Дом

Гермиона проснулась от ощущения, что кто-то методично бил её по голове тяжёлым томом по истории магии. Она зажмурилась ещё сильнее и попыталась натянуть одеяло на голову. Не помогло. Голова всё равно раскалывалась. Где-то неподалёку хлопнула дверца шкафа. – Жива? Голос Джинни прозвучал подозрительно бодро.  Судя по шороху одежды и уверенным шагам по комнате, она уже давно была на ногах и чувствовала себя до неприличия хорошо. – Не уверена. – Значит, всё не так плохо. Гермиона издала невнятный стон и осторожно открыла глаза. За окнами уже давно рассвело. Свет, разумеется, оказался отвратительной идеей.  Она немедленно зажмурилась снова. – Мерлин. Послышался звон стекла. Через несколько секунд что-то прохладное коснулось её ладони. Гермиона приоткрыла один глаз. Флакон. – Выпей. – Что это? – Зелье от похмелья. – Откуда оно у тебя? – Я просто предусмотрительна. – Ты Уизли. – Одно другому не мешает. Гермиона села на кровати, мгновенно пожалев о своём решении. Комната слегка качнулась. Или это качнулась она сама. В любом случае ощущения были неприятными. Она сделала большой глоток зелья и поморщилась. На вкус оно напоминало смесь мяты, перца и чьего-то злого умысла. – Отвратительно. – Значит, работает. Несколько секунд Гермиона просто сидела, пытаясь собрать мысли воедино. Последнее, что она помнила… Вечеринка. Камин. Смех Тео. Шум голосов. Огневиски. Очень много огневиски. Гермиона нахмурилась. Что-то ещё. Что-то важное. Она потёрла виски. И вдруг вспомнила ощущение чужой ладони на своей талии. Настолько отчётливо, будто это произошло минуту назад. По позвоночнику будто пробежал электрический разряд. Коридор. Тишина. Его голос. Потом взгляд. Потом... О. Мерлин. Воспоминания продолжали возвращаться с пугающей ясностью. И каждое следующее делало ситуацию только хуже. Гермиона резко выпрямилась. Джинни, застёгивавшая мантию возле зеркала, медленно подняла взгляд. – Вот теперь ты окончательно проснулась. – Что? – У тебя только что было такое лицо, будто ты вспомнила что-то очень важное. – Ничего я не вспоминала. – Конечно. Гермиона схватила первую попавшуюся подушку и бросила её в подругу. Джинни легко поймала её и невозмутимо положила обратно на кровать. – Иногда мне кажется, что ты забываешь, насколько давно я тебя знаю. – Иногда мне кажется, что тебе просто нравится меня раздражать. – Это тоже. Гермиона фыркнула и потянулась за мантией, лежавшей на спинке кровати. К счастью, зелье уже начинало действовать. Голова всё ещё оставалась тяжёлой, но по крайней мере не угрожала отделиться от тела и покинуть помещение самостоятельно. – Во сколько поезд? – После обеда. – Отлично. – Судя по твоему голосу, ты планируешь проспать до самого отправления. – Хотелось бы. – Не получится. – Почему? – Сама знаешь, мама меня убьёт, если я приеду домой голодной. – Какая трагедия. – Даже представляешь. Джинни уселась на край соседней кровати и принялась натягивать сапоги. На несколько секунд в комнате стало тихо. Гермиона начала собирать разбросанные вещи в сумку. Книги, перо, свиток с заметками, шарф. Обычные действия неожиданно успокаивали. Возможно, если сосредоточиться на них достаточно сильно, получится не думать ни о чём другом. Получалось не очень. – Гарри уже внизу? – спросила она. – Наверное. – А Рон? – Если верить последним данным, он проснулся. – Это не ответ. – Для Рона это уже достижение. Гермиона улыбнулась. – Завтрак? Гермиона застегнула сумку и наконец поднялась на ноги. – Завтрак. – А потом домой. Домой. Почему-то это слово прозвучало странно. Будто за последние несколько часов что-то успело измениться, и Гермиона совершенно не была уверена, нравится ей это или нет. Большой зал оказался непривычно тихим. Во всяком случае, так показалось Гермионе. Высокие своды терялись в полумраке зимнего утра, а привычный гул сотен голосов сменился редкими обрывками разговоров и звоном посуды. Возможно, дело было в похмелье. Или в том, что половина студентов уже разъехалась по домам. На столах стояли последние блюда. Запах свежего кофе, тостов и сладкой выпечки смешивался с прохладным воздухом, который тянуло от окон. Гарри выглядел так, будто тоже предпочёл бы сейчас находиться где угодно ещё, а Рон с явным подозрением изучал чашку кофе, словно пытался понять, почему она не помогает. Гермиона почти не слышала, о чём они говорят. Она ненавидела себя за это. И ещё сильнее ненавидела тот факт, что её взгляд постоянно возвращался к слизеринскому столу. Совершенно бессознательно. Снова и снова. Пэнси была там. Забини тоже. Нотт что-то говорил Дафне, активно жестикулируя и явно наслаждаясь собственным рассказом. Но Малфоя не было. Она сказала себе, что это ничего не значит. Через пару минут сказала это снова. Ещё через пять – в третий раз. Получалось неубедительно. – Ты сейчас прожжёшь в том столе дыру. Гермиона подняла голову. Джинни смотрела на неё поверх чашки с совершенно невыносимым