Пролог

Эйгон Таргариен, третий этого имени, перебрался в небольшой городок на юге штата Джорджии, как только ему исполнилось восемнадцать. И несмотря на то, что ему в наследство перешел дом в Северной Каролине, дом, в котором он родился и провел свое детство, возвращаться туда он отказался, вместо этого отправившись в неизведанный край из пастбищ и холмов, покрытых хвойными лесами. Первые десять лет жизни этого юноши были счастливыми - вырос он в любящей семье, у отца и матери, под присмотром старших братьев, что весело гоготали, бегая по лужайке на заднем дворе, догоняя друг друга, пока он смотрел на них круглыми глазенками, перебирая пухлыми пальцами деревянные фигурки динозавров. Став старше, он думал, были ли такими же пальцы его младшего брата - Визериса, которыми тот тянулся к его микеланджеловским наброском из своей колыбели. Сцепив руки, лежа на соседних кроватях, они позже слушали тонкий материнский стон, оплакивающей сначала одного из братьев, затем второго, а после и третьего - их, одним за другим, убил полиомиелит. -Кто этот Полиомиелит? - спрашивал Визерис, - Когда он это сделал? -Это не «кто», а «что», болезнь, - отвечал брату их отец, - Такое случается, вспышки заразных заболеваний случаются с ужасающей постоянностью, и эти вспышки нередко косят целые семьи, - Деймон Таргариен говорил о смерти так просто, так спокойно, может быть поэтому меньше, чем через полгода, он погиб и сам. Смерть не любит тех, кто разглагольствует о ней так вот запросто, она любит, когда ее боятся. Но самое большое потрясение постигло Эйгона Таргариена в хрупкие десять, когда на его глазах застрелили его мать. Ее младший брат. Из-за наследства. Которое в итоге тот так и не получил, умер раньше - спился. С Визерисом их тотчас разлучили, развезли по разным приютам, и, как он узнал позже, младшего брата взяла к себе семья, которая сразу же увезла его заграницу, кажется, в Гонконг, пока его самого же, словно мячик для тенниса, стали перебрасывать, отбивая туда и обратно: приют - приемная семья, а затем снова по той же схеме. В третий раз он вернулся в приют уже в шестнадцать после того, как мистер Рован - его второй опекун после мистера Пика - умер, и остался там уже до совершеннолетия, чтобы в восемнадцать, выйдя из под опеки государства, осесть в Джорджии. Не то, чтобы у него был большой выбор, он не знал, куда ему пойти работать, в колледж он не ходил, делать ничего особо не умел, возвращаться же в дом, связанный с таким количеством болезненных для него событий, ему не хотелось, потому что он знал, стоит ему туда вернуться, он подпишет себе приговор, и тоже выбьет себе мозги, как вышибли его матери однажды. Прикрывая глаза, он до сих пор видит ту уродливую жижу на обоях в цветочек в гостиной и красное месиво вполовину материного лица. Узнав же о том, что он является единственным наследником участка земли в несколько акров в Джорджии, решение пришло само собой - фермерство. И хотя по приезде он ожидал увидеть старый полузаброшенный коттедж из фанеры, стоящий посреди загаженного участка, встретила его словно с картинки учебника белая колониальная громада, возвышающаяся среди зарослей сорго и овсяницы. Внутри он долго бродил между призраков мебели, накрытой белыми чехлами, смотрел, как танцуют в оранжевом свете, проникающем сквозь щели в ставнях, пылинки, когда он снимал одно полотнище за другим, под которыми скрывались кресла, софы, и узкие столики на резных ножках. Открыв кран в ванной, он полюбовался на то, как тот, пожевав, выплюнул на белое фаянсовое покрытие ржавчину, а затем, погудев немного, словно в жалобе, что его заставляют спустя такое большое количество времени работать, смилостивившись, уже выпустил чистую. Набрав воду в найденные в подвале алюминиевые ведра, Эйгон приступил к уборке - чему его в приюте научили, так это убираться. И он убирал, не щадя кожи рук, которая краснела и трескалась от агрессивного воздействия горячей воды и холодной, в которой он стирал скатерти и занавески, что после парусами надувались на бельевой веревке за домом. Он вымыл фарфоровые