Глава 6: Инстинкт выживания

Wait for them to ask you who you know, Please don't make any sudden moves, You don't know the half of the abuse.

All my friends are heathens, take it slow.

(watch it) Wait for them to ask you who you know,

(watch it) Please, all my friends are heathens, take it slow.

(watch it) Wait for them to ask you who you know,

Why'd you come? You knew you should have stayed? (It's blasphemy) I tried to warn you just to stay away, And now they're outside ready to bust. It looks like you might be one of us.

Heathens — twenty one pilots

***

Изуку уже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя человеком. Не в том смысле, в каком это понимают философы - есть ли у него душа, осталась ли в нём мораль или способен ли он ещё на сострадание. Нет. В самом прямом, физическом смысле. Он не помнил, когда в последний раз ел горячую пищу и пил чистую воду, а не слизывал капли дождя с грязных пальцев. Не помнил, когда спал дольше получаса, не вздрагивая от каждого шороха и не просыпаясь от собственного крика из-за этих ебучих голосов. Его тело, усиленное Один за всех, всё ещё функционировало - мышцы сокращались, сердце качало кровь, лёгкие втягивали воздух, - но это была уже не жизнь, а какое-то биологическое упрямство. Клетки отказывались умирать, даже когда сам Деку уже был не против. Тело цеплялось за существование с тупым, животным упорством, не спрашивая разрешения у разума - а разум, в свою очередь, рассыпался на куски, как старая мозаика, и собрать его обратно, к сожалению, не было ни сил, ни желания. Он потерял счёт дням, потерял ощущение времени, потерял почти всё, что связывало его с реальностью, - кроме голода. Голод стал его единственным компасом, единственным ориентиром в этом сером, вымершем мире. Голод вёл его вперёд, когда уже ничто другое не могло. Густой молочный туман обволакивал всё вокруг плотным саваном, и Изуку брёл в нём, спотыкаясь о невидимые обломки, хватаясь за покосившиеся стены, чтобы не упасть. Он не знал, куда идёт, - просто шёл, потому что остановиться означало умереть. Холод был не просто холодом - он был чем-то живым и жадным, он проникал под рваную одежду, под кожу, под кости, он делал каждое движение мучительным, а каждую мысль - вязкой и медленной. Изуку дрожал постоянно, и эта дрожь стала такой же привычной, как дыхание. Он уже не замечал её. Как не замечал многого другого - например, того, что разговаривает вслух. — Нужно найти еду, - произнёс он голосом Ёичи, первого носителя, и этот голос звучал устало, но всё ещё с той мягкой настойчивостью, которая всегда отличала его от остальных. Это ж насколько он сошел с ума, что уже стал пародировать голоса умерших людей. - Любую. Хоть что-то. Иначе ты просто умрёшь, и всё будет кончено. Ты понимаешь это, девятый? — Да где ты её найдёшь, мать твою?! - ответил он голосом Кудо, и в этом голосе было столько ярости, что Изуку сам от себя вздрогнул. - Тут на сотни метров одна пустошь! Бетон, металл, трупы! Всё! Больше ничего нет! Хочешь - жри бетон! Хочешь - грызи арматуру, зубы обломаешь, но хоть чем-то желудок забьёшь! Или, может, трупы?! Они тут повсюду, свеженькие, ещё тёплые местами! Давай, угощайся, блять, чего ты морду воротишь?! Ты уже убил их, так какая разница - добьёшь или съешь?! — Не говори так, - вмешалась Нана, и её голос, всегда тёплый и ободряющий, сейчас звучал устало, надломленно, как у матери, которая видит, как её ребёнок катится в пропасть, и не может его остановить. - Он не станет этого делать. Он не опустится до такого. Он всё ещё... — А что ему остаётся?! - перебил Кудо. - Благородно сдохнуть? Лечь здесь, в этой грёбаной грязи, и ждать, пока черви его доедят? Так он же сам сдохнет через пару дней, если ничего не найдёт! Какая разница - сдохнуть с голоду или сдохнуть, потому что не решился взять то, что лежит под ногами?! — Завалитесь, - прошептал Изуку уже своим голосом, хватаясь за голову. Его пальцы вцепились в грязные, слипшиеся волосы, ногти царапали кожу, но он почти не чувствовал боли. - Прекратите, пожалуйста. Я не могу. Я не могу думать, когда вы все орёте одновременно. — Может, за тем поворотом что-то есть, - тихо сказал он голосом Эна, самого спокойного из носителей. - Рано или поздно что-то должно найтись. Не может быть, чтобы на сотни километров не было ни одного живого человека. — За каким поворотом?! - взорвался он голосом Кудо. - Ты вообще видишь этот ёбаный туман?! Тут нет поворотов! Тут ничего нет! Мы ходим кругами уже несколько часов, и ты всё ещё веришь, что там что-то есть?! Ты слепой или тупой?! — Должен быть хоть кто-то, - упрямо сказал Брюс, не повышая голоса. - Должен. Иначе зачем всё это? Зачем мы боролись? Зачем умирали? — А ты не понял? - усмехнулся Кудо. - Мы боролись, чтобы передать силу этому мальчишке. Чтобы он продолжил наше дело. И вот он - продолжает. Убивает направо и налево. Отлично продолжает, блин. Просто великолепно. Мы все можем гордиться. — Заткнись! - рявкнул Изуку. — А что, я не прав?! - Второй повысил голос. - После администрации, где он разорвал шестерых, как тузик грелку! После лагеря, где он положил двадцать рыл, даже не запыхавшись! После всего этого - ты правда думаешь, что кто-то захочет ему помочь?! Да его теперь каждая собака знает! Тёмный Кролик! Монстр будущего! Убийца! Кто в здравом уме даст еду тому, кто может в любую секунду разорвать тебя на куски?! — Я СКАЗАЛ - ЗАВАЛИ СВОЕ ХЛЕБАЛО! Изуку ударил себя кулаком по виску. Сильно. До звона в ушах. Боль на секунду прояснила сознание, и он осознал, что стоит посреди пустой улицы, по колено в обломках, и орёт в пустоту. Вокруг никого не было. Только руины и холод. Только тишина, которая наступала после его криков - на несколько драгоценных секунд, - а потом голоса возвращались снова, как волны прибоя, неумолимые и безжалостные. «Ты разговариваешь в слух сам с собой, представляя, что эти мертвецы говорят это все у тебя в голове, - произнесла Тень, и её голос был давящим в самую глубину души. - Ты в курсе, что они затихли ещё позавчера? Ты, блять, серьезно говоришь сам с собой. Ты придумываешь их реплики, озвучиваешь их, споришь с ними - но их уже давно нет. У тебя острая шизофрения, Изуку. Возможно, неизлечимая. Ты ёбаный психопат, который бродит по руинам и орёт на пустоту. Знаешь, как это выглядит со стороны? Безумно жалко и даже смешно. Сильнейший герой Японии, наследник Один за всех, победитель Шигараки - и вот он, стоит в тумане, грязный, вонючий, и спорит с воображаемыми друзьями. Твоя мама бы заплакала, если бы увидела тебя сейчас. Да бля, любой бы заплакал. А Очако... Очако бы просто охренела от увиденного. Кому ты нужен такой, а, герой? Кому нужен такой... ты?» — Просто отстань от меня, - прошептал он, но в его голосе не было ни злости, ни уверенности. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, которая была глубже любой боли. «Ты и сам это знаешь. Просто боишься признать. Боишься, что если их нет, то ты остался совсем один. Только я и ты. Навсегда. Я - это ты. Ты - это я. И мы никогда не расстанемся. Я - единственная, кто никогда тебя не бросит. Я - единственный, кто говорит тебе правду. А правда в том, что ты уже не герой. Ты - правосудие. Ты - то, что нужно этому миру» — УЙМИСЬ, - повторил он громче, но голос сорвался на хрип, как у человека, который кричал слишком долго и уже не может кричать. «Как хочешь. Но когда ты устанешь притворяться - я буду всегда здесь, шизик. Я всегда здесь. В каждой твоей мысли. В каждом твоём ударе. В каждой твоей жертве». Он,она,оно,они замолчали. Но он знал - это существо никуда не делось. Оно всегда там, в глубине его сознания, ждёт своего часа. Оно - это он. Он - это оно. И от этого осознания хотелось разбить голову о ближайшую стену. Просто разогнаться и впечататься лбом в бетон, чтобы всё прекратилось - голоса, боль, голод, холод, всё. Чтобы наступила настоящая тишина. Хотя бы на минуту или хотя бы на секунду. Но инстинкт самосохранения - тупой, животный, безжалостный - не давал ему этого сделать. Он заставлял его идти вперёд. Искать еду. Искать воду. Выживать, даже когда выживать уже не хотелось, когда сама мысль о выживании вызывала тошноту. Он побрёл дальше. Ноги заплетались, каждый шаг давался с трудом, как будто к щиколоткам были привязаны пудовые гири. Голод стал уже не просто чувством - он стал болью. Ноющей, постоянной, выворачивающей внутренности наизнанку. Желудок сжался в тугой комок и, казалось, начал переваривать сам себя, выделяя кислоту, которая жгла изнутри и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной. Язык распух и прилипал к нёбу, и каждый глоток воздуха царапал пересохшее горло, как наждачная бумага. Губы потрескались, и из трещин сочилась кровь. Он облизывал их время от времени, но это не помогало - только раздражало ещё больше, потому что язык тоже был сухим и шершавым. Вода. Ему нужна была вода. Даже больше, чем еда. Без еды человек может прожить несколько недель,а вот без воды - несколько дней. А он не пил уже... сколько? Двое суток? Трое? Он не помнил. Время потеряло смысл где-то между первой и второй сотней галлюцинаций, и теперь он не мог сказать с уверенностью, было ли то, что он видел вчера, реальностью или бредом. Может быть, и того, что он видит сейчас, тоже не существовало. Может быть, он до сих пор лежал в той заброшке, где оставил его Айзава, и всё это - туман, голод, холод - это было лишь кошмаром, из которого он никак не мог проснуться? Но боль была настоящей. И голод был настоящим. И инстинкт, который гнал его вперёд, был настоящим. В какой-то момент он споткнулся и упал. Просто рухнул лицом в грязный асфальт, даже не пытаясь смягчить падение. Удар. Боль в разбитом носу - кажется, он опять его рассадил, и теперь кровь текла по губам, смешиваясь с грязью и засохшей коркой на подбородке. Он лежал так несколько минут - а может, и часов, - глядя в серую пелену тумана. Лежать было... хорошо. Лежать было легко. Не нужно никуда идти. Не нужно ничего искать. Не нужно ни с кем говорить. Можно просто закрыть глаза и позволить себе... «Вставай», - произнесла Тень. — Нет, - прошептал он в асфальт. «Вставай, или ты сдохнешь здесь. Прямо здесь, в этой грязи, как бездомный пёс. И тогда они победят. Все, кто называл тебя ублюдком. Все, кто плевал тебе в спину. И все эти твари будут рады. Они будут праздновать. Ты этого хочешь? Ты хочешь доставить им такое удовольствие?» Он не ответил. Но через несколько секунд заставил себя подняться. Сначала на четвереньки - руки дрожали, колени скользили по мокрому асфальту. Потом на ноги - мир покачнулся, перед глазами поплыли чёрные круги, и ему пришлось ухватиться за покосившийся фонарный столб, чтобы не упасть снова. Он постоял так несколько минут, восстанавливая равновесие и пытаясь унять дрожь в коленях. А потом услышал звук. Шаги. Вроде живые голоса. Нет, не в его голове - настоящие, реальные, доносящиеся откуда-то сквозь туман. Он замер, прислушиваясь. Смех? Или плач? Или и то, и другое - истерический, надрывный звук, который мог быть и тем, и другим одновременно. Он пошёл на звук. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь - хотя какой шум он мог произвести в своём состоянии? Опасность-чувство молчало. То ли он слишком ослаб, чтобы его активировать, то ли опасности действительно не было, то ли его инстинкты настолько притупились, что он бы не заметил угрозу, даже если бы она стояла прямо перед ним. Туман начал расступаться - или это просто показалось? Пройдя несколько тяжелых шагов, он увидел скелет знакомого здания. Огромная коробка с провалившейся крышей, выбитыми окнами и покосившимися стенами. Школа. Он узнал её по характерной архитектуре - стандартная японская школа, каких тысячи по всей стране. Три этажа, спортивная площадка позади, флагшток у входа - теперь погнутый и ржавый, с обрывком верёвки, которая когда-то поднимала флаг. Над входом висела покорёженная вывеска, на которой ещё можно было разобрать несколько иероглифов: «...средняя школа... №...» Когда-то здесь звенел детский смех. Когда-то здесь бегали ученики, хлопали дверьми, списывали домашку, влюблялись, дрались, мечтали о будущем. Когда-то здесь учителя писали на доске формулы и даты, а ученики смотрели в окно и считали минуты до перемены. Когда-то здесь была жизнь. Теперь здесь было только кладбище. И тишина. И туман, который просачивался сквозь разбитые окна и заполнял коридоры, как дыхание какого-то древнего чудовища. Изуку вошёл внутрь. В вестибюле было темно - свет едва пробивался сквозь заколоченные окна, и ему приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть. Под ногами хрустело стекло - осколки разбитых ламп, витрин, окон. Стены были покрыты трещинами и плесенью. На одной из них - детские рисунки, порванные, заляпанные грязью. Цветок. Солнце. Семья. Слово «МАМА», написанное корявым детским почерком с обратной буквой «М». Изуку замер. Смотрел на этот рисунок. Смотрел на это слово. «МАМА» Где-то далеко, в центральном госпитале, она лежала в коме. Его мама. Инко Мидория. Женщина, которая вырастила его одна, которая работала на двух работах, чтобы оплатить его учебники, которая верила в него, когда никто не верил. Она была там, в стерильной палате, опутанная трубками и проводами, и она умирала. А он был здесь - грязный, голодный, безумный - и ничем не мог ей помочь. Он даже не мог прийти к ней, так как прекрасно знал, что больница теперь ловушка для него. Логично, что сейчас все про-герои нацелены захватить его ,и единственным выходом из данной ситуации - это только то, что он вернется в больницу увидеться с его полуживой мамой. Он отвёл взгляд от рисунка. Нельзя было думать о маме. Мысли о маме вызывали чувства, а чувства требовали энергии, которой у него не было. Чувства отвлекали и они могли сломать его окончательно. Он пошёл дальше. Коридоры школы были длинными и тёмными, и каждый его шаг отдавался эхом от голых стен - цок, цок, цок, - как будто сама школа отсчитывала его последние минуты. Классные комнаты зияли пустыми проёмами - двери были сорваны с петель, парты перевёрнуты, доски расколоты, учебники разбросаны по полу и втоптаны в грязь. В одной из комнат он увидел пару трупов маленьких детей. Они умерли здесь, скорее всего не смогли быстро выбежать или еще что-то. Но это уже неважно. Он с последних сил проверил несколько комнат на первом этаже - ничего. Никакой еды и  воды. Только пыль, плесень и запах смерти. Он поднялся на второй этаж - та же картина. Пустые классы, перевёрнутая мебель, разбитые окна и также много трупов детей и взрослых. Изуку проверил шкафы - пусто. Никаких запасов еды или воды не было. Он уже собирался уходить, когда заметил лестницу, ведущую вниз. Это был подвал. Металлическая дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый, дрожащий свет - не электрический, а живой, жёлтый, колеблющийся. То ли это были свечи, а может керосиновые лампы. И оттуда пахло… едой. Мидория остановился у двери и прислушался. Голоса. Много голосов. Мужчины, женщины, детский плач. Они были там, внизу, и у них была еда. У них была вода. У них было всё, что ему нужно, чтобы прожить ещё один день. Он толкнул дверь и начал спускаться. Ступени скрипели под его ногами, и с каждым шагом голоса в его голове становились громче. Они спорили. То они давали советы, то предупреждали об опасности, то требовали… еды. ЕДЫ. ЕДЫ. ЕДЫ. 