выражением лица. – Я смотрела не туда. – Конечно. – Джинни. – Гермиона. – Замолчи. – Не могу. Гарри посмотрел сначала на одну, потом на другую. – Я что-то пропустил? – Да, – одновременно ответили обе. Гарри нахмурился. – Отлично. – Не переживай, – успокоила его Джинни. – Я тоже пока не понимаю деталей. Это было ужасно. Просто ужасно. Гермиона уже собиралась придумать убедительный повод сбежать из-за стола, когда рядом кто-то остановился. – Доброе утро, Грейнджер. Нотт. Разумеется. Только его сейчас не хватало. – Сомневаюсь. – Какая неприветливая реакция. – Чего ты хочешь? – Ничего. Тео, как и всегда, выглядел подозрительно довольным жизнью. На его лице играла лёгкая ухмылка. – Просто решил поздороваться. – Это настораживает. – Справедливо. Он взял с блюда кусок тоста и совершенно бесцеремонно уселся рядом. Гермиона прищурилась. – Где Малфой? Вопрос вырвался прежде, чем она успела его остановить. Проклятье. Тео немедленно замер. Джинни выглядела так, будто только что получила недостающий кусочек головоломки. Очень нехорошее выражение. – Так-так, – протянул Нотт. – Даже не начинай. – Я ещё ничего не сказал. – Нотт. – Уехал. Гермиона моргнула. – Что? – Малфой. Он пожал плечами. – Уехал домой. – Уже? – Сегодня рано утром. Что-то неприятно кольнуло внутри. Совсем немного. Но достаточно. Только сейчас она поняла, что ждала. Хотя бы ещё одного разговора. Хотя бы одного взгляда. Чего угодно. – А. Тео внимательно посмотрел на неё, и почему-то ничего не сказал. – Ладно. Он поднялся из-за стола. – Удачных каникул, Грейнджер. – И тебе, Нотт. Тео усмехнулся так, будто понял гораздо больше, чем следовало. А потом ушёл. Именно после этого Гермиона окончательно потеряла аппетит. Через несколько часов Хогвартс окончательно опустел. Студенты прощались в коридорах, тащили чемоданы к главным воротам и в сотый раз обещали друг другу писать на каникулах. Гермиона тоже собрала вещи. До Лондона она собиралась добраться вместе с Гарри и Уизли, а уже оттуда отправиться домой. Домой. Эта мысль обычно приносила спокойствие, но сегодня не слишком помогала. Когда Гермиона в последний раз посмотрела на заснеженные башни Хогвартса, ей показалось, что она что-то оставляет позади.  Какая глупая мысль.. То, что она оставляла позади, уехало ещё утром. Путешествие прошло почти незаметно. За окнами поезда медленно проплывали заснеженные поля и тёмные полосы лесов, растворяющиеся в бледном зимнем свете. В поезде все либо спали, либо делали вид, что способны поддерживать разговор после вчерашнего вечера.  Получалось плохо. Рон уснул раньше, чем поезд покинул территорию школы. Гарри периодически клевал носом над книгой. Только Джинни, казалось, была полна сил. К тому моменту, как поезд начал приближаться к Лондону, мысли о доме становились всё настойчивее.  Гермиона представляла знакомый кирпичный коттедж на тихой улице, аккуратный палисадник, который отец неизменно приводил в порядок даже зимой, и тёплый свет в окнах, видимый ещё с конца дороги. Она почти чувствовала скрип половиц на втором этаже, запах книг из гостиной и старые часы в коридоре, размеренно отсчитывающие время.  Дом Грейнджеров никогда не был большим или роскошным, но в нём всегда царило особое ощущение уюта и спокойствия, которого так не хватало после шумных месяцев в Хогвартсе. Гермиона мечтала только об одном – оказаться дома, принять горячий душ и проспать часов двенадцать. Впрочем, как выяснилось, жизнь имела на этот счёт свои планы. Дом встретил её запахом корицы, хвои и чего-то сладкого, что явно готовилось уже не первый час. Гермиона едва успела поставить чемодан возле двери, когда её заключили в объятия. – Гермиона. Голос матери прозвучал радостно и немного взволнованно. Как всегда. – Привет, мам. – Дай на тебя посмотреть. Гермиона слабо улыбнулась. Некоторые вещи не менялись никогда. Мать отступила на шаг и внимательно оглядела её с головы до ног. Потом нахмурилась. – Что? – Ничего. – Мам. – Нет, правда. Она продолжала смотреть. – Ты изменилась. – Надеюсь, не настолько сильно. – Не внешне. Это прозвучало неожиданно. – А как? Мать задумалась. – Не знаю. Из глубины дома показался отец. – Началось? – Не мешай. – Тогда я пойду за камерой. – Папа. Он рассмеялся и обнял её. От него пахло кофе и морозным воздухом, совсем как в детстве. На секунду Гермиона позволила себе просто стоять посреди прихожей и чувствовать себя дома. Без необходимости что-либо решать. Просто дома. Это ощущение продержалось примерно до следующего утра. Уже на следующий день мать решила, что им срочно необходимо отправиться за рождественскими покупками. Спорить было бесполезно, поэтому спустя час Гермиона уже шла по украшенной центральной улице, держа в руках несколько пакетов и стакан горячего шоколада. Снег тихо поскрипывал под ногами, витрины сияли гирляндами, из открытых дверей магазинов доносилась музыка. Повсюду спешили люди. Обычные люди. Без сов. Без