тарелки, аккуратно расставил их позже в буфете из орехового дерева, вытер от пыли окна и зеркала, натер полы и застелил себе диван в узком кабинете на первом этаже. Разобрал вещи сначала на чердаке, а потом и в подвале, привел в порядок все ванные комнаты, а после переключился на приусадебный участок. Первым делом он скосил высокую траву, вырвал с корнями амброзии и другие, уже неизвестные ему, сорняки. Колючки то и дело цеплялись за его одежду, и он снимал их с себя снова и снова, пока ему это не надоело, и он не смирился, позволяя им карабкаться по ткани его единственных, не парадных, брюк. Днем он бродил вокруг этого колониального дома, глядя на потрескавшуюся краску на фасаде, пустые глазницы окон сарая, отвалившиеся ставни в конюшнях, и красил, менял стекла, прибивал и чинил. Он смотрел на этот богатый дом, жемчужину нового Света, прятавшийся в раковине дикой земли, и чувствовал его одиночество так же остро, словно свое собственное. По вечерам он гулял по комнатам второго этажа, рассматривая пожелтевшие фотографии в рамках на комоде в хозяйской спальне, перебирал сиротливо оставленные в шкатулке девчачьи безделушки, одежду в платяном шкафу, глядел на нарисованные кем-то из его потомков картины, сложенные штабелями, словно ненужный хлам, оставленную на ночном столике библию, скрывавшую единственно чистый прямоугольник среди пустыни из пыли, чужие пластинки, книги, куклы. Глядя на все эти вещи, он представлял себе, кто жил в этих комнатах раньше. Представлял, как на двух стоявших почти вплотную друг к другу кроватях однажды лежали, сцепив руки, братья, перешептываясь о чем-то своем. Видел, как, сидя за маленьким столиком, разыгрывают шахматную партию брат с сестрой, споря о том, кто выиграет в этот раз. Слышал смех девочек, выбирающих, что надеть на вечер танцев. Придумывал сценарии, которых, возможно, никогда и не было, после чего спускался в свою спаленку внизу, где долго смотрел в потолок, силясь уснуть. А утром вновь принимался за работу. Он выложил дорожку, прибрал у крыльца клумбы. Оглядел уходящие вдаль на десятки метров плодовые деревья - абрикосовые и персиковые, что низко клонились под грузом своих плодов даже спустя столько времени, что за ними никто не ухаживал. Сорвав охровый с рыжиной персик, он вгрызся зубами в фруктовую плоть, чувствуя как во рту разливается сладость, а после долго держал его в своей руке, представляя, что это его собственное сердце - под давлением ворсистая кожа лопается, оставляя на руке липкую массу сочной мякоти. Позже он спилит плохие деревья, неподалеку посадит вишни и сливы, за ними пустит струиться водопадом по решеткам виноградные лозы и жимолость, высадит цветы - ирисы крокусы и рододендроны. В городке не сразу заметили, что участок снова стал жилым. Дом на холме, как его называли, находился далеко не столько даже от городка, сколько даже других ферм и угодий, стоял уединённо, и, как Эйгон позже выяснил, в нем долгое время никто не жил. И не зря - дом пользовался дурной славой. Семейство Таргариен было не самым древним в округе, зато с претензией на аристократизм. Проведя небольшое исследование, он выяснил, что участок этот приобрел его далекий предок - мелкий английский лорд, решивший покорить колониальную Америку. По забавному стечению обстоятельств носил он точно такое же имя - Эйгон Таргариен. Перебрался тот с двумя своими сестрами сюда в середине прошлого века, и на холме, который и получил название «эйгонов», построил для них скромный одноэтажный домик. Исповедовали они, однако, англиканство, что стало проблемой. К раскольникам что тогда, что сейчас отношение было одно - их избегали, пускали жуткие слухи. Вот и про Таргариенов поговаривали, что эйгоновы сестры были и его любовницами. Как говорят, Эйгон специально решил построить свой дом на отшибе, как можно дальше от города, чтобы предаваться там распутству, как добавляли злые языки. Не в последнюю очередь слухи эти подкрепляли характерные для Таргариенов наследственные черты - местных пугали их белые, как у скандинавов, волосы, орлиные носы да светло голубые глаза. На юге