Глава первая. Тот, кого не ждали.

Нико вышел из тени у дуба Гесперид, как делал уже сотню раз: бесшумно, не привлекая внимания, сгорбив плечи и опустив взгляд в землю. Он никогда не был желанным гостем в Лагере Полукровок. Временный. Чужой. Тот, кто приходит, когда некуда идти, и уходит, когда становится слишком неуютно. Сегодня неуютно было с первой секунды. Он поднял глаза и замер. Обычно его появление игнорировали — ну, пришёл Ди Анжело, ну, живёт где-то в тени, ну и пусть, главное чтоб не мешал. Но сейчас… сейчас на него смотрели. Взглядов было чересчур много. И каждый — пристальный, тяжёлый. Дети Гермеса, чинившие сети у озера, прекратили перешёптываться и уставились так, будто он был привидением. Нимфы, поливавшие клумбы, попятились, заслоняя цветы телами. Даже Кони, вечно сонные кентавры, насторожили уши и скосили глаза. Не от страха — от унизительной, тягучей тревоги. Обычно его игнорировали. Иногда — боялись. Но никогда ещё не смотрели так, будто он был прокажённым. Будто от одного его присутствия можно было заразиться чем-то смертельным. «Что происходит?» — мелькнуло в голове. Нико сделал несколько шагов по направлению к столовой. Тишина сгущалась, как туман перед грозой. Кто-то кашлянул. Кто-то прошептал: «Это он». Кто-то — «Сын предателя». — Ну привет, — сказал Нико в пустоту, ни к кому не обращаясь. — Я тоже рад вас видеть. Он не ускорил шаг. Никогда не показывал, что ему больно. Это было его главным оружием и главным проклятием — умение не замечать тех, кто не замечает его. Но сейчас он замечал всё. Каждый косой взгляд, каждый шёпот, каждую руку, которая дёргалась к оружию, когда он проходил мимо. «Что я такого сделал? — думал он, стараясь сохранять спокойствие. — Я же ничего... я просто пришёл. Как всегда». Но ответа не было. Только чужая ненависть, густая и липкая, как смола. — Сын Аида, — сказал кто-то из детей Ареса, достаточно громко, чтобы все услышали. — Я всегда знал, что от него добра не ждать. — Яблоко от яблони, — добавил другой. Нико шёл прямо, глядя перед собой, не оборачиваясь. Внутри всё кипело — не от страха, от злости и недоумения. Но он умел держать себя в руках. Умел настолько, что даже собственные эмоции казались ему чужими. — Ди Анжело! Голос Клариссы прозвучал как выстрел. Она вышла из-за амфитеатра — огромная, с молотом наперевес, в окружении своей свиты. Нико остановился. Не потому что испугался. Потому что если бы он продолжил идти, это выглядело бы как бегство. А он никогда не сбегал. — Чего тебе, Кларисса? — спросил он ровно. — Ты слышал, что твой папочка натворил? — Она шагнула вперёд, и её воины расступились, давая дорогу. — Выпустил тварей из Тартара. Сотни смертных погибло. А может, и полукровок. А ты, как верный пёсик, прибежал узнать, не нужна ли помощь? — Мой отец не стал бы этого делать. — Ой, да ладно! — Кларисса повысила голос, привлекая всё больше внимания. — Все знают, что Аид — чудовище. И ты — его отродье. Может, вы вместе задумали захватить мир? Ты у нас вечно по теням шныряешь, вынюхиваешь… — Ты ничего не знаешь, — перебил Нико. Голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь. — Ни о моём отце, ни о том, что на самом деле происходит. — А ты защищаешь его? — Кларисса расхохоталась. — Смотрите-ка, он защищает своего папочку-убийцу! Сынок пошёл по стопам отца! Вокруг зашептались. Кто-то засмеялся. Кто-то выкрикнул: «Предатель!» Другой: «Вали в свою Преисподнюю!» Нико сжал кулаки. Не от злости на Клариссу — от злости на себя. Потому что в этот самый момент, когда его поливали грязью, в голове прозвучал холодный, как воды Стикса, голос отца. Тот самый, который он слышал сотни раз. Который въелся в память, как кислота в камень. «Ты позоришь меня. Своим существованием. Своими попытками казаться сильным. Если бы Бьянка…» — Я разберусь, — сказал Нико. И голос — спасибо многолетней выучке — не дрогнул. — Я найду правду. Он развернулся и пошёл прочь. В спину летели оскорбления. Он не обернулся. Не ускорил шаг. Только сжал кулаки так, что ногти впились в уже кровоточащие ладони. «Я не боюсь, — врал он себе, шагая в тень. — Я просто… я