь особенно настойчиво пыталась проверить меня на прочность. Мы каким-то удивительным образом всегда оказывались рядом тогда, когда это было нужнее всего. Она первой звонила мне, шёпотом рассказывая о самых счастливых моментах своей жизни, и точно так же шёпотом признавалась, когда становилось слишком больно. Я отвечал ей тем же. Мы слишком часто выбирали друг друга, слишком редко соблюдали дистанцию и совершенно безобразно нарушали все правила нормальной дружбы, периодически просыпаясь в одной кровати, но с завидным упорством продолжали делать вид, что это ничего не меняет. Впрочем, подобные недоразумения случаются сплошь и рядом. Друзья ведь именно так и поступают. Наверное. Впрочем, дружба никогда не запрещала нам быть ещё и любовниками. Насколько я помню, в правилах вообще ничего не было сказано о том, что двум взрослым людям запрещено периодически усложнять себе жизнь. Поэтому мы прекрасно совмещали одно с другим. Днём обсуждали работу, жаловались друг другу на жизнь и спорили о какой-нибудь ерунде. Ночью вспоминали, почему когда-то вообще решили держаться друг от друга подальше. А утром снова возвращались к привычной дружбе так естественно, будто ничего особенного не произошло. Иногда мне казалось, что мы оба воспринимали это как что-то совершенно нормальное. Как очередную странность наших отношений, о которой давно перестали задумываться. В конце концов, один её звонок всё ещё мог закончиться просьбой забрать из аэропорта, рассказом о неудачной съёмке или жалобой на очередной безумный рабочий день. А мог закончиться тем, что через несколько часов кто-то из нас уже открывал дверь квартиры другому. Обычно всё зависело от того, в каком городе находилась Тина. Или в каком настроении. Что, если честно, было примерно одним и тем же.

***

Одним из таких вечеров она позвонила.  За чередой моих неудач и сорванных проектов последовало кое-что ещё менее приятное. Мне пришлось задержаться в Одессе на несколько дней дольше, чем планировалось изначально. Какие-то бесконечно важные встречи, какие-то срочные дела, какие-то взрослые проблемы, ради которых люди почему-то продолжают игнорировать собственное здоровье, искренне надеясь, что организм подождёт до более удобного момента. Мой, как выяснилось, ждать не собирался. К третьему дню мне уже было настолько плохо, что собственное имя казалось совершенно бесполезной информацией. Голова раскалывалась, мысли путались между собой, температура уверенно превращала реальность в нечто вязкое и неприятное, а единственным действительно важным вопросом среди всего этого хаоса оставалось понимание того, что именно теперь делать со всем этим счастьем. Все шторы в квартире были плотно задёрнуты. Даже малейший луч света будто давил на последнюю уцелевшую нервную клетку. Телефон валялся где-то рядом на последнем проценте заряда, но сил найти зарядку и тем более подняться с кровати уже не оставалось. За последние сутки я не ответил ни на один звонок. Даже проспал несколько вызовов от родных. Впрочем, им хотя бы хватило сил написать короткое сообщение о том, что работы много и ближайшие дни я буду недоступен. Не то чтобы это было правдой, но объяснять, что тебя третий день подряд ломает температура, желания тоже не возникало. Если честно, к тому моменту я уже всерьёз рассматривал возможность тихо умереть здесь в одиночестве. Особенно после того, как жаропонижающие окончательно перестали производить хоть какое-то впечатление на мой организм. Мир вполне мог обойтись без меня ещё пару дней. И я, если быть совсем откровенным, тоже был бы не против нескольких дней без людей, звонков, встреч и бесконечного шума чужих проблем. Поэтому, когда на экране телефона высветилось её имя, логичнее всего было бы не отвечать. По-хорошему, именно так и следовало поступить. Но некоторые привычки оказываются сильнее температуры, здравого смысла и желания никого не видеть. Пальцы сами потянулись к зелёной кнопке, а уже через мгновение из динамика раздался её довольный голос — настолько живой, тёплый и солнечный, что слабая улыбка сама коснулась уголков губ. — Приве-ет, — протянула она непривычно мягко. — У меня для тебя есть одно очень заманчивое предложение. Я невольно улыбнулся. Кажется, я успел соскучиться по её голосу. И, если уж совсем честно, по самой Тине тоже. Мы не виделись слишком долго. Настолько долго, что сейчас, слушая её на другом конце провода, я впервые за весь день почувствовал себя немного лучше. — Неужели? — хрипло отозвался я, пытаясь улыбнуться. — Представь себе… — она сделала маленькую паузу, словно собиралась с духом. — Ты же