волшебных палочек. Без разговоров о Министерстве магии. Без пророчеств и древних проклятий. Когда-то это был весь её мир. Теперь он ощущался почти непривычным. – Ты опять задумалась. Гермиона моргнула. Мать стояла рядом с очередным пакетом в руках. – Что? – Последние пять минут ты смотришь на одну и ту же витрину. Гермиона перевела взгляд. В витрине действительно отражалась она сама. – Просто устала. – Конечно. Мать улыбнулась. Но Гермиона слишком хорошо её знала. Она не поверила. И самое неприятное заключалось в том, что Гермиона не могла объяснить правду. Потому что правда была слишком странной. Она не скучала по школе. По-крайней мере, не совсем. Не скучала по урокам. Не скучала по библиотеке. Не скучала по домашним заданиям. И даже по замку – не настолько. Скорее по людям. По разговорам. По ощущению, что тебя окружают люди, которые понимают контекст каждого сказанного слова. Люди, которым не нужно объяснять, кто такой Тео Нотт. Или почему Пэнси Паркинсон способна довести до нервного срыва половину школы. Или почему одно имя вдруг вызывает такое количество совершенно ненужных мыслей. Гермиона сделала большой глоток горячего шоколада. Густой, сладкий напиток приятно обжёг язык. Это не помогло. Совершенно. Остаток дня прошёл примерно в том же темпе. На улицах царила предрождественская суета. Все куда-то спешили, дети тянули родителей к украшенным витринам, из открытых дверей кафе доносились запахи корицы, шоколада и свежей выпечки. Над городом уже зажигались праздничные огни, отражаясь в мокром после дневного снега асфальте. Они заходили из магазина в магазин, выбирали подарки родственникам и знакомым, спорили о том, стоит ли покупать новые гирлянды, несмотря на то, что старые до сих пор прекрасно работали, и несколько раз останавливались просто потому, что мать замечала очередную витрину, на которую «обязательно нужно посмотреть». К вечеру пакетов стало столько, что отец, встретив их возле дома, посмотрел на покупки, выразительно поднял брови и молча забрал половину. Потом ещё пару секунд посмотрел на оставшиеся, и забрал ещё несколько. – Разумное решение, – заметила Гермиона. – Я женат уже двадцать пять лет, – невозмутимо ответил он. – Умею распознавать опасность заранее. – Ричард. Мать закатила глаза. Гермиона совершенно искренне рассмеялась. Ей было хорошо. Вечером они украсили ёлку. Украшала в основном мать, а отец героически распутывал гирлянды. В гостиной пахло свежей хвоей и мандаринами.  Разноцветные огоньки гирлянд мягко мерцали на ветках, отражаясь в стеклянных шарах и окнах. За окнами медленно сгущались зимние сумерки. По радио тихо играла рождественская магловская музыка. Когда-то Гермиона знала большинство этих песен наизусть, а теперь неожиданно обнаружила, что помнит лишь отдельные мелодии. Но стоило зазвучать знакомому припеву, как память тут же подбрасывала обрывки детских воспоминаний: подарки под ёлкой, запах горячего шоколада, ожидание утра и то особенное чувство, когда кажется, что в праздничную ночь возможно абсолютно всё. Когда ёлка наконец была украшена, а отец торжественно объявил гирлянды побеждёнными, они устроились в гостиной с горячим чаем и домашним печеньем. За окном продолжал идти снег. На журнальном столике стояли чашки, от которых поднимался ароматный пар. Разговор плавно перескакивал с одной темы на другую: работа родителей, соседи, планы на праздники, погода.  В общем, обычные вещи. В какой-то момент отец начал рассказывать историю о новом пациенте, который умудрился потерять коронку, открывая бутылку пива. – И самое страшное, – говорил он с совершенно серьёзным видом, – он был искренне удивлён результатом. – Потому что некоторые люди не способны учиться на чужих ошибках, – вздохнула мать. – Или на своих. – Особенно на своих. Гермиона слушала вполуха. Её взгляд случайно остановился на окне. Крупные хлопья снега медленно кружились в свете фонарей. Они опускались на подоконники, крыши домов и пустынную улицу, превращая всё вокруг в тихую рождественскую открытку. Почти как над двором Хогвартса. Мысли тут же свернули в опасном направлении. Она вспомнила заснеженные башни, большой зал, свет сотен свечей, музыку и  внимательные серые глаза. Гермиона резко потянулась за чашкой, и несколько капель чая пролились на скатерть. – Осторожно. Голос матери заставил её вздрогнуть. – Всё нормально. – Милая, ты сегодня какая-то рассеянная. Гермиона подняла голову. – Просто устала. – Конечно. По интонации матери было ясно, что это просто вежливая версия: я тебе не верю, но не собираюсь настаивать. На секунду Гермиона почувствовала себя виноватой. Родители действительно переживали и всегда пытались её понять. Проблема заключалась лишь в том, что некоторые вещи невозможно было объяснить кому-то, кто никогда не видел Хогвартс своими глазами. Гермиона совершенно не представляла, как рассказать родителям даже о половине того, что произошло с ней за этот семестр. Ей пришлось бы объяснять слишком многое прежде, чем они смогли бы понять хоть что-нибудь. Позже, когда родители ушли спать, Гермиона ещё долго сидела в гостиной одна. Дом постепенно затихал. Сначала наверху скрипнула лестница. Потом хлопнула дверь спальни. Через некоторое время смолк телевизор в соседней комнате. Остались лишь тихое тиканье часов, мерцание огоньков на ёлке и снегопад за окном.  