должен это сделать.» Но где-то там, в запретной глубине, куда он не смел заглядывать даже в самые тёмные ночи, что-то прошептало: «А вдруг после этого он наконец посмотрит на меня и скажет… хоть что-нибудь. Хоть "молодец". Хоть один раз». Нико ненавидел себя за эту мысль. — Заткнись, — прошептал он одними губами. — Его одобрение ничего не стоит. Ты ему не нужен. И никогда не был нужен. Тени сомкнулись за его спиной, укрывая от чужих взглядов. Но от самого себя спрятаться было невозможно. ——— Подземный мир встретил его тишиной. Нико шагнул на знакомую землю, и первое, что он почувствовал — облегчение. Здесь не было косых взглядов. Не было шёпота. Здесь все — тени, а тени не осуждают. Второе — напряжение. Оно повисло в воздухе, густое и липкое, как смола. Даже лемуры, вечно суетливые и болтливые, притихли и жались по углам. «Он знает, — понял Нико. — Уже знает об обвинении. Вопрос — в каком он сейчас настроении». И тут же поймал себя на том, что сердце забилось быстрее. Не от страха. Нет. Он не боялся. Просто… он помнил, как отец смотрит, когда зол. Помнил этот ледяной, вселяющий ужас взгляд. Помнил, как воздух вокруг сгущается, становится тяжёлым, как вода, и дышать — всё равно что пытаться вдохнуть кисель. «Он бог. Он всегда был богом. А я — просто мальчишка, который…» — Хватит, — прошептал Нико себе под нос. Он ненавидел это чувство. Это противное, липкое, унизительное чувство, когда внутри всё сжимается при мысли о встрече с отцом. Будто он всё ещё маленький ребёнок, который боится, что его отругают за разбитую вазу. Он шагнул вперёд. К тронному залу. К двери, которая была открыта. Или забыта. Или… Нико переступил порог. Аид сидел на троне. Величественный. Огромный. В короне из человеческих костей, в чёрной тоге, сотканной из душ умерших. И в его взгляде — в этом красноватом, глубоком, всевидящем взгляде — было что-то, чего Нико не видел никогда. Пустота. И растерянность. Нико замер на мгновение, и сердце — глупое, предательское сердце — дёрнулось. Потому что он узнал это выражение лица. Он видел его в зеркале. Тогда, в первые дни после смерти Бьянки. Тогда, когда мир рухнул и не имело смысла даже дышать. «Ему больно, — догадался юноша. — Ему по-настоящему больно. Он не просто зол. Он… напуган? Мой отец? Повелитель Мёртвых?» Он сделал шаг. Потом второй. Сердце колотилось где-то в горле, но Нико заставил себя идти ровно, не сбавляя шага. — Отец, — сказал он. Тихо. Спокойно. Он никогда не называл его «папой». Это слово было слишком… тёплым. Слишком человеческим. Аид не заслуживал такой фамильярности. Или Нико не заслуживал права её использовать — он так и не решил для себя. Аид поднял взгляд. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Нет. Скорее, недоумение. Как будто он никак не ожидал увидеть этого полукровку в этом зале. — Ты здесь, — сказал бог. Голос — безжизненный, ровный, как камни в Тартаре. — А я думал, ты будешь первым, кто уберётся подальше. «Он думал, что я сбегу, — понял Нико. — Он думал, что я предам его. Как и все». Больно? Наверное. Но он давно привык. — Убираться — не в моём стиле, — ответил Нико, подходя ближе. — Я слышал, что случилось. Твари из Тартара сбежали из заточения в наш мир. Целая куча погибших. И все винят тебя. — Умный вывод. Неужели сам додумался? — Мне сказали в Лагере. Кларисса Ла Ру очень эмоционально мне всё объяснила. — И ты поверил? — Нет, — уверенно отчеканил Нико. И тут же поймал себя на мысли: «Сейчас он спросит, почему я не поверил. Сейчас он скажет что-то вроде "Ты единственный, кто понял, что это ложь, спасибо тебе за поддержку…"» Нико не знал, чего именно он ждал. Похвалы? Удивления? Благодарности? Того самого «молодец», о котором он не смел мечтать? Аид усмехнулся. — Ты многого не знаешь, мальчик. И всё. Никакого «спасибо за доверие». Никакого «рад, что ты на моей стороне». Просто холодное «многого не знаешь». Нико проглотил разочарование. Он привык. Он давно привык, что от него не ждут ничего, кроме проблем. И он привык, что его попытки помочь воспринимаются как… как что-то неуклюжее и глупое. «Зачем я вообще пришёл? — хмыкнул он с горечью. — Знал же, что ничего не изменится. Что он…» Но вслух сказал другое: — Тогда объясни. Я хочу помочь. Скажи, что случилось. Скажи, что мне делать. Я не уйду, пока не… — Помочь? — Аид засмеялся. Зло, громко. И Нико вздрогнул. Не от страха — от звука. От этого смеха, который резал по живому, потому что в нём было то же самое презрение, что и всегда. — Ты? Простой полукровка? Смертный мальчишка, который не может удержать своих теней? Нико стоял прямо. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только руки в карманах сжались в кулаки, а ногти впилились в кожу. «Он не прав. Я могу. Я сильнее, чем он думает. Но он никогда… он никогда не увидит меня настоящего. Потому что не хочет видеть. Потому что я для него — просто…» — …ты лезешь туда, куда тебя не звали, с видом спасителя мира, — продолжал Аид. — Бьянка бы додумалась. Она бы не пришла сюда с глупыми предложениями. Она бы просто ушла и не мешала. Нико перестал дышать на секунду. Бьянка. Опять Бьянка. Единственная, кого он считал достойной. Единственная, кого он… Слова вонзились в грудь, как стигийский клинок, — холодные, острые, безжалостные. Он хотел что-то сказать. Защититься. Ударить в ответ. Но язык не слушался. И в этот момент — краем глаза, против воли — он заметил. Правая рука отца, лежавшая на подлокотнике трона, сжалась. Сильно. Так, что побелели костяшки. Камень треснул — тонкая паутинка разбежалась от пальцев Аида по чёрному мрамору. Дрожь? Нет. Не дрожь. Просто… напряжение. Будто Аид сдерживал себя от чего-то. От желания ударить? Или от желания сказать что-то другое? Взгляд бога на секунду метнулся в сторону — туда, где висели тени, будто он искал там опору. А потом вернулся — холодный, непроницаемый. — Бьянка мертва, — тихо сказал Нико. Слова дались с трудом, горло сдавило. — А я жив. И я не уйду. «Треснувший камень, — стучало в голове. — Он сжал подлокотник так сильно, что камень треснул. Что это? Злость на меня? Или…» Нико не позволил себе додумать. Не сейчас. Не здесь. Он просто стёр эту секунду из памяти — усилием воли, как стирают лишние чернила с пергамента. Не важно, что значил этот жест. Не важно, почему камень треснул. У него нет времени разбирать Аида на части. — Убирайся, — приказал Бог Мёртвых, но в его голосе уже не было прежней стали. Только усталость. — Возвращайся пока в Лагерь, спрячься где-нибудь в тени и сиди тихо. У тебя есть трое суток. Трое, Нико. Постарайся залечь на дно, пока всё внимание заостренно на мне, чтобы тебя не нашли, когда начнётся суд. Нико кивнул. Медленно. — Я всё понял, — сказал он. «Он не спросил, буду ли я его защищать. Не спросил, на чьей я стороне. Ему всё равно. Ему всегда было всё равно». Нико развернулся и пошёл к выходу. Спина прямая, плечи расправлены. Никакой дрожи. Никакой слабости. Лишь на пороге он на секунду замер. Назад не обернулся — знал, что не выдержит. Что увидит равнодушное лицо и всё. Сломается. Покажет, как больно. А он не показывал. Никогда. Он не видел, как Аид откинулся на трон и прикрыл глаза. Как его рука всё ещё сжимала подлокотник, впиваясь в треснувший камень. Как губы шевельнулись в беззвучном «прости», которое он не мог произнести. Никогда не мог. ——— Стикс текла медленно и величаво. Нико стоял на берегу, глядя в чёрную воду, и чувствовал, как тени лижут его ноги. Он был один. Наконец-то один. И мог позволить себе то, что никогда не позволял при других. — Идиот, — прошептал он. — Ты идиот, Нико Ди Анжело. Знал ведь, что он пошлёт тебя. Знал, что скажет что-нибудь про Бьянку. Знал и всё равно… всё равно надеялся. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова встало лицо отца. Не то, которое оскорбляло и унижало. А то, которое он увидел сегодня всего на секунду: растерянное, пустое, испуганное. И пальцы, сжимающие подлокотник. И треснувший камень. «Он боялся, — понял Нико. — Он по-настоящему боялся. Не за трон. Не за власть. А за…» — Зачем ему бояться за меня? — вслух спросил Нико у темноты, и голос его дрогнул. — Он меня выгнал. Он сказал, что Бьянка поступила бы умнее чем я. Он… Юноша замолчал. Потому что если Аид боится за него — тогда вся жизнь Нико окажется ложью. Не жестокостью, а чем-то, чему он не знал названия. Страхом, который бог мёртвых не умел облечь в слова. Любовью — неправильной, неуклюжей, спрятанной за оскорблениями, потому что другой он не знал. Нико стиснул зубы до хруста. — Я не могу в это поверить, что это правда — прошептал он. — Ведь тогда… тогда я ненавидел его все эти годы просто за то, что он не умел иначе. Тогда я был один — не потому, что ему было всё равно. А потому, что он не знал, как подойти. Он опустился на корточки у самой воды. Чёрная гладь отражала его лицо — бледное, исхудавшее, с провалившимися щеками. Чужой мальчик. Ничей. — Ненавижу тебя, — прошептал он в темноту. — За каждое «Бьянка справилась бы лучше». За каждое «ничтожество». За то, что ты никогда… никогда… Голос сорвался. Нико замер, прислушиваясь к тишине. Стикс молчал. Тени молчали. — Но я пойду, — сказал он уже тише, почти не веря себе. — Пойду и найду правду. Потому что это правильно. Потому что невиновных не наказывают. Даже если этот невиновный — ты. Даже если ты заслужил тысячу смертей за то, как со мной обращался. Нико стиснул зубы и повторил, словно заклинание: — Я делаю это ради справедливости. Только ради справедливости. Он замолчал. Стикс молчал в ответ. И в этой тишине ложь собственных слов стала невыносимой. — Врёшь, — прошептал Нико. — Сам себе врёшь. Он опустил голову, сжав кулаки с такой силой, что ладони закровоточили. — Это всё не ради дурацкой справедливости, она тебя уже давно не колышет. А ради него. Ради того, кто назвал тебя ничтожеством. Ради того, кто никогда не скажет «спасибо». Потому что ты… потому что я… Голос дрогнул и сорвался в шёпот: — Потому что я люблю его. Даже если он меня ненавидит. Даже если ему плевать на меня. Нико закрыл глаза. В груди разрасталась тяжесть — не знакомая тошнота от истощения, а что-то новое, вязкое и страшное. Надежда. Он боялся её больше, чем заговорщиков. Больше, чем смерти. Потому что надежда делала его уязвимым. А уязвимость в его мире убивала. — Я люблю тебя, отец, — признал юноша. Тихо, почти беззвучно. — Вопреки всему. Вопреки каждому твоему оскорблению в мой адрес. Вопреки Бьянке. Вопреки тому, что ты меня… что тебе на меня плевать. Я люблю тебя. Глупо. Безнадёжно. По-детски. Как маленький мальчик, который всё ещё ждёт, что ты однажды посмотришь на меня и… и просто увидишь. Не полукровку. Не ошибку. А — сына. Слёзы — первый раз за много лет — обожгли щёки. Нико не вытирал их. Пусть. Никто не видит. — Поэтому я и иду, — сказал он, открывая глаза. — Не ради правды. Не ради справедливости. А ради тебя. Потому что если не я, то никто. Потому что я не могу смотреть, как ты погибаешь. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если после всего этого снова выгонишь. Даже если никогда не скажешь «спасибо». Он поднялся. Колени дрожали, но он заставил себя стоять прямо. — Я тебя люблю, — сказал он в темноту. — Ты меня — нет. Но это ничего не меняет. Я иду спасать тебя. Потому что я твой сын. А сыновья… сыновья не бросают отцов. Он решил телепортироваться в Лабиринт, откуда, судя по слухам в Лагере, и совершили побег твари из Тартара, — а значит, именно оттуда и следовало начать поиск улик. В последний раз оглянулся назад, на реку, полностью отдавая себе отчёт, что вряд ли когда-нибудь снова вернётся на этот берег, а затем тени сгустились вокруг него, готовые перенести туда, где начиналась правда — или смерть. И только в самую последнюю секунду, уже растворяясь во тьме, Нико позволил себе то, чего не позволял годами: — Пожалуйста, — прошептал он. — Пусть я не ошибаюсь. Пусть он действительно… пусть. Искра надежды вспыхнула ярче, чем когда-либо. Нико не стал её тушить. Не смог. Он просто нёс её с собой. В Лабиринт. К тварям. К заговорщикам. К смерти. К правде. Тени сомкнулись, и он исчез. Осталась только чёрная вода Стикса, равнодушная к человеческим надеждам. И где-то далеко, в пустом тронном зале, бог мёртвых сидел с закрытыми глазами, и его рука всё ещё сжимала треснувший подлокотник. «Прости», — беззвучно шептали его губы. Но сын ничего не услышал. ——— Конец первой главы.