***

В палате Айзавы было тесно от количества людей. Весь класс 1-А - те, кто уже мог ходить, и те, кто ещё хромали,они все равно пришли, - собрались вокруг койки своего учителя. Воздух был спёртым, пропитанным запахом антисептика и напряжения, которое можно было резать ножом. Слишком много тел в слишком маленьком пространстве, и каждый из них был наполнен одним и тем же вопросом, который никто не решался задать вслух: «Где он?» Бакуго стоял у окна, скрестив руки, и его лицо было мрачнее тучи. Он смотрел на серое небо за стеклом, но вряд ли видел его - его мысли были далеко, там, где брёл по руинам его друг детства. Тот самый Деку, которого он травил годами, а теперь готов был голыми руками разорвать любого, кто попытается его обидеть. Ирония судьбы, от которой хотелось материться в голос. Тодороки сидел на стуле у двери, глядя в пол. Его левая сторона была напряжена - он бессознательно активировал свою ледяную причуду, и от его пальцев по полу расползался тонкий слой инея. Никто не делал ему замечаний. Все понимали: он думает об отце, о брате, о том, как система ломает людей, и о том, что Мидория может стать следующей жертвой - или уже стал. Иида поправлял очки каждые несколько секунд - привычка, которая всегда выдавала его нервозность. Он пытался держать лицо, пытался быть старостой, на которого все могут положиться, но его пальцы дрожали, а голос, когда он говорил, срывался на полуслове. Киришима сидел на корточках у стены, сжимая и разжимая кулаки. Он не мог усидеть на месте - энергия требовала выхода, но выхода не было. Ему хотелось бежать, искать, драться - но вместо этого он сидел здесь и ждал, пока взрослые решат, что делать. И это бесило его больше всего. Цую сидела рядом с Очако и молчала. Её большие глаза были полны слёз, но она не позволяла им пролиться - пока не позволяла. Она держала Очако за руку и чувствовала, как та дрожит, и от этого её собственное сердце разрывалось на части. Она всегда была самой наблюдательной в классе - она видела то, что другие пропускали. Она видела, как Мидория угасал. Видела, как он улыбался через силу. Видела, как он отдалялся. И ничего не сделала. И теперь эта мысль жрала её изнутри. Момо стояла у двери, прикусив губу. Она уже прокручивала в голове возможные сценарии, анализировала, просчитывала вероятности - и все они были неутешительными. Она могла создать что угодно с помощью своей причуды, но она не могла создать решение этой проблемы. И это чувство бессилия было для неё самым мучительным. Джиро крутила в пальцах один из своих наушников, и её лицо было напряжённым. Она слышала разговоры в городе - те, что велись шёпотом за спиной, те, что не предназначались для чужих ушей. Она слышала, как люди называли Мидорию монстром, и каждый раз ей приходилось сдерживаться, чтобы не закричать. «Вы ничего не знаете. Вы не видели его. Вы не знаете, через что он прошёл». Серо, Кода, Минета, Аояма, Тору, Шоджи, Одзиро, Сато - все были здесь, все до единого. Кто-то с перевязанными ранами, кто-то на костылях, кто-то ещё бледный после больничной койки. Но никто не остался в стороне. Потому что это был их класс. Их семья. Их Мидория. И Очако, которая сидела в самом углу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Она не говорила. Она почти не дышала. Она просто ждала. Айзава лежал на койке и выглядел отвратительно. После того как Мидория толкнул его в заброшке, его спина - и без того повреждённая в бесчисленных боях с ному, с Шигараки, с Все за Одного, - получила дополнительную травму. Позвонки сместились, защемив нерв, и теперь каждое движение отдавалось острой болью, простреливающей от поясницы до самой шеи. Врачи сказали: никаких резких движений, никаких нагрузок, иначе осложнения могут быть необратимыми. Он лежал на койке, бледный, с тёмными кругами под единственным глазом, но его голос был, как всегда, ровным и твёрдым - голос человека, который привык отдавать приказы даже с больничной койки. — У меня есть координаты, - сказал он без предисловий, и все головы повернулись к нему. - Последний сигнал с телефона Мидории. Телефон пока ещё функционирует, - Айзава запнулся. - Но ,скорее всего, это ненадолго. Поэтому, если хотите увидеться с Мидорией, вам нужно отправляться на это место немедленно. Это восточный сектор, заброшенный жилой район. Там, где раньше были многоквартирные дома, но сейчас это пустошь. Надеюсь, что он всё ещё где-то там. Иида шагнул вперёд и взял протянутый листок с цифрами. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил бумагу. — Мы немедленно выдвигаемся, - сказал он, и его голос звучал твёрже, чем он чувствовал. - Спасибо, Айзава-сенсей. Мы найдём его, мы уже подготовили необходимые припасы в путь и... — Подождите. - Айзава поднял руку, и этот жест заставил всех замереть. Класс замер. Айзава помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и это молчание было тяжелее любых слов. Он смотрел на своих учеников - на этих детей, которые прошли через ад и выжили, которые потеряли друзей и учителей, которые видели смерть так близко, как не видят её взрослые герои со стажем. Он смотрел на них и думал о том, что должен сказать им правду. Какую бы горькую она ни была. — Вы должны понимать, на что идёте, - продолжил он. - Мидория сейчас не в себе. Я видел его. Я говорил с ним в той заброшке, и то, что я увидел... - он замолчал, подбирая слова. - Это не просто усталость или депрессия. Это…что-то более глубокое, что ломает его изнутри. Он разговаривает сам с собой. Он слышит голоса - возможно, галлюцинации, возможно, что-то связанное с причудой. По нему было видно, что он не спит уже несколько суток. Он истощён и опасен. Если вы найдёте его - он может не захотеть с вами говорить и просто напасть совсем по другой причине. Будьте начеку. — Мы готовы, - твёрдо сказал Киришима, поднимаясь на ноги. - Он наш друг. Мы не бросим его, что бы ни случилось. Даже если он сам захочет нас бросить. Айзава посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом: — Даже если он попытается вас убить? Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. Никто не ответил сразу. Все переглянулись. Кто-то опустил глаза. — Он не попытается, - тихо сказала Очако, и её голос был таким уверенным, что все обернулись к ней. - Он не причинит нам вреда. Я знаю это. Он скорее умрёт сам, чем ударит кого-то из нас. — Это не тот Мидория, которого вы знали - Айзава прищурился. - Потому что я видел его глаза, Урарака. И в них не было ничего знакомого. Это были глаза человека, который перешагнул черту и не собирается возвращаться. — Я уверена, - повторила она, не отводя взгляда. - Потому что я знаю его настоящего. И он всё ещё там, где-то глубоко. Мы должны просто найти его и напомнить ему об этом. Айзава долго смотрел на неё, а потом кивнул: — Надеюсь, ты права. Они уже начали подниматься, когда Тодороки вдруг остановился у двери и обернулся. Его лицо было напряжённым - он явно боролся с какой-то мыслью, которая не давала ему покоя. — Айзава-сенсей. У меня вопрос. Говори. — Может, нам не идти за ним прямо сейчас? - Тодороки говорил медленно, тщательно подбирая каждое слово. - Мы на данный момент знаем, где он находится. Но он же не сидит на одном месте регулярно. Он перемещается, и не просто по-одному городу, а блин по всей Японии. Пару дней назад он был в Кюсю, сейчас он вообще в Дейке. Он может быть где угодно. Но мы знаем одно: рано или поздно он придёт к матери в больницу. Может, нам лучше дождаться его здесь? Устроить засаду не для того, чтобы убить, а чтобы перехватить, поговорить, попытаться достучаться до него, пока никто не пострадал? Повисла тишина. Все обдумывали его слова. Идея была логичной. Слишком логичной. Но что-то в ней было неправильное, что-то, от чего веяло холодом. И тогда Айзава сказал - тихо, но с такой болью в голосе, что даже Бакуго перестал хмуриться и разжал кулаки: — Засада уже есть, Тодороки. И она не наша. — Что? - Каминари нахмурился. - В смысле «уже есть»? Кто ещё мог... — Комиссия по безопасности героев, - перебил Айзава, и его голос стал жёстким, как бетон. - Они приняли ужасное решение. Они знают и понимают, что Мидория рано или поздно придёт к матери - это лишь вопрос времени. И они… собираются его уничтожить. По палате прокатился шёпот. Сначала тихий, недоверчивый, а потом всё громче и громче. — Что?! - Киришима вскочил со стула. - УНИЧТОЖИТЬ?! Они хотят УБИТЬ его?! — Снайперы на крышах, - продолжил Айзава ровным, почти механическим голосом, как будто зачитывал сводку. - Точное число не знаю. Лучшие стрелки, каких смогла найти Комиссия, так еще в каждом здание больницы по несколько отрядов военных. Подавители причуд по всему периметру - если он войдёт, его сила будет сильно ослаблена в течение нескольких секунд. Засада непосредственно в палате его матери - бойцы спецназа, готовые открыть огонь на поражение. Они не собираются брать его живым. Они считают, что это единственный способ. — Это же бесчеловечно! - выкрикнула Момо, и её голос сорвался на крик. Слёзы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытирать. - Он же... он же герой! Он спас всех нас! Да какой всех нас, он спас весь мир! Он победил Шигараки в одиночку! Как они могут просто взять и решить, что его нужно убить, как какого-то злодея?! — Это несправедливо, ква! - Цую больше не сдерживала слёз. Они текли по её лицу, капали на ее геройский костюм, но она не обращала внимания. - Мидория-тян не заслужил такого! Он просто запутался! Ему нужна помощь, поддержка, а не пуля в голову! Почему никто этого не понимает?! — Потому что им насрать, - процедила Джиро, сжимая наушник так, что пластик треснул. - Им всегда было насрать. Они видят угрозу и хотят её устранить. А то, что эта «угроза» - наш друг, который спас весь мир, - им плевать. — Именно! - поддержал Киришима, ударяя кулаком в стену. Штукатурка посыпалась, костяшки содрались до крови, но он даже не заметил. - Мы должны что-то сделать! Мы не можем просто сидеть и ждать, пока его убьют как бешеного пса! Это же Мидория! Наш Мидория! Он столько раз спасал нас - теперь наша очередь спасти его! — Да вы что, совсем ебанулись со своей Комиссией?! - взорвался Бакуго, отталкиваясь от окна с такой силой, что стекло задребезжало. - Они хотят грохнуть Деку только за то, что он защищался от ублюдков, которые на него напали?! Да я сам им всем ебало начищу, пусть только попробуют сунуться! Я им такую взрывчатку под задницу засуну, что они до небес долетят! — Каччан, успокойся, - попытался вмешаться Иида, но Бакуго даже не посмотрел на него. — Нет, блять, не успокоюсь! - рявкнул он, разворачиваясь к классу. - Я всю жизнь знаю этого придурка! С самого детства! Я видел, как он, ещё без причуды, лез спасать людей - просто потому что не мог по-другому! Он не убийца! Он просто сломался! А эти суки из Комиссии хотят его добить, пока он на коленях! И вы предлагаете мне успокоиться?! — Кацуки, - тихо сказала Цую, и её голос был настолько не похож на обычный - без «ква», без привычной мягкости, - что Бакуго сразу замолчал. - Мы все злы. Мы все напуганы. Но криком мы не поможем Мидории-тяну. Нам нужен план. Айзава поднял руку, и класс медленно затих. Он посмотрел на них и заговорил - тихо, но с такой болью, какой они никогда раньше не слышали от своего вечно невозмутимого сенсея: — Я тоже против этого плана. Всем сердцем против. Но я понимаю, почему Комиссия настаивает. Нам известно, что Мидория убил больше двадцати человек - бандитов, преступников, тех, кто нападал на лагеря беженцев. Шестерых в администрации и двадцать в лагере. Но на данный момент, мы не знаем точных цифр - вероятно, это число растёт с каждым днём, и мы даже не можем отследить все случаи. Комиссия напугана. Они действуют из страха, а страх - плохой советчик. - Он замолчал, и его единственный глаз на мгновение закрылся. - Но другого пути они не видят. И я... я, блин, не знаю, как его спасти. Я не знаю. Я учитель, я должен знать, как помогать своим ученикам, но сейчас я... я просто не знаю. — То есть вы предлагаете нам просто смотреть?! - голос Бакуго сорвался почти на шёпот, и это было страшнее любого его крика. - Смотреть, как этого придурка убивают, и ничего не делать?! Смотреть, как Комиссия празднует победу над «опасным преступником», которым стал наш друг?! — Я предлагаю вам найти его первыми, - резко ответил Айзава, и его голос стал жёстким, как сталь. - Образумить. Достучаться. Пока Комиссия не добралась до него. Потому что если они успеют раньше вас - это конец. Я не хочу терять ещё одного человека. Я уже потерял Полночь, Краста, Оборо… Я потерял слишком многих, и я не хочу потерять ещё и его. Особенно его. Особенно так. Он замолчал, и в палате снова повисла тишина - но теперь она была не пустой, а наполненной решимостью. Мрачной, тяжёлой, отчаянной решимостью людей, которые знают, что идут на смертельный риск, но не могут поступить иначе. — Мы найдём его, - тихо сказала Очако, и все обернулись к ней. Она подняла голову, и её глаза блестели от слёз, но голос был твёрдым, как клинок. - Мы найдём его и вернём. Чего бы это ни стоило. Я обещаю вам, Айзава-сенсей. Я обещаю ему. Айзава посмотрел на неё долгим взглядом - таким долгим, что стало неловко, - а потом кивнул: — Надежда остаётся только на вас. Только вы можете его образумить. Ни Комиссия, ни про-герои, ни я. Только вы. Его друзья и его семья. Если вы не справитесь - никто не справится. Если вы не сможете до него достучаться - его убьют, ну или он убьет всех нас. И тогда этот мир окончательно потеряет одного из лучших героев, которых когда-либо знал. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но перед тем как класс начал выходить, он добавил - так тихо, что услышали только ближайшие: — Найдите его, прошу вас, пока не стало слишком поздно.

