Милый дом

Молли выдвинула ящик тумбочки и посмотрела на пару пачек лезвий, задвинула назад. Села на кровать. Это был ее первый день дома после реанимации и псих отделения больницы. Лезвия легонько звякнули, когда ящик задвинулся до щелчка. Этот звук - как последняя нота в недоигранной мелодии. Молли откинулась на подушку. На потолке всё та же трещина, похожая на карту неизведанной реки. Она знала каждую её развилку. За месяц в палате без острых предметов и шнурков трещина никуда не делась. А она почему-то надеялась. Молли закурила сигарету. В комнате пахло пылью и табаком. Родители в командировке. Снова. На холодильнике - зелёный стикер маминым почерком: «Молли, покушай. Творог в верхнем отсеке. Гречка в шкафчике. Мы тебя любим. Целую». Она зажмурилась. Эта фраза - «мы тебя любим» - теперь звучала как приговор. Слишком поздно. Слишком правильно. Слишком... по инструкции. Молли встала. Пол под ногами показался ватным. В больнице она привыкала заново ходить по линолеуму с серыми разводами - там пол хотя бы не врал. Домашний паркет скрипел предательски: то «я здесь», то «я рядом», то «никуда ты от меня не денешься». Она подошла к окну. Двор-колодец. Чужие бельевые верёвки. Женщина вытряхивает ковёр на третьем этаже. Пыль летит вниз, на чью-то коляску. Обычная жизнь. Та, в которой Молли теперь иностранка без визы. На подоконнике лежал телефон. Тридцать семь пропущенных. Четыре от классной. Три от школьного психолога. Два от «мама» (вчера и позавчера). Остальные - одноклассники. Любопытные. Как зеваки у ограждения. Она взяла телефон. Не звонить. Просто подержать. Тяжёлый стеклянный прямоугольник, в котором заперты все её прошлые жизни. Инстаграм с улыбками на бывших друзей. Чат, где они смеялись над учителем английского. И тот последний диалог с Эндрю, который заканчивался словами «ты драматизируешь». Молли опустила руку. - Ну вот я и дома, - сказала она пустой комнате. Голос - чужой, севший, как будто его месяц откачивали насосом. Она снова посмотрела на тумбочку. Нет. Не сегодня. Сегодня она просто сядет на пол, обнимет колени и будет слушать, как за окном чужая жизнь идёт своим чередом. Может быть, завтра она решит. Или послезавтра. Или никогда. Или прямо сейчас пойти сварить гречку, как велел больничный психолог: «Маленькие ритуалы возвращают контроль». Чёрт с ним. Гречка. Молли тяжело поднялась и побрела на кухню, оставляя босые следы на тёмном паркете - единственные следы, которые от неё сегодня остались. Гречка шипела на сковороде, выплёскивая мутную воду на конфорку. Молли смотрела, как пузыри лопаются и снова надуваются - бесконечный, бессмысленный круговорот. Соли не добавила. Зачем? Когда крупа наконец разбухла и превратилась в рассыпчатую гору, она вывалила её в тарелку. Белую и блестящую. Любимая мамина тарелка. Раньше Молли специально её искала, потому что еда в ней остывала быстрее. Теперь села, пододвинула к себе ложку. Взяла. Зачерпнула. Первый комок почти не жевала - проглотила, как таблетку. Второй. Третий. Гречка пахла ничем. И на вкус была ничем. Просто текстура на языке, которую организм узнавал как «еда», но мозг отказывался регистрировать как нечто нужное. Четвёртая ложка застряла в горле. Молли отложила ложку и уставилась в тарелку. Полная. Почти нетронутая. Ради чего она это сделала? Психолог говорил про ритуалы. Про возвращение в тело. Про «маленькие шаги». - Пошёл ты, - тихо сказала Молли пустой кухне. Не психологу. Себе. За то, что поверила, будто грелка с гречкой что-то починит. Она доела ещё две ложки. Механически. Как робот, выполняющий протокол. Потому что надо. Потому что иначе она не знала, что делать с руками и временем между «сейчас» и «потом». Тарелку оставила в раковине. Не помыла. Пусть стоит. Весы стояли в углу ванной, припорошенные пылью. Белые, с синими делениями. Папины. Он каждое утро вставал на них, кряхтел и пил кофе. Молли когда-то смеялась. Она шагнула на платформу босиком. Холодный пластик обжог ступни. Стрелка дёрнулась, качнулась, замерла. 39. Тридцать девять килограммов. Молли смотрела на цифру ровно три секунды. Где-то глубоко, на самом дне, что-то ёкнуло - может, память о том, что раньше она ненавидела эти весы, потому что они показывали 49, а ей казалось, что это много. Девчонки в классе весили меньше. Некоторые завидовали - «такая худая». Эндрю говорил «кожа да кости», но улыбался. Тогда это казалось комплиментом. Сейчас стрелка указывала на 39. Молли моргнула. Ни страха. Ни радости. Ни ужаса. Только пустота, такая же серая и ровная, как больничный линолеум. Она сошла с весов. Даже не запомнила цифру как событие. Просто отметила, как отмечают погоду за окном: «идёт дождь», «39 килограммов», «сегодня вторник». Завернулась в халат - тот самый, клетчатый, который она носила ещё до всего. Сейчас он висел на ней как чужой, слишком большой, как будто не её тело, а просто вешалка. Молли выключила свет в ванной. В коридоре пахло гречкой. Она прошла мимо, не глядя на кухню. В комнате снова села на кровать. Тумбочка стояла на месте. Ящик был закрыт. Она легла, свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Рёбра легко прощупывались даже через халат. Странное ощущение - собственное тело как чужая конструкция, слишком лёгкая, слишком хрупкая, готовая разлететься от сквозняка. Телефон мигнул уведомлением. Она не посмотрела. Гречка в животе лежала тяжёлым камнем. Организм хотел есть - где-то на физическом уровне урчало, требовало, но Молли была далеко. Она смотрела в потолок на трещину-реку и думала: «За месяц меня не стало на десять килограммов. А мир даже не заметил». За окном женщина на третьем этаже наконец перестала вытряхивать ковёр. Стало тихо. 39 килограммов. Она повторила про себя эту цифру, пробуя на вкус, как пробуют незнакомое слово на иностранном языке. Ни горечи. Ни сладости. Только гречка, остывающая в раковине. И вторник, который никуда не торопился кончаться.