уже в городе, да? А у меня вдруг совершенно случайно образовались свободные два дня. Я… я готова даже уделить тебе немного своего бесценного времени. Если ты, конечно, не слишком занят… Последние слова она произнесла чуть тише. Будто между делом. Будто ей было совершенно всё равно, что я отвечу. Врала, конечно. Я слишком хорошо её знал. — Ну… если тебе вдруг тоже немного скучно там одному. Она маленький манипулятор, честное слово. Даже не глядя на неё, я мог с абсолютной уверенностью сказать, что сейчас она задумчиво рассматривает потолок, покусывая несчастный маникюр и терпеливо ожидая моего заветного согласия. И, если быть совсем честным, не поднимись температура почти до сорока и не реши мой организм окончательно объявить мне войну, я бы согласился ещё до того, как она закончила предложение. Наплевал бы на больное горло, на спину, которую ломало уже третий день подряд, на все свои планы и здравый смысл. Через сутки мы бы уже ехали куда-нибудь подальше от людей, телефонов и обязательств, чтобы провести вместе те случайно подаренные нам два дня, которые потом вспоминали бы ещё несколько месяцев. Но не сегодня. Словно специально, кашель снова накрыл меня такой волной, что пришлось отнять телефон от уха. В глазах неприятно защипало, горло отозвалось новой вспышкой боли, а собственное тело в очередной раз напомнило, что на этот раз договориться с ним не получится. На другом конце телефонной линии мгновенно стало тихо.  — Дан, ты заболел что ли?  — Немного приболел — горло неприятно жгло, а остывший ещё вчера чай совсем не спасал ситуацию.  — Как так получилось? Температура есть? Горло? Кашель? Ты врача вызывал? Ты вообще дома сейчас? Вопросы посыпались один за другим с такой скоростью, будто она боялась, что я отключусь раньше, чем успеет получить ответы. Если честно, сил ни слушать их, ни тем более отвечать уже почти не осталось. — Малыш, не переживай, — я устало прикрыл глаза, пытаясь сгладить углы до того, как её фантазия окончательно выйдет из-под контроля. — Пару дней полежу, попью таблетки и всё пройдёт. Безуспешно. Судя по всему, кашель, который накрывал меня после каждого второго предложения, звучал убедительнее любых моих слов. С каждой минутой тревоги в её голосе становилось всё больше. — Дай мне свой адр…  Телефон всё-таки сдался первым. Экран потух, окончательно разрядившись и, кажется, решив, что с него на сегодня достаточно. Чёрт. Пришлось подняться с кровати и поставить его на зарядку. Уже тогда стоило догадаться, что идея немного вздремнуть, пока он включится, была откровенно провальной. Как и ожидать чего-то хорошего после пробуждения. Экран встретил меня россыпью пропущенных звонков и сообщений от трёх самых опасных женщин в моей жизни. Девять пропущенных от Тины. Четыре от мамы. Три от сестры. Если честно, даже температура под сорок выглядела не так угрожающе. Мама ожидаемо отчитала меня по первое число за безобразное отношение к собственному организму, пообещала лично придушить при встрече и прописала горячий чай с лимоном. Сестра оказалась значительно добрее. Сказала, что может приехать за мной в любую минуту, если всё действительно настолько плохо. А вот Тине звонить было откровенно небезопасно. Судя по количеству пропущенных, угрозам в сообщениях и внезапно затесавшимся между ними молитвам, она уже прошла все стадии переживания и сейчас уверенно находилась где-то между паникой и желанием собственноручно меня убить. Поэтому я поступил как взрослый и ответственный человек. Написал ей короткое сообщение. Что люблю её. Даже если она меня — не очень. Что жив. Что всё хорошо. И что волноваться совершенно не о чем. Как же глупо было предполагать, что это её успокоит. Следующие сутки прошли где-то между лихорадкой, лекарствами и беспокойным, рваным сном. Таблетки помогали максимум на пару часов, после чего температура снова уверенно забиралась вверх. От озноба не спасали ни два одеяла, ни плотно закрытые окна, ни горячий чай с лимоном, который я уже начинал тихо ненавидеть. В какой-то момент время окончательно потеряло смысл. День сменял вечер, вечер ночь, а я всё так же лежал в полубреду, пытаясь понять, почему взрослый здоровый мужчина внезапно оказался настолько беспомощным перед обычной болезнью. Поэтому, когда поздно вечером в дверь позвонили, первой мыслью было, что мне показалось. Вторая была значительно менее цензурной. Звонок повторился. Потом ещё раз. И ещё. Настойчиво. Упрямо. Почти раздражённо. Кого вообще могло принести сюда в такое время? Несколько минут ушло только на то, чтобы выбраться из кровати. Ещё несколько — чтобы