Гермиона подтянула ноги к груди и открыла книгу, которую взяла с собой из Хогвартса -  «Продвинутые принципы защитной магии». Толстый том в тёмно-синем переплёте был посвящён редким защитным чарам, магическим барьерам и теории противодействия тёмным заклинаниям. Обычно Гермиона могла часами изучать подобные тексты, делая пометки на полях и мысленно споря с авторами отдельных глав. Она рассчитывала наконец спокойно прочитать несколько особенно интересных разделов, но сегодня даже самая увлекательная глава о сложных многоуровневых щитах не могла удержать её внимание.  Она тяжело вздохнула и закрыла книгу. Бесполезно. Мысли всё равно возвращались к тому моменту в коридоре, который теперь казался почти нереальным. Иногда ей начинало казаться, что память просто достраивает произошедшее задним числом, придавая случайному эпизоду большее значение, чем стоило бы.  Может быть дело было в алкоголе или в усталости. В чём угодно. Любая рациональная версия выглядела убедительнее той, что требовала признать очевидное, которое плохо укладывалось в её привычную картину мира. Она знала Драко Малфоя семь лет. За это время они успели возненавидеть друг друга, поссориться бесчисленное количество раз, пережить войну и каким-то невероятным образом научиться разговаривать без желания немедленно друг друга убить. Но это… Гермиона закрыла глаза. Это было совсем другое. Проблема была не столько в самом факте произошедшего, сколько в том, что она до сих пор не могла подобрать для этого точное определение. Один поцелуй не должен был менять столько вещей. Не должен был заставлять её вспоминать чужой голос посреди ночи. И уж точно не должен был заставлять её искать человека взглядом за завтраком. По крайней мере, так подсказывал здравый смысл. Она тихо застонала и уронила голову на спинку дивана. Прекрасно. Просто прекрасно. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица школы чародейства и волшебства Хогвартс, героиня войны и человек, способный разобраться практически с любой проблемой, совершенно не понимает, что делать с одним слизеринцем. Хуже всего было то, что поговорить об этом ей было не с кем. Точнее, в целом поговорить было можно. С Джинни, с Гарри.  Наверное, даже с Луной. Но ей не хотелось. Казалось, стоит произнести всё это вслух, и происходящее перестанет быть какой-то абстрактной мыслью,  превращаясь в реальность, с которой уже пришлось бы что-то делать. В любом случае, дело было не только в этом. Она слишком хорошо представляла возможные реакции.  Удивление Джинни. Осторожное молчание Гарри. Вопросы, на которые у неё самой не было ответов. «У вас с Малфоем что-то произошло?» Даже мысленно сформулированный вопрос заставил её поморщиться. Нет. Гермиона раздражённо потёрла лицо ладонями. Она могла часами спорить о сложнейших магических теориях, раскладывать по полочкам чужие мотивы и находить решения там, где остальные видели тупик, но как только дело касалось её самой, вся эта уверенность куда-то исчезала. Она не могла обсудить это с родителями – они всё равно ничего не поймут. Не могла с Гарри и Джинни – тогда это стало бы слишком реальным. И уж точно не могла поговорить с самим Малфоем, от одной мысли о котором внутри всё неприятно сжималось. Нет.  Хватит. Сегодня она всё равно ничего не решит. Ни про Малфоя. Ни про поцелуй. Ни про то странное чувство, которое появлялось каждый раз, когда она позволяла себе слишком долго об этом думать. Гермиона решила оставить эти вопросы до возвращения в Хогвартс. Хотя бы на время. Проблема заключалась лишь в том, что некоторые вещи не исчезают лишь потому, что ты решил выбросить их из головы. Следующим утром дом снова наполнился привычным предрождественским шумом. Гермиона проснулась от запаха свежесваренного кофе и приглушённых голосов, доносившихся снизу. Где-то на кухне работало радио, мать что-то говорила отцу, а тот, судя по всему, в очередной раз пытался доказать, что список покупок можно сократить минимум вдвое. Когда Гермиона спустилась вниз, спор всё ещё продолжался. И по тому, как уверенно звучали голоса родителей, было ясно: никто из них даже и не думал уступать. Гермиона замерла на мгновение на последней ступеньке, прислушиваясь, и почувствовала, как внутри разливается знакомое тёплое чувство.  