***

Пока класс обсуждал с Айзавой координаты и план поисков, Очако незаметно выскользнула из палаты. Никто не заметил её ухода - все были слишком поглощены разговором, слишком взволнованы, слишком напуганы. Она шла по больничному коридору, сама не зная куда, и её ноги привели её туда, куда она боялась идти, но не могла не пойти. К реанимационному отделению. К палате, где лежала Инко Мидория. Она остановилась у стеклянной стены, отделявшей посетителей от пациента, и замерла. За стеклом, на больничной койке, опутанная трубками и проводами, лежала женщина. Инко Мидория - мама Изуку. Она была такой же, какой Очако запомнила её по фотографиям, которые Изуку иногда показывал: темно-нефритовые волосы, мягкие черты лица - только теперь кожа стала бледной, почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие тени. Мониторы вокруг неё пищали - слабые, нестабильные сигналы, которые говорили о том, что жизнь ещё теплится в этом хрупком теле, но с каждым часом её становится всё меньше. — Вы её знаете? - раздался голос за спиной. Очако вздрогнула и обернулась. Рядом стоял врач - пожилой мужчина с уставшим лицом и печальными глазами, которые видели слишком много смертей за последние недели. Его халат был помят, под глазами залегли тёмные круги - он явно работал без отдыха уже которую смену подряд. — Я... д-да, - Очако запнулась. - Она мама моего... моего друга. Очень близкого друга. Врач вздохнул и посмотрел на мониторы через стекло: — Боюсь, у меня плохие новости. Мы сделали всё, что могли - операции, препараты, терапия, старались сделать все возможное с Исцеляющей девочкой - но её мозг... он начинает умирать. Травмы были слишком обширными. Слишком долго она пролежала под завалами без помощи, прежде чем её нашли. Кровоснабжение было нарушено, начался некроз тканей, и теперь процесс уже необратим. - Он замолчал, подбирая слова. - Скорее всего, ей осталось жить всего несколько дней. Может быть, меньше. Мы продолжаем поддерживать жизнедеятельность, но это лишь отсрочка неизбежного. Мне очень жаль. Очако стояла и смотрела на Инко. На эту женщину, которая вырастила Изуку одна. Которая ждала его дома с улыбкой каждый вечер, а теперь лежала здесь - беспомощная, умирающая, - и её сын не мог прийти к ней, потому что больница стала ловушкой. Потому что люди, которых он спас, решили его убить. «Почему? - пронеслось в голове Очако. - За что ему достались такие ужасные страдания? Что он сделал не так? Он же просто... он просто хотел помогать людям. Он хотел стать героем. Он верил в добро, верил в справедливость, верил в то, что если спасать всех с улыбкой, то мир станет лучше. А теперь его мать умирает, его самого объявили врагом общества, и единственные, кто может ему помочь, - это кучка подростков, которые сами едва выжили в этой войне» Она не знала ответа. Врач тоже не знал. Никто не знал. Очако ещё несколько минут стояла у стекла, глядя на Инко, а потом развернулась и пошла обратно к палате Айзавы. Теперь внутри была только пустота. Но даже так, в голове появилась решимость. Холодная, твёрдая, как сталь, решимость найти его. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся идти через весь этот проклятый город. Даже если придётся идти одной. Когда она вернулась к палате Айзавы, она услышала крики. Класс был в панике. У всех одновременно запиликали телефоны - сообщение. Одно и то же сообщение, разосланное всем контактам. «Я ухожу из Юэй. Я больше не герой. Прощайте» Бакуго орал так, что стены дрожали, и швырнул свой телефон в стену - тот разлетелся на куски пластика и стекла. Он продолжал орать уже без слов - просто яростный, животный крик, в котором было всё: боль, страх, бессилие, ненависть к Комиссии, к гражданским, к самому себе за то, что не смог защитить друга. Иида пытался успокоить всех, но его собственный голос дрожал и срывался. Он повторял: «Мы должны действовать организованно», - но сам не мог организовать даже собственные мысли. Его руки тряслись, очки сползли набок, но он даже не поправлял их. Тодороки молча смотрел на экран, и его лицо было бледнее обычного. Его левая сторона покрылась инеем - причуда реагировала на эмоции, которые он не мог контролировать. Он думал о том, что Мидория сейчас чувствует то же, что чувствовал его отец годами, - одиночество, отчаяние, уверенность в том, что ты монстр и не заслуживаешь ничего хорошего. И эта мысль была невыносимой. Очако достала свой телефон. Открыла сообщение. Оно было другим - длинным, личным, адресованным только ей. Она читала его, и с каждой строчкой её сердце разбивалось заново, на всё более мелкие осколки, которые уже невозможно было собрать. «Урарака. Очако. Я не знаю, как начать это письмо... Ты заслуживаешь лучшего, чем я могу дать... Ты была лучшим, что случилось со мной в Юэй... Ты - моя героиня... Прощай» Она дочитала до конца. Закрыла телефон. И застыла - как статуя, как человек, который только что потерял часть себя и не знает, как жить дальше. После горьких слез и поддержки Цую, она заговорила - тихо, но её голосе были слышны еще не до конца выплаканные слезы: — Мы должны идти. Прямо сейчас. Мы должны найти его, пока ещё у нас есть примерные координаты его местонахождения. Да, мне тоже больно, да, я тоже хочу сидеть тут и плакать часами за ним. Но я искренне хочу помочь ему, хочу найти его и, блять, помочь! Кроме нас, блять, у него никого больше нету! Его родной маме осталось жить максимум несколько дней. Он должен знать это, он должен увидеть её! Так давайте найдем его! Все замолчали и обернулись к ней. — Урарака-сан права, - поддержал Иида, поправляя очки дрожащей рукой. - Мы немедленно выдвигаемся по координатам. — Я иду, - сказал Тодороки, поднимаясь. — Я тоже, - Киришима шагнул вперёд. — И я, - добавила Цую, вытирая слёзы. — И я, блять, иду, - прорычал Бакуго. - И попробуйте меня остановить. Просто попробуйте.