Америки их фамильные признаки казались особенно жуткими, учитывая, насколько они отличались ото всех вокруг. Два эйгоновых племянника были как две капли воды похожи на своего дядю, и это только больше подкрепляло всех в уверенности, что те были на самом деле его сыновьями. Так и пошло, что, согласно местным, уникальной для этих мест внешностью и наследственным безумием, которым могли похвастать Таргариены, они были обязаны кровосмесительным союзам. Старший из «сыновей» - Эйнис - позже уехал, стремясь выбраться из одиночества враждебного городка, младший же - Мейгор - остался. Он и был тем, кто решил выстроить огромный дом с круглым оконцем во фронтоне, высоким крыльцом и длинной террасой, обрамленной колонами, по всему периметру дома. Однако помимо строительства дома ничем хорошим больше похвастаться не мог, в устах народа он стал местной Синей Бородой. К нему же относится фраза про «наследственное безумие», ему приписывали не только вполне себе привычные грехи - прелюбодеяние, гнев, гордыню, но и что похуже - занятия колдовством и даже одержимость. Про род Таргариенов, как узнал Эйгон, часто говорили, что он проклят. И если так, то проклят их дом был не в последнюю очередь заслугами Мейгора Таргариена и его колдовских злодеяний. Правда или нет, но всех жильцов дома постигала судьба незавидная. После смерти Мейгора, здесь жил его племянник со своим семейством. Племянник этот, в отличие от своего дяди, был праведным католиком, вот только ему это не помогло, и дети Джейхериса Таргариена, а он был отцом многочисленного потомства, один за другим при разных обстоятельствах умирали. Сначала от тифа скончался самый первый ребенок - семилетняя дочка. Но детская смертность была явлением не таким уж редким, как и смерть на войне, которая забирает второго и третьего сыновей. Зато потом в родах умирает еще одна дочка, следующая от болезни, а за ней и остальные, до тех пор, пока и самая младшая не кончает с собой, утопившись в Саванне. И вот спустя почти пятьдесят лет после тех событий, когда про Таргариенов почти уже и не вспоминали, в проклятом доме появляется новый жилец - такой же проклятый. По крайней мере Эйгон думал о себе исключительно так. Выходило, что они с домом более чем друг другу подходили - были созданы друг для друга. Когда в городке заметили его присуствие, отнеслись с опаской. Эйгон же внимания к себе старался не привлекать, работал себе на участке, благоустраивая его, с фермы почти не уезжал, только если нужно было пополнить запасы продовольствия, что он старался делать как можно реже, стремясь питаться тем, что давала его собственная земля. В последний раз, глянув на свои брюки, ставшие негодными, он решил зайти еще и в ателье, чтобы заказать себе новую пару, а по возможности взять, что было. Колокольчик над дверью звенькнул, анонсируя его приход. -Добрый день, - приветствовала его хорошенькая блондинка с мерной лентой на шее, отвлекаясь от манекена у витрины. -Добрый, - выдавил он, отводя поскорее взгляд, чтобы не пялиться - девушка была настоящей красавицей. -Чем я могу Вам помочь? - спросила она, откидывая вьющуюся белую прядь, выбившуюся из высокой прически. -Кхм, мне бы пару брюк, - ответил он, смущаясь, зная, что выглядит ужасно неопрятно, - Самых простых, для работы. Я фермер, - зачем-то заметил он. -Тогда мне нужно снять мерки, - с готовностью ответила она, потянув за конец желтой ленты на своей шее. -Нет ли у Вас готовых? - попробовал он. По телу пробежался разряд дрожи при одной мысли, что она будет касаться его. -Может и есть, но вы очень стройны, - он знал, что она пыталась быть вежливой, учитывая, что ему бы подошло больше «тощ». Девушка указала ему на невысокий постамент у трюмо в самом углу помещения, приглашая занять место. И пока она снимала мерки, вела неспешную беседу, будто специально стараясь отвлечь его, хотя и не знала, насколько он нервничает: -Вы давно у нас? - спрашивала она, - Я раньше Вас не замечала у нас в городе. -Ничего удивительного, - пряча взгляд, отвечал он, - Я не тот, кто приковывает к себе взгляды. -Еще как удивительно! - отозвалась