На столе уже остывал завтрак, рядом громоздились каталоги с праздничными скидками, а мать, вооружившись ручкой, защищала каждый пункт списка так, словно от него зависела судьба Рождества. Отец заметил Гермиону и театрально развёл руками. – Скажи ей, что нормальные люди не закупаются так, будто готовятся пережить конец света. – Не вмешивай ребёнка в семейные конфликты. – Мама, я уже взрослая. – Для меня нет. Гермиона только улыбнулась и потянулась за чашкой. После завтрака мать вспомнила про коробки на чердаке. Выяснилось, что часть украшений так и не достали, а значит, их срочно необходимо проверить. Через полчаса гостиная уже напоминала поле боя. На ковре стояли коробки разных размеров, связки гирлянд и какие-то совершенно загадочные предметы, происхождение которых никто уже не помнил. – Зачем мы вообще всё это храним? – Потому что это память. – Мам, этому снеговику лет тридцать. – И что? Гермиона рассмеялась. В какой-то момент среди украшений неожиданно обнаружился старый фотоальбом, что мгновенно разрушило все планы на продуктивное утро. Следующие сорок минут они провели, сидя прямо на полу и перелистывая страницы. На фотографиях была совершенно другая Гермиона. Маленькая девочка с растрёпанными волосами. Девочка, которая обожала книги ещё до того, как узнала о существовании магии. Девочка, которая могла устроить истерику из-за потерянной закладки и искренне считала, что энциклопедия – лучший подарок на день рождения. – О нет. Гермиона увидела фотографию и закрыла лицо руками. – Уберите это. – Почему? – Ужасная фотография. – Ты была очаровательна! – Я была похожа на одуванчик после взрыва. Отец едва не подавился чаем. – Невероятно точное описание. Следующая оказалась ещё хуже. На ней десятилетняя Гермиона стояла возле огромного снеговика, гордо улыбаясь в камеру. – А это тот самый год. – Какой? – Когда ты решила построить снежную крепость. Гермиона застонала. – Пожалуйста, не надо. – Ты выкопала половину сада! Мать перелистнула ещё несколько страниц. На одной фотографии Гермиона сидела под рождественской ёлкой в пижаме, обложившись книгами так, словно строила из них крепостную стену. – Помнишь это утро? – спросил отец. – Мы подарили тебе кукольный домик. – А ты даже не посмотрела на него, пока не дочитала новую книгу. – Неправда. – Правда, – хором ответили родители. На следующем снимке она стояла на школьной сцене с огромной грамотой в руках и таким серьёзным выражением лица, будто только что получила Нобелевскую премию. – Ты тогда репетировала речь благодарности три дня, – напомнила мать. – И заставила нас слушать её за ужином. – Несколько раз, – добавил отец. Гермиона рассмеялась, качая головой. Страницы шелестели одна за другой. Вот семейная поездка к морю, где она упрямо читала на пляже вместо того, чтобы купаться. Вот Рождество, когда она решила самостоятельно испечь печенье и едва не превратила кухню в зону стихийного бедствия. Каждая фотография тянула за собой историю. Одну вспоминала мать, другую – отец, третью заканчивала сама Гермиона, и вскоре они уже перебивали друг друга, споря о деталях и смеясь над тем, что давно казалось забытым. Было что-то удивительно тёплое в том, чтобы ненадолго вернуться в мир, где самой большой проблемой была снежная крепость в саду. Никто не говорил о войне, о Министерстве, о выборе между правильным и невозможным. Просто семья. Просто Рождество. Просто дом. Лишь спустя какое-то время разговор постепенно перешёл к настоящему. Мать закрыла альбом и сделала глоток чая. – Кстати, как прошёл бал? Она вздохнула. – Было весело. – Правда? – Да. – И ты танцевала? – Немного. – Немного - это сколько? – Мам. – Что? Мне интересно. Отец усмехнулся. – Она допрашивает тебя так же, как пациентов. – Я просто поддерживаю разговор. Мать отставила чашку и посмотрела на Гермиону с тем самым выражением лица, которое обычно означало, что впереди ещё как минимум десяток вопросов. – Что это вообще был за бал? Просто танцы? Или что-то вроде праздничного вечера? – Скорее праздничный вечер. Украсили Большой зал, поставили длинные столы с едой, играла музыка. Сначала все вели себя довольно официально, а потом стало намного веселее. – Наверное, было красиво? – тут же спросила мать. – Ты всегда так подробно описывала школьные праздники. Гермиона мягко улыбнулась. – Очень красиво. Под потолком висели сотни огней, словно звёзды. Были огромные рождественские ели, украшенные серебром и золотом. На окнах появился искусственный снег, а ещё зачарованные гирлянды, которые меняли цвета. В общем, всё выглядело так, будто кто-то решил собрать вместе все рождественские открытки мира. – Вот это уже больше похоже на рассказ, – довольно заметила мать. – А музыка? – поинтересовался отец. – Настоящий оркестр? – Да. Сначала играли медленные танцы, потом что-то более живое. К концу вечера почти все уже просто веселились, и не особенно следили за правилами. – Повезло вам! На нашем выпускном играли четыре студента и магнитофон. – Ричард, это неправда. – Нет, правда. Один из них потерял ноты прямо посреди выступления. – И всё равно было очень мило. – Это потому что ты тогда была влюблена и