***

Класс добрался до восточного сектора через несколько часов. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая туман в грязно-оранжевые тона, когда они наконец вышли к заброшенному жилому району, где, по данным Айзавы, находился Мидория. Это было мрачное место - бесконечные ряды полуразрушенных домов, покосившиеся фонарные столбы, перевёрнутые автомобили, ржавеющие под открытым небом. Туман здесь был особенно густым, и каждый звук казался приглушённым, искажённым, как будто доносился из-под воды. Идти приходилось медленно, постоянно оглядываясь и прислушиваясь - не только к тому, что снаружи, но и к собственным мыслям, которые в такой атмосфере становились особенно громкими. Координаты привели их к заброшенному дому на окраине района - тому самому, где Изуку написал свои прощальные письма. Дом был наполовину разрушен: одна стена обрушилась, крыша провалилась, но несколько комнат на первом этаже каким-то чудом уцелели. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё - сладковатым, тошнотворным, от чего к горлу подступала тошнота. Здесь определенно были трупы. — Он был здесь, - тихо сказал Тодороки, осматривая помещение. Его правая сторона слабо светилась - он был готов активировать огонь в любую секунду. - Смотрите. На полу чья-то. Все опустили взгляды. На грязном бетоне, у стены, валялись осколки пластика, стекла и металла - всё, что осталось от телефона Мидории. А рядом, на стене, темнели пятна засохшей крови. Несколько разных оттенков - одни темнее, другие светлее, - как будто здесь ранили не одного человека. — Он разбил телефон, - произнёс Иида, поднимая с пола кусок пластикового корпуса. - Поэтому сигнал пропал. Мы не сможем его отследить. — Но мы можем узнать, чья это кровь, - внезапно сказала Момо, опускаясь на корточки рядом с пятнами. Её лицо было сосредоточенным - она уже анализировала, просчитывала, прикидывала. - Я могу создать портативный анализатор. Это несложно - всего лишь миниатюрный спектрометр с функцией сравнения ДНК. Он сможет определить, принадлежит ли эта кровь Мидории, или здесь были... другие. — Давай, - коротко сказал Бакуго. - Сделай это, чтобы хоть как-то приблизится к этому черту. Момо закрыла глаза, сосредоточилась, и в её ладонях начал формироваться небольшой прибор - компактный, размером с ладонь, с маленьким экраном и несколькими кнопками. На создание ушло около минуты, и когда анализатор был готов, Момо осторожно взяла образец засохшей крови со стены и поместила его в приёмник. Прибор загудел, обрабатывая данные. Все затаили дыхание. Даже Бакуго перестал хмуриться и уставился на экран. Через несколько секунд на дисплее высветился результат. — Здесь несколько образцов, - сказала Момо, вчитываясь в данные. - Несколько разных ДНК. Одно принадлежит Мидории - его кровь есть в медицинской базе данных после больницы, я сверилась, а остальные ДНК принадлежали совсем разным людям. — Р-ребят, - мрачно закричал Киришима. - Тут на лестнице л-лежит труп. После слов Киришимы, весь класс немедленно подошел к этой лестнице. Все смотрели на труп женщины с большим ужасом. — Так вот откуда эта вонь, а я уж думал это запах от Киришимы, - после этих слов, Каминари получил жесткий подзатыльник от Киришимы.  — Это дело рук Деку? - тихо предположила Хагакурэ. — Нет, - покачал головой Тодороки. - Это тело лежит уже очень давно. По моим догадкам, больше 20 дней точно. У нее уже не то что зеленоватый оттенок кожи, а почти черный, в некоторых местах уже кожи почти не осталось, а насекомые почти сожирали ее правую ногу. Также видно, что на ее голову походу упало что-то тяжелое, из-за чего её голова наполовину раздолблена. Но даже так, удивительно, что ее лицо и некоторые части тела нормально сохранились, скорее всего из-за холодной погоды или еще чего-то.  Повисла тишина. Каждый думал о своём. Об этой женщине, о Мидории. О том, как он был здесь, в этом тёмном, холодном доме с трупом, потом написал всем дорогим ему людям письма - те самые, от которых у всех до сих пор щемило сердце. И после ушел один в туман. — Я установлю здесь жучки, - сказала Момо, прерывая молчание. - Миниатюрные датчики движения с автономным питанием. Я сейчас в каждом еще стоячем месте их устанавливаю. Если он вернётся - мы сразу узнаем. Сигнал будет передаваться на мой телефон. - Она уже создавала новые устройства - крошечные, почти незаметные, которые можно было закрепить в углах комнаты. - Радиус действия - около километра. Этого хватит, чтобы мы успели среагировать. — Тодороки, ты когда успел коронером поработать? - разбавляя мрачную атмосферу, сказала Мина. — Походу у Старателя на стажировке и не такое делать будешь, - смеясь с некоторыми, проговорил Минета. — А если он не вернётся? - спросил Серо, после чего мрачная атмосфера вернулась обратно. - Если он ушёл навсегда и больше не вернется в данные места или в данный город? — Тогда мы будем искать его дальше, - твёрдо ответил Иида. - Обойдем всю Японию. Мы не сдадимся, пока не найдём его. Но сейчас... сейчас нам нужно двигаться и держаться всем вместе. Вечереет, из-за тумана ночью мы вообще ничего не увидим. — И куда мы пойдём? - спросила Джиро. - У нас больше нет его координат. Мы даже не знаем, в какую сторону он направился. — Значит, будем прочёсывать район, - сказал Тодороки. - Я предполагаю, что он не ушел далеко. Из-за такого тумана ему самому проблемно передвигаться, плюсом, Айзава-сенсей же сказал, что он не спал несколько дней, и скорее всего, не ел и не пил. Разделимся на группы. Каждая группа идёт в свою сторону, осматривает дома, ищет следы. Если кто-то что-то найдёт - сразу сообщает по телефону. — И помогаем людям по пути, - добавила Очако, и все обернулись к ней. Она стояла у окна, глядя на ужасающий туман, и её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который все привыкли видеть только в бою. - Мы всё ещё герои. Мы не можем пройти мимо тех, кто нуждается в помощи. Если увидим выживших - поможем. Разберём завалы, поделимся едой, выведем в безопасное место. И параллельно будем искать Мидорию. Одно другому не мешает. — Урарака права, - кивнул Иида. - Мы - герои. И мы не бросим ни Мидорию, ни тех, кто нуждается в помощи. Действуем. Класс разделился на несколько групп. Первая группа - Тодороки - двинулась на север, в самую опасную часть города. С ним пошли Серо, Мина, Киришима и Иида. Вторая, под руководством Очако, выбрала запад. К ней присоединились Цую, Джиро, Шоджи и Одзиро. Третьим шёл Бакуго - с Каминари, Сато и Токоями. Больше никого брать с собой он не захотел, и спорить с ним никто не стал. Замыкала Момо, отправившаяся на юг вместе с Кодой, Аоямой, Хагакурэ и Минетой.

***

Когда ребята начали уже уходить со своими командами, Бакуго внезапно остановился и, не оборачиваясь, бросил Каминари, Токоями и Сато: — Идите вперёд. Я вас догоню. — Что? - Каминари нахмурился. - Что-то случилось? — Надо, - коротко ответил Бакуго, и в его голосе не было места для возражений. - Круглолицая, останься на пару слов. Каминари переглянулся с Сато и Токоями, но оба знали: если Бакуго говорит таким тоном - лучше не спорить. Они молча кивнули и двинулись дальше, растворяясь в тумане. Очако остановилась, глядя на Бакуго с недоумением. — Что такое, Кацуки? Ты что-то заметил? — Нет, - он повернулся к ней, и его лицо было непривычно серьёзным. Без обычной ярости. Без крика. Просто... уставшим. - Я заметил это уже давно. Просто не говорил. А теперь скажу. Она молчала, ожидая. — Ты же понимаешь, что этот придурок... - Бакуго запнулся, подбирая слова. - Что он не просто так сбежал. Он пытается защитить нас. По-своему. По-дурацки, как он всё делает. Но пытается. Он думает, что если нас не будет рядом, то мы не пострадаем. Что мы не увидим, во что он превратился, и не будем его ненавидеть. Он всегда был таким - брал всё на себя. С самого, блять, детства. Я помню, как он, ещё без причуды, лез спасать меня от слизистого злодея, когда все остальные просто стояли и смотрели. Он всегда думал, что должен всех спасти. Всех защитить. И если он не справляется - он винит только себя. Так было тогда. Так есть сейчас. Так будет всегда, если мы его не остановим. — Я знаю, - прошептала Очако. - Я всегда это знала. — Тогда какого хрена ты до сих пор не пошла за ним одна? - Бакуго повысил голос, но это не было похоже на его обычную ярость. Это была ярость от бессилия. - Ты - единственная, кто может до него достучаться! Эти все, - он мотнул головой в сторону, где скрылись Токоями, Сато и Каминари, - мы для него просто друзья. Мы важны, да, но не настолько. А ты... ты для него - всё. Ты всегда была для него всем. С самого первого дня в Юэй, когда ты помешала ему упасть на вступительном экзамене. Когда ты отдала ему свои баллы, чтобы он мог поступить, когда ты поддерживала его на спортивном фестивале, когда ты сидела у его койки в больнице. Когда, когда, когда. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, у него глаза светились, как у солнечного ребенка. Даже я это заметил, а я, блять, вообще не смотрю на такие вещи! Очако молчала. Её губы дрожали, но она не отводила взгляда. — По вам двоим всё было понятно с первых минут, - продолжил Бакуго тише, уже почти бормоча. - Ты тоже кадр, такая же тупица, как он. Как вы ходили вокруг друг друга, как краснели, как запинались, как тупили на ровном месте. Это было очевидно всем, блять, кроме вас двоих. Ты на него смотрела как на героя, как на единственного человека в мире, ради которого стоит жить. Он на тебя точно так же. Я вообще хуй знает, как вы ещё не потрахались, честное слово, учитывая вашу взаимную симпатию друг к другу. Вам поставили отдельные комнаты в общежитии, и вы всё равно умудрялись находить поводы, чтобы как-то общаться и проводить время вместе. Я всеее видел. И если ты сейчас скажешь , что это не так - я тебя убью нахуй. И еще ,если ты сейчас не пойдёшь за ним, не вразумишь его,  - если ты дашь ему сдохнуть там, в этом тумане, - я тебе этого никогда не прощу. СЛЫШИШЬ?! НИКОГДА БЛЯТЬ! И он не простит. Хотя он-то как раз простит, он же святой. Жаль, что только мы это знаем,а не все люди на этой чертовой планете. — Я пойду, - тихо сказала Очако, и её голос был твёрдым, несмотря на слёзы, которые катились по щекам. - Я уже решила. Я пойду за ним, блять, одна, если придётся. Я обещала ему, Кацуки. Я обещала, что мы ещё встретимся и поговорим. И я сдержу это обещание. Чего бы это ни стоило. Бакуго долго смотрел на неё, а потом кивнул - коротко, резко, как будто ставил точку: — Вот и правильно. Вот и пиздуй. И когда найдёшь его - дай ему по щам от меня. Скажи, что я его жду. Что я ещё хочу ему врезать за всё это дерьмо. По-нормальному. Чтобы до крови. Чтобы он запомнил. Чтобы больше никогда не смел сбегать, не попрощавшись. Он развернулся и пошёл вперёд, в туман, догонять Токоями, Каминари и Сато. Но через пару шагов остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И передай ему, что если он сдохнет там, в этом тумане, я его из могилы достану и ещё раз убью. Поняла? — Поняла, - прошептала Очако, чувствуя, как тёплые слёзы смешиваются с холодными каплями тумана на щеках. Бакуго кивнул и исчез в пелене. А она осталась стоять посреди разрушенной улицы, глядя ему вслед, и впервые за долгое время почувствовала не пустоту, а решимость. Твёрдую, как сталь. Горячую, как огонь. Она найдёт его. Чего бы это ни стоило. Очако сделала то же, что и Бакуго. Развернувшись, она побежала догонять свою группу.