на это с жаром она, - Вас я бы обязательно заметила, - добавила тише, а после неожиданно зарделась. Для нее это было нехарактерно, как он узнает позже. Она воплощала в себе уверенность, неприсущую жительницам маленького городка, которых учили скромности. Она же все взяла в свои руки, и уже спустя три месяца после их знакомства Дейенера Веларион стала женой Эйгона Таргариена. Она была полной его противоположностью, яркой и громкой, смех ее конфетти рассыпался по комнате, так что каждый оборачивался на нее, зачарованный. Стоило ей войти в комнату, как мрак словно бы волшебству уступал место свету, мрак, что окружал его всю его жизнь, следуя за ним тенью. Стоило бы предположить, что они потому и сошлись, что идеально дополняли друг друга. Вот только ему, в отличие от нее, совсем нечего было ей предложить, кроме громадного полупустого дома, который она могла бы украсить по своему вкусу. Он знал, что она не была создана для такой жизни. Вчерашняя выпускница школы - она умела все, чего ожидали от молодой девушки ее возраста - вышивка, шитье на машинке, изысканная кулинария, садоводство. Вышколенная претенциозной матерью в детстве, чтобы удачно выйти замуж, завести прислугу и устраивать званые ужины с изысканными блюдами и дорогими скатертями, и ничего из того, что умела, в итоге не делать, кроме разве что вышивки. И хотя этот колониальный гигант, проклятый домище, может и был создан для того, чтобы устраивать там те самые великолепные званые ужины с дорогими скатертями, он не мог дать ей даже этого, потому что ему не нравилось видеть дома чужих людей, они его пугали, на праздниках он предпочитал прятаться по углам, поддержать разговора не мог, даже внешне изображать жизнерадостность, улыбаться в ответ, было для него слишком сложно. Но Дейенеру, казалось, это совсем не смутило, она оставила работу, подруг и социальную жизнь позади. Но даже безо всяких праздников и гостей она каким-то образом изменила атмосферу в доме. Она ставила пластинку с джазом, раскрывала окна, и начинала возиться на кухне, колдуя над тестом и дарами, что он молча приносил ей каждое утро, и каждый вечер после ужина она изящно помещала в центр стола дымящийся ароматный банановый хлеб, лимонный пирог, ягодный тарт. Утром она успевала заняться хозяйством, пританцовывая, подметала полы, заворачивалась в кружевную занавеску, что собиралась постирать, говоря, что из нее бы получилось замечательное платье, а после действительно сидела за швейной машинкой, что принесла в самый первый день с собой. Она даже находила время помогать ему собирать урожай - шершавые персики и абрикосы, лиловые сливы, вишни в плетенных лукошках, от которых пальцы становились красными, словно он вымазался в крови. За его закрытыми веками снова и снова в бесконечном калейдоскопе кровавая жижа на обоях и полу. -Эй, - теплые ладони на его щеках, - Посмотри на меня, - просила она. И когда он в страхе открывал глаза, то видел напротив ее лицо, - Все в порядке, - шептала она, а после прижималась своим лбом к его, а ее светлые пряди щекотали его кожу. Он знал, что ее не заслуживал. Потому пытался сделать для нее хоть что-то. Дейенера была готова отказаться от своей привычной жизни, сменив лоск коктейльных вечеринок и званых ужинов по пятницам на затворнический образ жизни на ферме, но от посещения церкви отказаться не могла, и он пошел на компромис. Это было небольшой ценой, ведь к этому он тоже был приучен в приюте. И хотя и не горел желанием возвращаться в лоно церкви по собственной инициативе, учитывая, что успел в ней разочароваться, стал посещать службы вместе с супругой. Но это оказалось не так уж плохо. «В жизни должно было быть хоть какое-то постоянство», как говорил ему мистер Рован, прежде чем умереть, оставив его, и Эйгон за неимением другого решил сделать рутиной церковную службу. Со временем он стал находить в этом некое успокоение. Может быть, ему это даже было нужно, иначе он бы непременно приложился к бутылке или к чему похуже. Присутствие на службах сработало практически магическим образом, совсем скоро его стали