ничего не замечала. – О боже. Гермиона закатила глаза. – Теперь я начинаю понимать, откуда у меня проблемы с концентрацией. – Это наследственное, – серьёзно ответил отец. – Так и что? Тебе понравилось? – Да. Наверное, даже больше, чем я ожидала. – Почему? – спросила мать. Гермиона задумалась. – Не знаю. Последние годы были… сложными. Иногда забываешь, что можно просто хорошо провести вечер и ни о чём не переживать. – У тебя есть фотографии? – Мам, это не обычная школа. – Это не ответ. – Нет, фотографий нет. Отец фыркнул в чашку. – А кто с тобой был? – В смысле? – Ну, вы же обычно ходите компанией. – Да. Гарри, Джинни, Рон. – Понятно. – И ещё куча людей. – Каких людей? – Мам, в школе учится несколько сотен человек. – Я знаю. Но ты обычно рассказываешь только про пятерых. Гермиона задумалась. Когда-то её рассказы о школе действительно сводились к одним и тем же именам. Теперь всё было немного иначе. – Не знаю. Мы просто стали больше общаться с разными людьми. – После всего, что произошло, наверное, это даже естественно, – задумчиво сказал отец. – Когда проходишь через что-то серьёзное вместе, старые границы начинают стираться. Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением. – Наверное, да. – Значит, круг общения расширился? – уточнила мать уже без прежнего любопытства, скорее пытаясь понять. – Наверное. Многие оказались совсем не такими, какими казались мне раньше. – Есть кто-то, с кем ты особенно сблизилась? Она невольно вспомнила несколько недавних вечеров, разговоры в библиотеке, шумные компании в гостиной Нотта и случайные встречи в коридорах. – Да. Несколько человек. – Это прекрасно, – мягко сказала мать. – Раньше, когда ты рассказывала о школе, создавалось впечатление, что половина учеников тебя раздражает. – Не половина. Отец поднял бровь. – Возможно, чуть больше половины. – Папа. – Что? Я помню все твои рассказы. Гермиона рассмеялась. И всё же они были правы. Почти все истории, которые родители слышали за эти годы, были про старые конфликты, школьные ссоры и неприятности. А теперь… Теперь она сидела и совершенно спокойно рассказывала про людей, которых когда-то считала врагами. – Знаешь, мне кажется, я поняла, что изменилось. Гермиона подняла голову. – Что? Мать некоторое время молчала, словно подбирая слова. – Раньше ты всегда казалась… очень уверенной. Отец негромко хмыкнул. – Самая дипломатичная формулировка, что я слышал. – Ричард. – Молчу. Мать улыбнулась и снова посмотрела на Гермиону. – Нет, правда. Ты всегда точно знала, что думаешь. Что правильно. Что неправильно. Что тебе нравится и что нет. – Разве это плохо? – Нет. Просто сейчас ты другая. Гермиона нахмурилась. – Что ты имеешь в виду? Мать чуть наклонила голову, внимательно разглядывая дочь. – Раньше ты слушала людей в основном для того, чтобы понять, согласна ты с ними или нет, – мягко сказала мать. – А теперь мне кажется, что ты чаще пытаешься понять, почему они думают именно так. Гермиона хотела возразить, но замялась. – Не уверена, что это такое уж большое изменение. – Для тебя – большое, – неожиданно заметил отец. – Ты всегда была человеком ответов. А сейчас стала человеком вопросов. Гермиона фыркнула. – Звучит как цитата из дешёвой книги по саморазвитию. – Возможно, – невозмутимо согласился он. – Но я всё равно прав. Гермиона медленно провела пальцем по краю чашки. Пожалуй, в этом была доля правды. Когда-то ей казалось, что она понимает окружающих намного лучше, чем на самом деле. Война быстро доказала обратное. Через некоторое время разговор окончательно распался на десяток разных тем. Мать отправилась на кухню, отец ушёл искать какую-то коробку с запасными лампочками для гирлянды, а Гермиона, воспользовавшись моментом, поднялась наверх. В комнате было тихо. Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь по сторонам. За время учёбы здесь почти ничего не изменилось. Те же книжные полки, заставленные рядами старых учебников и любимых романов. Тот же письменный стол у окна, за которым она когда-то готовилась к школьным экзаменам. Те же фотографии, приколотые к пробковой доске над столом. Мягкий свет настольной лампы ложился на знакомые поверхности, выхватывая из полумрака корешки книг и аккуратно сложенные стопки тетрадей. В углу всё ещё висел слегка выцветший плакат любимой группы. Когда-то эта комната казалась ей целым миром. Местом, где помещались все её планы, тревоги, мечты и бесконечные списки дел. Теперь она выглядела меньше, чем помнилось. Гермиона подошла к полке возле стола и провела пальцами по старому CD-плееру. После нескольких секунд поисков она вытащила коробку с дисками, выбрала первый попавшийся и нажала кнопку воспроизведения. Комнату заполнила знакомая музыка. Гермиона устроилась на кровати, подтянув ноги к груди. Матрас слегка прогнулся под её весом, а старое покрывало приятно зашуршало под рукой. Она слушала песню вполуха, разглядывая узоры на стекле. Иногда