***

На следующее утро в одной из уцелевших комнат временного штаба собрались про-герои. Те, кто ещё мог передвигаться - или не мог, но всё равно пришёл. Комната была большой - раньше здесь, кажется, был конференц-зал, - но сейчас от былого величия остались только голые стены, пара уцелевших стульев и большой стол, за которым и расположились герои. Ястреб сидел на стуле, опираясь на костыли, и его лицо было мрачным. После прощального письма от Мидории он не спал всю ночь - ворочался, думал, матерился в потолок. Его крылья немного начали расти, протезы ещё не были готовы, и он чувствовал себя беспомощным - чувство, которое он ненавидел больше всего на свете. Всемогущий в инвалидном кресле выглядел опустошённым. После того как он прочитал письмо Изуку - то самое, где мальчик написал, что Тошинори ошибся в выборе преемника и что Мирио подошёл бы лучше, - он плакал несколько часов. Его глаза до сих пор были красными и опухшими, а голос, когда он говорил, дрожал и срывался. Но он был здесь. Потому что не мог не быть. Старатель в своей коляске сидел у окна и смотрел на туман. Его единственный глаз ничего не выражал, но пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели от напряжения. Он думал о том, что Мидория сейчас чувствует то же, что чувствовал он сам годами, - одиночество, отчаяние, уверенность в том, что ты монстр. И эта мысль была для него невыносимой. Бест Джинс, ещё бледный после травмы позвоночника, но уже способный сидеть и говорить, расположился на больничной койке, которую прикатили специально для него. Он держался с трудом, но отказывался пропускать это совещание. Слишком многое было поставлено на карту. Мирко - Руми Усагияма, потерявшая руку и ногу в битве с Шигараки, но не потерявшая боевого духа, - сидела на краю стола, болтая единственной ногой в новеньком протезе, который ей наконец выдали. Она была единственной, кто выглядел не подавленным, а злым - по-настоящему злым, и эта злость требовала выхода. Леди Гора - Ю Такеяма - стояла у двери, скрестив руки. Её рост делал её присутствие заметным в любой комнате, но сейчас она старалась занимать как можно меньше места. Она чувствовала себя неловко - она не была так близка с Мидорией, как остальные, но она видела его в бою и знала, что этот мальчик заслуживает лучшего. Камуи Вудс - Шинджи Нишия - сидел на подоконнике, и его обычно спокойное лицо было напряжённым. Он думал о том, сколько раз Мидория спасал его в битве, прикрывая своей силой, и чувствовал, что теперь настала его очередь вернуть долг. Айзава участвовал по видеосвязи - его лицо транслировалось на небольшом экране, установленном на столе. Врачи запретили ему вставать с койки, но он настоял на том, чтобы присутствовать хотя бы так. Его единственный глаз смотрел на собравшихся с привычной холодной сосредоточенностью. — Завтра эфир, - произнёс Ястреб, нарушая тишину, и его голос прозвучал как выстрел. - Комиссия требует, чтобы мы выступили перед общественностью. Вы все знаете, что они хотят услышать. — Что Мидория - угроза, - мрачно сказал Старатель. - Что он - дьявол, которого нужно остановить любой ценой. Что он опаснее Шигараки, потому что носит маску героя, а сам убивает без разбора. Я слышал этот бред уже десяток раз от их представителей. И с каждым разом он звучит всё более мерзко. — И что мы будем делать? - спросил Бест Джинс, и его голос, хотя и слабый, был полон решимости. - Мы не можем просто выйти и повторить их ложь. Мальчик, которого мы знали, не заслужил этого. Он сражался бок о бок с нами. Он рисковал жизнью ради каждого из нас. Он победил Шигараки. И теперь мы должны объявить его врагом? — Мальчик, которого мы знали, убил больше двадцати человек, - тихо сказал Всемогущий, и его голос дрожал. - Но я всё равно не верю, что он монстр. Я знаю его. Я вырастил его. Он - мой сын, пусть и не по крови. И я не буду говорить то, что от меня требуют. Я не буду участвовать в этой травле. — Я тоже, - кивнул Ястреб. - Но Комиссия не оставит это просто так. Если мы откажемся - они найдут других, которые скажут то, что они хотят услышать. И тогда общественное мнение будет настроено против Мидории ещё сильнее. Мы должны найти способ использовать этот эфир в его защиту, а не против него. — Плевать на общественное мнение, - резко сказала Мирко, и её протез стукнул по столу. - Я своими глазами видела, как этот пацан сражался. Он отдал всё, что у него было. Он победил Шигараки в одиночку, когда все мы уже лежали в отключке. И теперь вы хотите, чтобы я вышла и сказала, что он - угроза? Да пошли они нахуй. Я им не марионетка. — Руми, - начал было Ястреб, но Мирко перебила его: — Нет, Кейго, послушай. Этот мальчик - герой настоящий. А то, что с ним случилось - это, блять, не его вина. Это вина системы, которая взвалила на него непосильную ношу и оставила одного, а потом еще сделала козлом отпущения. Это вина гражданских, которые называли его дьяволом вместо того, чтобы сказать спасибо. Это вина всех нас, кто не заметил, как он сломался. И я не собираюсь делать вид, что это не так. Я не собираюсь выходить в эфир и лить грязь на парня, который заслуживает памятника, а не пули. — Руми права, - поддержала Леди Гора, выступая вперёд. - Я не так близко знаю Мидорию, как вы, но я видела его в бою. Я видела, как он сражался, не жалея себя. Я видела его сломанные руки, его кровь, его слёзы. Когда мы уже не смогли сражаться дальше, он вложил весь свой максимум и смог добить главного злодея. Он - не монстр. Он - жертва. И я отказываюсь говорить иначе. — Я тоже, - добавил Камуи Вудс. - Если Комиссия хочет выставить его злодеем, пусть ищут других ораторов. Мы не будем участвовать в этом фарсе. Бест Джинс слабо улыбнулся: — Похоже, Комиссии придётся искать новых героев для своего интервью. Потому что старые, кажется, взбунтовались. — Дело не только в интервью, - вмешался Айзава с экрана, и все головы повернулись к нему. - Пока мы тут спорим о словах, Мидория где-то там, в руинах, и с каждым днём он уходит всё глубже во тьму. Класс 1-А уже начал поиски. Они прочёсывают Дейку, где последний раз он был замечен, но этого недостаточно. И да, кстати, Мидория не сражался в полную силу. Если бы он сражался на весь свой максимум, от Японии и следа бы не осталось, возможно бы он уничтожил весь мир. Он одним своим ударом изменил погоду на несколько месяцев вперед, страшно подумать, что он может сделать своим самым сильным ударом. — Это точно, - подтвердил слова Айзавы Бест Джинс. — Ну и , что ты предлагаешь, Айзава? - спросил Старатель. — Я предлагаю действовать, - ответил Айзава. - Не говорить, не обсуждать, не спорить с Комиссией. Действовать. Найти его и вернуть, пока не стало слишком поздно. — И как мы это сделаем? - спросил Ястреб. - У нас больше нет его координат. Нет следов. Он может быть где угодно. — У нас есть класс 1-А, который уже на месте. У нас есть вы, - Айзава обвёл взглядом героев. - И у нас есть ещё кое-что. Классы поддержки Юэй - те, кто не участвует в поисках, - сейчас работают над восстановлением жилых районов. Они отстраивают дома, разбирают завалы, помогают гражданским. Это значит, что у нас есть глаза и уши по всему городу. Если Мидория появится где-то - мы узнаем. — А другие про-герои? - спросил Бест Джинс. - Орка, Ганбаттэ, Селки, Хоука - они ещё не восстановились? — Орка в тяжёлом состоянии, - ответил Ястреб. - Ганбаттэ, Селки и Хоука уже могут передвигаться, но пока не боеспособны. Они помогают с координацией поисков, но в поле выйти не могут. — Значит, вся надежда на 1-А, - мрачно резюмировала Мирко. - Кучка подростков против сильнейшего человека в мире. Отличный план. Просто охуенный. — Они не будут с ним сражаться, - тихо сказал Всемогущий, и все замолчали. - Они будут его спасать. Это разные вещи. — А если не смогут? - спросил Старатель. - Если он не захочет спасаться? Всемогущий поднял голову, и в его глазах блестели слёзы, но голос был твёрдым: — Тогда мы потеряем его. Но я отказываюсь в это верить. Я верю в него. Я верил в него с первого дня. И я буду верить до последнего. — По словам Айзавы, у Мидории знатно поехала кукуха, он может даже не понять того, что он будет делать, - жесткую правду сказала Мирко , после чего все резко задумались. — Очень надеемся, что класс 1-А справится, они тебе писали сегодня, Айзава? - аккуратно спросит Ястреб. — Да, они сказали , что у всех все нормально, но пока четких следов Мидории еще не нашли. — Они справятся, - резко сказал Всемогущий. - Я верю в них. А пока, давайте обсудим план, как будем завтра выкручиваться с этого фарса.