преодолеть коридор, который за последние дни почему-то стал в несколько раз длиннее обычного. Мир неприятно покачивался перед глазами, а каждая мышца в теле настойчиво требовала немедленно вернуться обратно под одеяло. Звонок не сдавался. Поэтому сдаваться пришлось мне. Добравшись наконец до двери, я повернул замок и распахнул её с куда большим раздражением, чем позволяли остатки воспитания. А потом замер. Потому что на пороге стояла моя Тина. Она выглядело ужастно уставшей, с небрежным пучком на голове , который за столько часов дороги уже давно растрепался, с большим рюкзаком за плечом и небольшим пакетом с аптеки. И не смотря на всё это, она была невероятно красива. Глаза метались по моему бледному лицу и постепенно наполнились влагой.  — Нет, — наконец выдохнула она, будто продолжая какой-то разговор сама с собой. — Убью я тебя потом. — Тина.. — Потом. Кажется, я ещё хотел что-то сказать. Что всё не так страшно. Что она зря приехала через всю страну. Что я бы справился сам. Что ей вообще не стоило видеть меня в таком состоянии. Но всё это вдруг стало совершенно неважно. Одним движением она сбросила рюкзак на пол и оказалась рядом, вжимаясь в меня всем телом так отчаянно, будто за те сутки успела придумать сотню вариантов того, что может случиться, если не успеет. Хрупкие плечи подрагивали, а дыхание срывалось на мелкие вздохи на уровне моей груди. Поцелуи один за другим коснулись моего лба, висков, щёк — быстрые, беспокойные, словно она пыталась убедиться, что я действительно стою перед ней, а не являюсь очередной страшной мыслью, не дававшей ей уснуть этой ночью. Её ладони легли мне на лицо. Ледяные, как и всегда. Настолько ледяные, что я невольно прикрыл глаза, позволяя ей забрать хотя бы крошечную часть этого жара. В голове шумело всё сильнее, тело ломило так, будто меня переехал поезд, но рядом с ней даже это почему-то становилось немного терпимее. — Ты же совсем как кипяток… — Она подняла голову, и тогда я увидел её глаза. Полные слёз, которые она изо всех сил старалась удержать. Она смотрела на меня долго, внимательно, будто пыталась запомнить каждую черту моего лица или понять, насколько всё на самом деле плохо. А потом едва заметно покачала головой и прижалась лбом к моей щеке. — Дурак, я так за тебя переживала..  И в груди вдруг болезненно сжалось что-то, существование чего мы оба слишком долго отрицали. Что-то очень похожее на любовь. К счастью, это была не она. Наверное. В конце концов, друзья ведь тоже переживают друг за друга. Друзья тоже бросают дела, покупают билеты и едут через всю страну после одного телефонного звонка. Друзья тоже считают минуты между сообщениями. Не спят ночами. Сидят в аэропортах. Молятся. Плачут. Пугаются. Наверное. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Потому что любая другая версия происходящего была значительно страшнее. Кажется, именно тогда организм решил окончательно доказать, что все мои рассказы о “небольшой простуде” были откровенным враньём. Стоило сделать всего несколько шагов от двери, как пол под ногами неприятно качнулся. Я машинально потянулся рукой к стене, но не успел. Мир на секунду поплыл, в ушах зашумело, а перед глазами расплылись очертания коридора. — Дан! Я почувствовал, как её пальцы тут же вцепились мне в предплечье. — Всё нормально. — Я точно убью тебя когда нибудь  Страх в её глазах мелькнул настолько быстро, что она сама, наверное, надеялась, что я его не замечу. Но я заметил. Как заметил и то, как крепче сжались её пальцы, как мгновенно исчезла улыбка с её лица и как она старательно пыталась взять себя в руки. Спорить сил уже не осталось. Поэтому, когда её ладонь легла мне между лопаток, направляя в сторону спальни, я просто позволил ей вести себя через квартиру. Она что-то тихо бормотала себе под нос, ругая то меня, то температуру, то даже немного себя. Кажется, в какой-то момент я даже услышал обещание лично привязать меня к кровати, если я ещё хоть раз скажу, что "всё под контролем". Я бы обязательно поспорил, но для этого нужно было хотя бы стоять ровно. — Ещё чуть-чуть, — тихо сказала она, когда я снова прикрыл глаза. — Давай, родной. Кое-как добравшись до заветной кровати, я был уверен, что дальше всё пойдёт значительно лучше. В конце концов, главное лекарство уже сидело рядом, хмурилось на градусник и периодически касалось моего лба своими ледяными ладонями. Рядом с Тиной даже дышалось как будто немного легче. По крайней мере, так мне подсказывала температура под сорок и воспалённый мозг, отчаянно цеплявшийся за любую приятную иллюзию. К сожалению, болезнь придерживалась