какие-то строчки цепляли внимание чуть сильнее остальных. О том, как люди уходят. О расстоянии. О том, что некоторые мысли продолжают возвращаться, даже когда очень стараешься их прогнать. – Очень своевременно, – пробормотала она себе под нос. Следующая песня началась почти незаметно. Гермиона закрыла глаза. На несколько секунд ей даже удалось расслабиться, раствориться в музыке и тихом потрескивании ветра за окном. Именно поэтому сначала ей показалось, что звук ей просто послышался. Тихий стук. Потом ещё один. Она нахмурилась. Стук повторился, на этот раз громче. Гермиона подняла голову. За окном кто-то был. Точнее, что-то. Крупная серая сова сидела на внешнем подоконнике и смотрела на неё с таким выражением, словно уже начинала терять терпение. – О. Гермиона быстро поднялась и открыла окно. В комнату тут же ворвался холодный воздух вместе с несколькими снежинками. Музыка смешалась со свистом ветра, и по коже мгновенно пробежал холодок. Сова важно переступила на подоконник и вытянула лапку.  К ней было привязано письмо. – Спасибо. Она отвязала конверт. Сова немедленно ухватила печенье со стола и, не проявив ни малейшего уважения к хозяйке дома, вылетела обратно в снегопад. Гермиона улыбнулась и перевела взгляд на письмо. Улыбка исчезла почти сразу. Почерк был ей знаком. Пальцы невольно сжались на конверте чуть крепче. « Грейнджер, мне только что сообщили, что нормальные люди проводят каникулы с семьёй.  Мне также сообщили, что это должно приносить удовольствие, так что источник информации, очевидно, сомнительный. Пока что каникулы состоят из бесконечного количества родственников, слишком большого количества еды и разговоров, в которых меня почему-то постоянно спрашивают о планах на будущее. Если найдёшь способ избежать этого, сообщи. Пэнси уже третий раз за день пытается организовать какой-то рождественский ужин. Забини делает вид, что не получал её писем. Я искренне восхищён его храбростью. Кстати, оказалось, что без Хогвартса неожиданно тихо. Даже Паркинсон не хватает, а это уже тревожный симптом. В любом случае. Надеюсь, Грейнджер, ты не тратишь все каникулы на чтение учебников. Хотя кого я обманываю. Конечно, тратишь. Счастливого Рождества. Т. Нотт P.S. Если увидишь Поттера или Уизли раньше меня, передай, что Забини всё ещё ждёт свои десять галлеонов. Не спрашивай.»  Гермиона перечитала письмо ещё раз. Потом ещё раз. На третьем прочтении она поймала себя на том, что улыбается. – Идиот, – пробормотала она. Совершенно в стиле Нотта. Половина письма ни о чём, четверть – откровенная ерунда, оставшаяся часть подозрительно напоминала попытку сделать вид, что он пишет исключительно от скуки. Она покачала головой и осторожно провела пальцами по сложенному пергаменту. Странно, насколько живо письмо передавало его голос. Пока она читала, ей почти казалось, что Тео сидит где-нибудь рядом и с самым невозмутимым видом отпускает свои замечания, ожидая её возмущений. От этой мысли улыбка стала чуть шире. И всё же между строк проскальзывало что-то ещё. Что-то, что не укладывалось в привычный образ Тео Нотта, который предпочитал прятать серьёзность за шутками и язвительными замечаниями. Гермиона аккуратно сложила письмо обратно. За окном всё ещё шёл снег. Музыка продолжала играть где-то на заднем плане. Она подошла к окну и прислонилась плечом к раме. Где-то далеко, за сотни километров отсюда, были Хогвартс, слизеринские подземелья, библиотека, бесконечные коридоры и люди, о которых она почему-то думала всё чаще. Она усмехнулась. Пожалуй, в этом Нотт был прав. До этого момента Гермиона не осознавала, насколько привыкла к постоянному присутствию других людей. К тому, что в любой момент можно столкнуться с кем-нибудь в коридоре, а потом услышать очередную нелепую историю от Тео. Или спор Пэнси с Забини. Или… Она резко оборвала собственные мысли. Нет. Об этом она думать не собиралась. По крайней мере сегодня. Снизу донёсся голос матери: – Гермиона! Она вздрогнула. – Да? – Ужин готов! – Уже иду! Ужин оказался именно таким, каким и должен быть - шумным, тёплым и слишком сытным. Родители то и дело подкладывали друг другу и Гермионе добавку, несмотря на все протесты. Что-то белое ударилось в оконное стекло кухни так неожиданно, что Гермиона вздрогнула. Разговор за столом на мгновение смолк. – Что это было? – Похоже на птицу, – сказал кто-то из родственников. Гермиона уже поднялась со своего места, и сердце почему-то забилось быстрее. Она подошла к окну и выглянула наружу. На подоконнике сидела небольшая рыжевато-бурая сова. Точнее, не просто сова. На её лапке красовалась знакомая красная ленточка. Гермиона улыбнулась. Уизли. Сова немедленно протянула лапу, к которой была прикреплена толстая пачка пергамента. – О нет, – пробормотала Гермиона. Она ещё даже не открыла письмо, но уже знала автора. Джинни. Сова требовательно щёлкнула клювом. Гермиона дала ей кусочек рождественского