***

Внутренний мир Один за всех, который когда-то был залит золотистым светом и казался бесконечным пространством надежды, теперь был неузнаваем. Это больше не светлый зал, где собирались духи прошлых носителей, - нет, теперь это черно-красное, разрушенное измерение, искореженное, изломанное, залитое багровыми отсветами, как будто сам ад пророс сквозь душу девятого носителя и пустил там свои корни, глубокие, как сама вечность. Стены - если здесь вообще можно говорить о стенах - были покрыты трещинами, из которых сочилось что-то тёмное, густое, похожее на запёкшуюся кровь, и это что-то пульсировало, как живое, как вены какого-то чудовищного организма. Пол уходил из-под ног, превращаясь в бездну, и где-то внизу клубилась тьма - живая, голодная, ждущая, - и оттуда доносились звуки: шёпот, крики, плач, смех, и всё это смешивалось в такую какофонию, что даже мёртвые зажимали уши. Воздух был пропитан запахом гари, сырости, крови и ещё чем-то - может быть, страхом, может быть, безумием, может быть, тем и другим одновременно, смешанными в неразделимый коктейль, от которого тошнило даже бесплотных духов. Голоса прошлых носителей, которые раньше звучали громко и ясно, которые спорили, советовали, утешали, ругали, - теперь едва слышны, как шёпот умирающих. Они больше не парят в свете, они больше не сияют золотыми нимбами, они больше не похожи на героев - они стоят на коленях, обессиленные, бледные, почти прозрачные, словно сама тьма высасывает из них остатки жизни, каплю за каплей, и скоро от них не останется ничего, кроме воспоминаний. Они смотрят в бездну, и бездна смотрит на них. Ёичи, первый носитель, поднял голову и оглядел разрушенное пространство. Его лицо, когда-то полное мудрости и спокойствия, теперь было искажено болью - такой глубокой, что она, казалось, пронизывала каждую клетку его призрачного тела. Он выглядел как человек, который проиграл самую важную битву в своей жизни - и даже не битву, а войну. Долгую, изматывающую войну за душу одного-единственного мальчика. Мальчика, который должен был стать величайшим героем. Мальчика, который стал величайшим разочарованием. Мальчика, которого они все любили, но не смогли спасти. — Мы пытались, - произнёс он, и его голос звучал надломленно, с хрипотцой, как у старика, который прожил слишком долго и видел слишком много. - Мы все пытались достучаться до него. Каждый из нас - по-своему. Я пытался быть мягким. Кудо и Брюс пытались быть жёсткими. Нана пыталась быть любящей. Хикагэ пытался быть мудрым. Банджо пытался быть весёлым. Эн пытался быть спокойным. Мы испробовали всё. Всё, что у нас было. И ничего не сработало. Его разум больше не слышит нас. Он слышит только её - Тень. Его вторую личность. Мы уже не можем перенастроить его на другую сторону. Слишком поздно. Кудо, всегда резкий и прямой, на этот раз не спорил. Он сидел на коленях, опустив голову, и его плечи вздрагивали - то ли от гнева, то ли от бессилия. Его кулаки, которыми он всегда грозил небесам, были бессильно опущены на колени, и пальцы дрожали. Он выглядел не как воин, а как сломленный человек. Он, который всегда кричал громче всех, сейчас не мог выдавить ни слова. Но потом он всё-таки заговорил - тихо, с трудом, как будто каждое слово давалось ему с кровью: — Блять... Мы проебали его. Мы все проебали. Я орал на него, вместо того чтобы поддержать. Я думал, что жёсткость поможет. Что он сильный. Что… что он справится, если я буду давить, он станет только крепче. А он... он просто сломался. Как и любой из нас сломался бы на его месте. Как сломались бы мы все, если бы на нас взвалили то, что взвалили на него. Я думал, что делаю правильно. А я делал только хуже. Я, блять, всегда делаю только хуже. — Ты не мог этого знать, - тихо сказала Нана. Её голос, всегда тёплый и ободряющий, сейчас дрожал, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. - Никто из нас не мог. Мы все думали, что он справится. Что он - особенный. Что он - тот самый герой, который изменит мир. И он изменил. Только не так, как мы надеялись. Он изменил его через кровь, через смерть, через страх. Через всё то, что мы пытались искоренить. — Он всё ещё может изменить его, - произнёс Эн, тот, кто всегда говорил меньше всех, но чьи слова всегда попадали в цель. - Но уже не как герой. Как правосудие. Как кара. Как то, чего боится каждый злодей в этом проклятом мире. — Это не правосудие, - покачал головой Хикагэ, четвёртый носитель, и его лицо, всегда спокойное и рассудительное, сейчас было искажено гримасой боли. - Это резня. Ты же видишь, во что он превратился. Он убивает всех без разбора. Он уже не различает, кто виноват, а кто нет. Он просто... убивает. Как машина. Как берсерк. — Потому что его довели, - резко ответил Брюс, вступая в разговор. Его голос, всегда резкий и бескомпромиссный, сейчас звучал с особой горечью. - Потому что эти люди - эти тупые, неблагодарные людишки - затравили его. Они называли его уродом, монстром, бог знает как. Они бросали в него камни, угрожали его друзьям, говорили мерзости о девушке, которую он любит. Из-за того, что изначальный план с Шигараки плохо сработал, случилось то, до чего никто не догадался. Из-за этого столько жертв и разрушений, потому что с самого начала все были плохо подготовлено. Но Мидория смог в одиночку сразится против двух сильнейших и победить. Но, сука, козлом отпущения сделали его, бедного мальчишку, только потому что побоялись его силы и его страшной формы.  И после этого ты говоришь, что он должен был остаться героем? После того, как его пнули, избили, прокляли и попытались убить? Какое, к чёрту, правосудие? Какое геройство? Они получили то, что заслужили. Все до единого. — Мы не можем изменить прошлое, - перебил Ёичи, и его голос, хотя и тихий, заставил всех замолчать. - Мы можем только смотреть в будущее. И я вижу его. Оно тёмное. Очень тёмное. Если его не остановить - если его не вернуть, - мир будет уничтожен. Не Шигараки. Не Все за Одного. Именно им - Девятым носителем. Тем, кто должен был стать величайшим героем. Тем, кто станет величайшим злодеем, если мы ничего не предпримем. Повисла тишина. Долгая, мучительная, наполненная только отдалённым эхом криков Изуку, которые долетали откуда-то извне, с поверхности, из реального мира. Крики боли. Крики ярости. Крики отчаяния. Они звучали как похоронный марш по всему, что они пытались построить. — У нас осталась только одна надежда, - наконец произнесла Нана, и её голос стал твёрже, в нём появилась та самая сталь, которая когда-то делала её великим героем. - Класс 1-А. Его друзья. Они всё ещё живы и они всё ещё ищут его. И если кто-то и может достучаться до него - то только они. Ни мы, ни про-герои, ни Комиссия. Только они. — А если не смогут? - спросил Банджо, и его обычно грубоватый голос звучал испуганно. - Если они потерпят неудачу? Если он убьёт и их тоже? — Тогда всё кончено, - мрачно ответил Ёичи, и его слова упали, как приговор. - И мы исчезнем вместе с ним. Один за всех умрёт навсегда. И мир умрёт вместе с нами. Останется только тьма. Только Тень. И бесконечный холод.