приветствовать на улицах, улыбались ему в лавках, когда он заезжал за продуктами, и даже стали покупать его урожай. Став вести ту жизнь, которую от него ожидали, Эйгон Таргариен, третий этого имени, стал первым, кто вернул в итоге этой семье доброе имя, добившись, чтобы его признали своим. C Дейенерой они совсем скоро завели сначала одного ребенка, затем второго, после третьего, а следом и четвертого с пятым. И дом этот, долгое время стоявший призраком, с призраком, жившим в нем, наконец, наполнился жизнью. Комнаты с придуманными им жильцами прошлого теперь имели хозяев живых, в платяных шкафах висели новые платья, на стенах плакаты заместо старых картин, новая библия на прикроватном столике, новые куклы. Рождение каждого их ребенка, которая его супруга встречала радостью, Эйгон встречал тревогой. Для него рождение значило неизменно одно - это значило, что существо рано или поздно встретит свою смерть. И он боялся, боялся, что его дети умрут, в колыбели, от болезней, как его братья, или что с ними что-то случится по дороге в школу. Эта паранойя не давала ему жизни. Дошло до того, что когда Дейрону пришло время идти в школу, Эйгон не хотел отпускать его. Дейенера в итоге его уговорила, но Эйгон все равно каждое утро долго смотрел вслед удаляющемуся вдаль желтому автобусу, боясь, что то был последний раз, когда он видел своего сына. Страх этот не становился тоньше со временем, с каждым новым ребенком он только креп. Постоянное беспокойство расшатывало и без того слабые нервы, поэтому недолог был тот день, когда он заболел. Сначала он отощал сильнее прежнего (хоть на своей жизни Эйгон Таргариен никогда не мог похвастаться крепким телосложением) так, что Дейенере даже пришлось ушивать почти всю его одежду, а после присоединился еще и кашель. В больницу он не ходил долго, надеялся на самоисцеление, но оно не пришло: -Туберкулез, - неутешительным диагнозом отозвался доктор, откладывая стетоскоп. Ему говорили больше гулять - «чистить» легкие, и он бродил и бродил под склонившимися в рыданиях ивами, испещряя рыжие глиняные дороги следами своих ботинок, дышал этим влажным воздухом, чувствуя иногда, что почти задыхается. Но теплый южный воздух стал для его «простуды» слабым утешением. Дейенера считала, что им стоило уехать, куда-нибудь поближе к океану, но он отказался. С этим местом он успел срастись, словно дом уже стал его продолжением. И ему казалось, что как только он покинет этот дом, так и умрет. И потому он, невзирая на предписания врача, поднимался каждое утро на рассвете и начинал копаться в своем саду, прерываясь только за тем, чтобы позавтракать с семьей, а после привычно долго глядеть в след желтому автобусу, и снова погружаться в работу. Его супруга, никогда ранее даже не заикавшаяся о прислуге, все уговаривала его нанять помощников на ферму, но и здесь он не уступил - не хотел видеть в доме никого чужого. На помощь тогда пришли сыновья. И пока девочки играли с малышкой Элейной, помогая матери, он звал мальчишек и учил их всему тому, что успел узнать сам, о том, например, что подкармливать вишни лучше всего золой, или том, что прежде, чем спуститься в подвал, обязательно нужно подложить что-то под дверь, чтобы она не захлопнулась, или том, что кран на втором этаже не надо оборачивать до конца, иначе он будет капать. Он любил своих детей, но он чувствовал, что они были в первую очередь детьми Дейенеры, и только потом его. Глядя на них, сидящих на кухне под тусклым светом люстры, он чувствовал, что он здесь им больше не нужен. И тогда он собрал их одним теплым вечером в гостиной и рассказал о той жизни, что имел когда-то давно, попросил сыновей заботиться о сестренках, дочерей приглядывать за братьями, и тех и других помогать матери. Вот только в приготовлениях к тому, чтобы, наконец, уйти, в предвкушении собственной кончины, не успел заметить непривычно затихшей Дейенеры, которая в итоге оставила его прежде - смерть и здесь сыграла с ним злую шутку, поступив по-своему и забрав с собой не того, кто почти ждал этого момента, а того, кто и удержал его в этой жизни однажды. Потеря