печенья, после чего птица немедленно попыталась стащить второе. – Даже не думай. Сова посмотрела на неё с таким видом, будто была глубоко оскорблена подобным недоверием. – Гермиона, всё в порядке? – окликнула мать. – Да. Она посмотрела на письмо, потом на переполненную гостиную, на родственников, и на детей, носившихся между креслами, и неожиданно поняла, что получила идеальный повод исчезнуть. Через несколько минут Гермиона уже сидела в своей комнате, забравшись на кровать с ногами и разворачивая письмо. Пергамент оказался ещё длиннее, чем она ожидала. Хотя, если быть честной, от Джинни не следовало ожидать чего-то другого. Гермиона! С Рождеством! Надеюсь, ты всё ещё жива после семейных праздников. Если нет, просто поставь крестик внизу письма и отправь обратно. Мы поймём. У нас тут настоящий хаос! Мама готовит столько еды, будто собирается кормить не семью, а небольшую армию.   Папа пытался убедить её, что двадцать четыре пирога – это перебор. Теперь у нас двадцать шесть пирогов. Сегодня утром кухня выглядела как поле боя. Повсюду летала мука, на столах остывали пироги, а зачарованные ложки сами размешивали что-то в огромных кастрюлях. Одна миска с тестом внезапно начала петь рождественские песни и не замолкала почти час.  Джордж клянётся, что не имеет к этому никакого отношения. Никто ему не верит. А ещё вчера Живоглот едва не устроил охоту на садовых гномов, которые зачем-то пробрались к нам во двор и попытались утащить блестящие украшения с нижних веток ёлки. Ты бы видела лицо мамы, когда один из них выскочил из-под стола с серебряной мишурой на голове… Гарри последние несколько дней помогает всем подряд. Рон сводит меня с ума. Серьёзно. Если я услышу имя Молли ещё хотя бы один раз, то начну вздрагивать. Ты не представляешь, насколько всё плохо. Вчера за ужином он каким-то образом упомянул её семь раз за десять минут. СЕМЬ. Я считала. Джордж сказал, что если всё продолжится в том же духе, к январю они либо поженятся, либо мама выгонит Рона жить в сарай. Пока ставки примерно пятьдесят на пятьдесят. Кстати. Мама уже несколько раз спрашивала, когда ты приедешь. Так что сообщаю официально: если ты опять появишься за два дня до школы, нас это не устроит. Мы все хотим тебя видеть раньше! Особенно мама. Она уже составила список блюд, которые собирается приготовить специально для тебя. Да, это угроза. Ещё новости: Папа вчера попытался зачаровать рождественские гирлянды так, чтобы они играли музыку. Теперь одна из них периодически поёт гимн Министерства. Никто не знает почему. И никто не знает, как это остановить. Кроме того, я до сих пор думаю о последнем дне в Хогвартсе.. Просто знай, что думаю. Ладно! Мне пора спасать Гарри. Мама снова заставляет его что-то переносить. Напиши, когда приедешь! Иначе я пришлю за тобой Билла. Или Чарли. Или обоих сразу. С любовью, Джинни. P.S. Рон говорит передать привет. P.P.S. Только что спросил, не известно ли тебе что-нибудь о Молли. Я сдаюсь. Гермиона с улыбкой дочитала письмо, и  ещё несколько минут сидела неподвижно, разглядывая знакомый почерк. Потом потянулась за пером. Ответ написать всё-таки стоило. Письмо получилось короче, чем у Джинни, но всё равно заняло почти страницу. Когда Гермиона закончила, она поднялась, собираясь найти сову, но птицы нигде не оказалось. Она проверила лестницу, заглянула в гостиную, и даже вышла в сад. Ничего. – Ну конечно, – пробормотала она. Скорее всего, улетела. Гермиона уже собиралась вернуться обратно к гостям, когда случайно посмотрела на окно своей спальни. Сова спокойно сидела снаружи на карнизе, будто всё это время ждала, а может просто решила, что второе печенье всё-таки стоит того, чтобы задержаться. Гермиона невольно рассмеялась. – Ладно. Ты победила. Гермиона ещё какое-то время стояла у окна, провожая взглядом маленькую рыжеватую точку, пока та окончательно не исчезла за крышами соседних домов, после чего закрыла окно и вернулась к кровати. На покрывале всё ещё лежало письмо Джинни. Гермиона опустилась рядом и машинально пробежалась взглядом по последним строчкам. «Мы все хотим тебя видеть раньше.» Она улыбнулась. Когда-то дом Уизли казался ей местом, куда она приходила в гости. Потом стал местом, где она проводила лето. Потом местом, где её всегда ждали. Теперь же мысль о Норе вызывала почти такое же чувство тепла, как мысль о собственном доме. Снизу донёсся взрыв смеха. Кто-то из родственников рассказывал очередную историю. Гермиона посмотрела на дверь комнаты. Потом на письмо. Потом снова на дверь. Она покачала головой и поднялась. Пожалуй, Джинни была права – нет никакого смысла приезжать в Нору за два дня до школы. Иногда Гермионе казалось, что она живёт сразу в двух мирах, и с каждым годом становилось всё очевиднее, что только в одном из них ей больше не приходилось выбирать, какую часть себя показать окружающим.  Пожалуй, именно туда ей хотелось вернуться сейчас больше всего.