совершенно другого мнения. Не прошло и часа, как ночь понеслась с какой-то безумной скоростью. Температура продолжала расти, озноб сменялся жаром, жар снова ознобом, а Тина окончательно перестала быть просто Тиной и включила свой самый опасный режим — «спасать». И, если честно, в тот момент мне было страшно даже представить, что окажется сильнее: моя ангина или её желание меня вылечить. Не помню в точности, и уж точно никогда не смогу восстановить все детали той ночи, но к утру я чувствовал себя намного лучше. Всё смешалось в горячечном тумане: короткие обрывки сна, которые то и дело прерывались прикосновением её холодных губ ко лбу, к вискам, к пересохшим губам. Помню её беспокойный голос на телефонной линии, когда она тихонько разговаривала с моей мамой, стараясь не разбудить меня. Помню врача, которого она каким-то чудом нашла среди ночи, помню, как сильно сжимала мою руку, и прятала  глаза в складках моей футболки, когда горький препарат неприятно растекался по уставшему телу. Помню рецепт горького, маминого чая, который Тина сделала строго по рецепту, который она заставляла меня пить целую ночь, и как её пальцы дрожали от страха, когда мои сжимались в лихорадке.   Тогда я впервые услышал её молитвы. Ей не нужно было подходящее место или время. Она просила лишь чуточку сил. Ещё немного здоровья для меня. Чтобы температура наконец отступила. Чтобы мне стало легче. Чтобы всё это закончилось хорошо. Просила так тихо и искренне, словно действительно верила, что с кем-то там наверху можно договориться. И почему-то именно в тот момент мне стало страшнее, чем от самой болезни. Потому что люди не молятся за тех, кто им безразличен. Я пытался шутить сквозь боль. Говорил, что только поцелуй настоящей принцессы может спасти такого чёрного принца, как я. Что если она поцелует меня ещё раз, температура точно упадёт хотя бы на градус. Тина улыбалась сквозь слёзы, называла меня дураком и всё равно целовала — осторожно, трепетно, будто действительно надеялась, что это обязательно поможет. Каждый такой поцелуй был признанием, которое мы оба себе запрещали. Каждый раз, когда её губы касались моих, мы оба понимали, насколько жалко выглядит наша «дружба» в эти моменты. К утру она наконец уснула у меня под боком — уставшая, измотанная, но спокойная. Голова лежала на моём плече, одна рука обнимала меня за талию, будто даже во сне она боялась, что я могу исчезнуть. Она не спала всю ночь. Охраняла мой сон, как когда-то делала только одна женщина в моей жизни — и делала бы это до сих пор, если бы я до сих пор оставался тем маленьким мальчиком, который верил, что мама способна прогнать любую болезнь одним прикосновением ладони ко лбу. Только я давно вырос. И теперь у меня была она.  Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как жар постепенно отступает. И кажется, я всем соврал. Всем, кто спрашивал, и даже самому себе. Из нас никогда не получались бы хорошие друзья. Я не хочу так дружить больше ни с кем и никогда. Не хочу, чтобы меня целовали чужие губы, пытаясь сбить температуру хотя бы на один несчастный градус, не хочу просыпаться рядом не с ней, не хочу, чтобы в её самых сокровенных словах однажды появилось чужое имя. Не хочу, чтобы кто-то другой слушал мои дурацкие истории и знал, где я остановлюсь на полуслове, не хочу, чтобы кто-то другой понимал, какой чай она заварит, когда становится плохо, и как она смеётся, когда старается скрыть, что ей больно или страшно. Не хочу, чтобы кто-то другой становился тем, кому она пишет первой, когда что-то происходит, и тем, ради кого она вообще просыпается ночью. Не хочу. Никогда. Хочу дружить с ней в губы. Отчаянно, нежно, сладко, приторно горько, больно, не важно. Главное с ней. Хочу, чтобы она заливалась смехом, стоя босая на моей кухне, будто ей некуда спешить и не от чего прятаться. Хочу, чтобы плакала и смеялась со мной одновременно, не выбирая между слабостью и радостью, потому что рядом больше не нужно держать себя в руках. Хочу знать жестокую цену каждой её слезы, чтобы больше никогда не допустить ни одной, чтобы каждый её срыв отзывался во мне так, будто это моя вина и моя ответственность. Хочу, чтобы только её ледяные руки могли остужать мой жар, чтобы только её прикосновения имели смысл, когда всё остальное теряет форму и значение. Хочу чувствовать только вкус её губ и её дыхание рядом, как единственное доказательство того, что я всё ещё здесь. И хочу, чтобы её тихие молитвы — сбивчивые, ночные, настоящие — были единственными словами, которые я когда-либо по-настоящему слышал.  Только с ней.  Только так.