супруги его подкосила, и болезнь ленивая почти, затяжная, откликнулась с новой силой, а депрессия пожрала его, оставив только кости, что несли это бренное тело. Дни отмечались только по тому, как к нему заходили дети: Дейна пела ему, Рейна приносила бульон, Бейлор подолгу сидел рядом, читая молитвы над ним, совсем как он когда-то сидел у смертного одра мистера Рована, держа того за руку, а Дейрон же в это время взял на себя большую часть дел на ферме. Бейлор помогал ему по мере сил, Дейна с Рейной занялись домашним хозяйством, и все это они умудрялись делать, продолжая ходить каждый день в школу, посещая по воскресеньям службы и не подавая виду, что все это время исполняют роль взрослых, пока он терпеливо дожидался того, чтобы болезнь, наконец, раскрошила его в своих объятиях, и смерть спустилась к нему сама, без того, чтобы он спускался в подвал, где лежит оно - черное, поблескивающее металическим дулом. Стоит только выйти из этой комнаты, повернуть в коридоре и пройти один пролет, и все закончится. И когда в очередной раз солнечный луч нового дня лизнул его щеку, он поднялся со своего узкого дивана, откинув флисовое одеяло, в твердом решении сделать это. Он знал точное количество шагов и ступенек, потому что много раз проходил этот путь, но не доходил лишь пару шагов, подолгу держался за ручку двери, борясь с тем, чтобы не повернуть ее. Но в этот раз пламя в груди его горело с невероятной силой, и он знал, что готов. Но когда вышел, то наткнулся на лежащих на полу кукол. В растерянности подняв взгляд, он увидел плюшевых животных, кубики, восковые мелки, брошенные без дела, потому что все внимание их маленькой хозяйки было приковано к горе пуговиц, рассыпных на полу в гостиной. Банка кофе, в которой Дейенера их хранила, валялась забытая рядом, Эйгон даже сейчас помнил, какой раскатистый звон она издавала, стоило ее потрясти. Элейна не обращала и на него никакого внимания, перебирала пуговицы, собирая их в небольшие группы, сортируя по цвету и форме. Наблюдая за монотонной работой дочери, он и сам не заметил, как мысль, почти чесавшаяся под коркой мозга еще некоторое время назад, притаилась, ускользнув в тень. Даже когда он подошел к дочери ближе, она от своего занятия не отвлеклась, как ничего не сказала, когда он присоединился к ней, став откладывать в сторону фиолетовые кружочки. За этим он и не заметил, как мимо пронеслись часы, и рядом с ними выросли ровные кучки расфасованных пуговиц. Взглянув на часы, он увидел, что время близилось к обеду, и это заставило его задуматься над тем, что малышку стоило бы, вероятно, покормить, но эта система уже давно работала и без него, поэтому он лишь безучастно следит за тем, как дочка все также молча проходит к кофейному столику, где ее уже дожидался завернутый в бумагу сэндвич. Взяв его в руки, она идет к самому краю дивана, садясь у окна, разворачивает коричневую бумагу, а после едва ли не носом, уткнувшись в белую вуаль тюли, начинает медленно жевать. -Хочешь выйти? - у него выходит сипло, почти со свистом, и как-то даже непривычно - он почти и сам забыл, как звучит его собственный голос. Дочь поднимает на него голову, словно бы тоже удивленная тем, что он умеет говорить, а после медленно один раз кивает. Она поднимается с дивана, отвечая на его призыв, и уже было хочет отложить сэндвич в сторону, но он ее останавливает. -Бутерброд возьми с собой, - голос звучит на этот раз тверже, словно медленно обретает форму. Ручка двери аккуратно поворачивается, и это не та ручка, которую он планировал отворить сегодня. Из-за приоткрытой двери в комнату хлынули звуки улицы и теплый солнечный свет, так что ему приходится прищуриться, спасая непривычные к такой яркости глаза. Элейна стоит рядом, застыв в нерешительности, и он берет ее крошечную ручку в свою, подбадривая не то ее, не то себя, а после вместе с ней делает первый шаг в этот почти позабытый мир снаружи. Далеко они не уходят - она с непривычки, он от бессилия - садятся на прямо на ступеньки. Эйгон, сделав глубокий вдох, и едва не закашлявшись, осматривается, а после оборачивается к дочери, все еще замершей, кивает ей на почти позабытый сэндвич. -Попробуй, - призывает ее. Элейна смотрит на бутерброд в своих руках как-то растеряно теперь, долго буравит взглядом, словно раздумывает, а после обращает взгляд на него и протягивает тот ему. В тот момент этот нехитрый бутерброд кажется Эйгону самым вкусным на свете. -Ну, как? - прожевав, спрашивает он у дочери, - Вкусно? - взгляд ее несколько меняется, на мгновение мелькает удивление, словно она сама не верит, - Не как дома, да? - уточняет он, и она снова кивает, - Все дело в атмосфере, - объясняет тогда, - На природе все становится вкусным, даже самая черствая корочка хлеба. Это магия воздуха, наверное, - вот если бы она смогла бы сделать и нашу жизнь по волшебству слаще, думает он следом. Пообедав и словно бы набравшись сил, он повел ее на экскурсию по своему саду, который так предательски забросил, но который все еще отзывался цветением, там он стал показывать ей свои цветы, следил за тем, как дочка аккуратно наклонялась к бутонам, пытаясь почувствовать исходящий от них аромат. Указывал на один куст за другим, называя их по именам, словно припоминая старых друзей. После они прогулялись в курятник, где он показывал ей домашних тварей словно экзотических птиц, коза в своем загончике весело проблеяла им «добро пожаловать снова». Так и повелось с тех пор, пока старшие дети каждый день уходили от него, только присуствие маленькой Элейны и сдерживало его от того, чтобы не спуститься в подвал и не нарисовать на серых стенах кровавый рисунок. С ней они, как только братья и сестры расходились, начинали свой маленький ритуал - кормили животных, собирали яйца, ухаживали за растениями, а после до самого возвращения старших гуляли по полям или по лесу, где он рассказывал ей то, что сам успел выучить за свою жизнь: -Вот эти ягоды можно есть, - говорил он, показывая красные бусины на ладони, и они лакомились кисло-сладкой костяникой. Бросая тревожный взгляд на волчью ягоду, говорил ей быть осторожной, собирал для нее полевые цветы, из которых позже они сплетали цветочные короны для нее и ее сестер, учил разбираться в грибах, после чего они набирали целую корзинку опят, из которых готовили ленивый ужин, чтобы дать Дейне с Рейной передышку. Эйгон довольно быстро понял, что Элейну не интересовали разноцветные кубики и куклы, и она находила более занимательными любые другие окружающие предметы - книги, мелочевку в ящиках, до которых могла дотянуться, вид из окна. Поэтому когда погода не ладилась, они садились с ним в его кабинете прямо на пол, и он доставал ей свои почти успевшие стать забытыми книги, которыми зачитывался в молодости. Они вместе листали хрустящие страницы, рассматривая картинки, на которых были изображены разнообразные растения. И каково было удивление Эйгона, когда совсем скоро Элейна, когда они бродили с ней по округе, стала воспроизводить названия этих растений сначала на английском, а потом и латыни. Со временем он даже вернулся к работе в саду, делал работу самую простую, но все же делал. С Элейной они поливали цветы, сажали новые. Время шло, сменяли друг друга сезоны, пока вновь не пришла весна и не расцвели черешни, и вишни, и сливы. Прошел один год, другой, а болезнь не побеждала, смерть так и не желала показывать ему своего лица. -Я устал, - пожаловался он Элейне, когда они поднимались вверх по холму, чтобы немного посидеть на солнышке. Сорго щекотало запястья, а подошвы ботинок скользили по сухой траве и рыхлой каменистой почве. -Осталось совсем немного, - ответила она ему, естественно списав его жалобу на усталость физическую, - Потерпи немного, - попросила мягко, - Ради меня. И Эйгон терпел, втыкая свою палку покрепче в землю и отталкиваясь, послушно следуя за своим проводником. Когда они оказались на вершине, и он обвалился на землю, позволяя мягким костям отдохнуть. Подняв глаза, он увидел раскинувшиеся перед ними бесконечные просторы земли. Городок, словно игрушечный, распростерся перед ними со своими блестящими крышами и заплатками фермерских угодий. -Сверху все выглядит красивее, скажи? - тянет рядом с ним Элли, обнявшая себя за колени руками. -Точно, - кивает он, вдыхая запас свежести своими мертвыми легкими. Затем наступило очередное раскаленное лето, сам воздух будто подёргивался тяжелой, чуть поблескивающей завесой. Иссушенная земля, словно его кожа, шла трещинами и морщинами, умерщвленная, думал он, она не могла породить жизнь. Персики уже проданы, а вишни же в этом году уродилось совсем мало, как и сливы, и вся надежда остается только на урожай винограда. За знойным июнем плетется влажный июль, за ним такой же тоскливый удушающий август. После полудня все так же жарко, но он почти не чувствует этого, потому что сильно потеет. Рядом на столике остывает стакан лимонада, который заботливо налила ему Дейна, и к которому он так и не притронулся. Он сидит на одном из плетенных кресел на террасе, глядя за тем, как его дети собирают черные гроздья винограда. Это первое лето, когда он не участвует в сборе сам. Они смеются о чем-то, он не слышит о чем, но даже издалека видит улыбки на их лицах, смотрит на загорелые руки и покрытые соком пальцы, которыми они грозят измазать друг друга, и Эйгон знает, что к концу дня их светлые платья будут сплошь в пурпурных пятнах как от ветрянки, и которые они не смогут отстирать, как не постараются. Ему хочется закрыть глаза, прикорнуть, но он изо всех сил старается держать их открытыми и улыбаться детям, когда они обращают в его сторону взгляды, бросая что-то вроде «Пап, смотри!». В воздухе лениво кружат мухи, даже они неспособны переносить эту жару. Голову тяжело держать на весу и хочется прислонить ее к чему-нибудь, дав отдохнуть ослабшей шее, глаза щиплет от льющегося со лба пота, но промокнуть их рукавом кажется почти непосильной задачей - руки ощущаются настолько тяжелыми, что кажется весят пару пудов. Он почти засыпает, когда слышит скрип ступенек. Подняв взгляд, видит старшего сына, который, улыбаясь, утирает предплечьем пот со лба, а после кивает на стакан лимонада, уже давно остывшего, как бы спрашивая, может ли он выпить его. Эйгон только моргает, давая молчаливое разрешение. Он слишком уставший, даже чтобы говорить - выпустить из себя звук, заставить будто заржавевшие голосовые связки работать, невероятно сложно. Мальчишка падает в кресло по соседству и берет стакан в руки, отпивая сразу половину - кадык под кожей, покрытой крошечными бисеринками пота, быстро движется. Потом он точно также окидывает сад из высаженных Эйгоном здесь четырнадцать лет назад деревьев и кустарников. Им ровно столько же, сколько и Дейрону сейчас. Эйгон посадил эти поля своими руками, пока его жена носила под сердцем их сына. -Виноград уродился крупный и сладкий, - говорит Дейрон, повернув к нему голову, - Но не приторно сладкий, а с кислинкой, как надо, так что ты не переживай. Из горла Эйгона вырывается хриплый, словно из поломанного старого патефона, звук, который после некоторого усилия превращается в слова: -Ты хорошо справился со всем, сын, - хилая шея слушается, позволяя ему покивать, - Спасибо, - добавляет, ведь если бы не Дейрон, Эйгон не знает, что бы стало с урожаем. Следом он делает над собой усилие и поднимает свою такую тяжелую руку, чтобы положить ее поверх чужой, и кивает с благодарностью. -Да ладно тебе, - отмахивается сын, показывая ряд ровных зубов - улыбка его материна, красивая, - Это же ты меня всему научил, так что это и твоя заслуга! Сердце Эйгона отзывается тупой болью - это и гордость, это и благодарность. Они сидят в тишине какое-то время, смотря на труды его жизни - легкий шум их листвы, громкий их смеха, пока сын не поднимается, чтобы уйти. Однако у самых ступенек тот вдруг оборачивается, зовя: -Пап! -М? - Эйгон медленно поворачивает голову в сторону сына, смотря на его подсвеченный солнечным светом силуэт. -Все будет в порядке, я о них позабочусь, - говорит вдруг тот, голос твёрдый. Он смотрит на сына слишком долго, так что глаза начинают слезиться, Дейрон глаза тоже не отводит, взгляд серьезен. Перед ним теперь уже не мальчик, а мужчина. Эйгон кивает. Этой же ночью он впервые спит спокойно.