***

Подвал, в который спустился Изуку, оказался большим - бывшее бомбоубежище, переоборудованное сначала под склад, а теперь ставшее убежищем для выживших. Низкие потолки давили на плечи, создавая ощущение, будто находишься в склепе. Стены, покрытые плесенью и трещинами, сочились влагой, и от этого в воздухе стоял тяжёлый, спёртый запах сырости, смешанный с запахом пота, грязной одежды и испражнений. Освещение было скудным - несколько керосиновых ламп и свечей, расставленных по углам, отбрасывали дрожащие, неверные тени на стены, и в этом полумраке лица людей казались призрачными, искажёнными, нечеловеческими. Вдоль этих стен, на грязных картонках, рваных одеялах и просто на голом бетоне, сидели и лежали люди. Их было много. Изуку насчитал не меньше трёх десятков человек. Мужчины, женщины, несколько детей разного возраста - от младенцев, прижимающихся к матерям, до подростков, которые смотрели на мир с уже взрослой, пугающей злостью. Все они были грязными, измождёнными, с пустыми, затравленными глазами, в которых читалось только одно - отчаяние. Некоторые лежали неподвижно - то ли спали, то ли уже не спали. Другие сидели, обхватив колени руками, и смотрели в одну точку. Третьи переговаривались шёпотом, но когда Изуку вошёл, все разговоры стихли. Все головы повернулись к нему. Он стоял в дверях - грязный, окровавленный, в рваном плаще, с безумными, ввалившимися глазами и окровавленной маской. От него воняло смертью. Потом, кровью, грязью, безумием. Он был похож на призрак. На ходячего мертвеца. На воплощение всех их страхов. — Мне нужна еда, - хрипло произнёс он, и его голос разнёсся по подвалу, отражаясь от низких потолков. - И вода. Совсем немного. Я могу заплатить. Я могу защитить вас. Я сильный. Очень сильный. Я могу... Он не договорил. Люди смотрели на него. Из темноты выступил крупный мужчина - видимо, глава этой общины, - с густой чёрной бородой и мощными руками, покрытыми шрамами. Одет в рваную, но когда-то дорогую одежду. Глаза смотрели холодно и оценивающе. — Ты кто такой? - грубо спросил он, скрестив руки на груди. - Как ты нас нашёл? Изуку открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он не мог представиться. Не мог назвать своё имя. Потому что он больше не знал, кто он. Деку? Герой, который ушёл из Юэй? Тёмный Кролик? Убийца? Псих, разговаривающий с голосами в своей голове? — Моё имя... - он запнулся, и голоса внутри него снова заорали. - Моё имя неважно. Я просто... я просто хочу есть. Пожалуйста. — У нас нет лишней еды, - отрезал бородач. - Самим не хватает. Проваливай. — Пожалуйста... - Изуку шагнул вперёд, и его нога подвернулась. Он пошатнулся, ухватился за стену, оставляя на ней грязный след. - Я не ел уже... я не помню сколько. Я не пил. Я не спал. Я просто... мне нужно совсем немного... В его голове снова заорали голоса. «Они не дадут тебе еду! Они жадные! Посмотри на их лица - они уже всё решили! Убей их! Возьми силой!» «Нет, не смей! Попробуй ещё раз! Попробуй объяснить!» «Они всё равно его выгонят! Посмотри на этого бородатого - он уже занёс его в чёрный список!» «Он сейчас свалится! Ему нужно поесть СЕЙЧАС, или он умрёт!» «Пожалуйста, девятый, не делай глупостей...» — Заткнитесь! - рявкнул Изуку, хватаясь за голову. - Заткнитесь, я сказал! Дайте мне подумать! Дайте мне хоть секунду подумать без вашего ебаного хора! Люди в подвале замерли. Они смотрели на него с ужасом - этот грязный, вонючий парень стоял перед ними и орал в пустоту, размахивая руками и хватаясь за голову. Никто не понимал, что происходит. — С кем он разговаривает? - прошептала молодая женщина, прижимая к себе младенца. - Там же никого нет. Он что, псих? — Он сумасшедший, - ответил мужчина с перевязанной рукой. - Видите? У него поехала крыша. Он разговаривает сам с собой. Типичный шизик. — Боже... - пожилая женщина, сидевшая у стены, медленно поднялась на ноги и вгляделась в лицо Изуку. Ей было за шестьдесят - седые волосы, глубокие морщины, уставшие глаза, которые видели слишком много горя за свою долгую жизнь. Она подошла чуть ближе, щурясь в полумраке. - Да он же совсем мальчик. Ребёнок. По росту видно - он ниже большинства мужчин. По голосу слышно - он ещё даже не взрослый. Ему лет семнадцать, не больше. Просто мальчик. Она повернулась к остальным, и в её голосе зазвучала мольба: — Может, проявим ему милосердие? Он же просит всего немного. Мы можем поделиться - у нас есть несколько банок консервов, есть вода. Он не выглядит опасным. Он просто... он просто голодный ребёнок. Посмотрите на него. Разве можно отказать ребёнку в куске хлеба? — Милосердие? - перебил её кто-то из темноты, и голос этот был полон яда. - Ты хоть знаешь, кто это?! Из толпы вышел мужчина - невысокий, юркий, с бегающими глазами и нервным тиком. Он указал на Изуку дрожащим пальцем, и его голос сорвался на крик: — Я видел его в новостях, пока связь ещё работала! Я узнал эту маску! Это он - Тёмный Кролик! Тот самый, кто разрушил Японию! Из-за него Шигараки пришёл в наш город! Из-за него погибли тысячи людей и мы сидим здесь, в этом вонючем подвале, и жрём объедки! А теперь он пришёл сюда и просит еды?! После всего, что он сделал?! По подвалу прокатился шёпот. Люди переглядывались, и их лица менялись - страх сменялся узнаванием, узнавание - гневом, гнев - чем-то более тёмным и опасным. Жадностью. Жестокостью. Предвкушением. — Тёмный Кролик... - прошептал кто-то. - Это правда он. Я тоже узнал. Та самая маска, те самые лохмотья. Это он. — Говорят, у него причуда - Один за всех, - добавил другой голос. - Самая мощная причуда в мире. Он может передать её любому. Тому, кто его победит. Тому, кто его убьёт. Пожилая женщина, которая только что предлагала милосердие, замерла. Она перевела взгляд с юркого мужчины на Изуку - и её лицо изменилось. Сострадание исчезло. Его сменил страх. А страх - отвращение. — Это он? - прошептала она, отступая назад. - Тот самый, из-за кого погиб мой сын? Из-за кого всё это случилось? И я... я хотела дать ему еду? Она отступила ещё на шаг, и теперь в её глазах не было ничего, кроме ненависти. Той самой, концентрированной ненависти, которую могут испытывать только люди, потерявшие всё. — Никакого милосердия, - отрезал бородач. - Это не ребёнок. Это - оружие массового поражения, которое притворяется человеком. И он стоит здесь, обессиленный, и просит у нас помощи. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что он уязвим. Что мы можем его убить и забрать его силу. — Но как? - спросил кто-то из толпы. - Как заставить его передать причуду? Может, он должен сам захотеть? Типа, по доброй воле? — По доброй воле он не отдаст, - хмыкнул молодой парень с дикими глазами и нервным тиком. - Вы посмотрите на него. Он же псих. Он не понимает, что происходит. Он даже не поймёт, чего мы от него хотим. Может, его нужно пытать? Заставить? Пригрозить тем, что ему дорого? — Может, его нужно съесть? - вдруг предложила женщина с голодным блеском в глазах, и её голос был пугающе спокойным, будто она обсуждала рецепт ужина. - Ну, как в древних племенах. Съесть сердце врага - и получить его силу. Это логично. Сила должна переходить через плоть. Через кровь. Через мясо. — Или просто убить, - холодно добавил бородач. - Причуда должна куда-то деться после смерти носителя. Может, она переходит к тому, кто нанёс последний удар. Мы не узнаем, пока не попробуем. Мы ничего не теряем. Даже если причуда не перейдёт - мы хотя бы избавимся от него. Он всё равно уже труп. Посмотрите на него - он еле стоит. Он сдохнет через пару дней без нашей помощи. Так какая разница? Люди зашумели. Кто-то поддерживал бородача. Кто-то колебался. Дети плакали. Мужчины сжимали кулаки и подбирались ближе, оценивая дистанцию до жертвы. Изуку слышал всё это. Слышал, как они обсуждают, убить ли его, съесть ли его, забрать ли его силу или изнасиловать его. Он слышал каждое слово - «съесть», «трахнуть», «пытать», «убить», «забрать», - и эти слова звучали как приговор. Не ему. Им. Всем им. В его голове голоса взорвались хором: «Они хотят тебя убить! Защищайся!» «Не трогай их! Они просто напуганы!» «Напуганы?! Они хотят его СОЖРАТЬ! ДЕЙСТВУЙ!» «Пожалуйста, Изуку, не надо...» «УБЕЙ ИХ ВСЕХ!» — ХВАТИТ! - заорал он, падая на колени и хватаясь за голову. - Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! Я НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО ПРОИСХОДИТ! ПОМОГИТЕ МНЕ! ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! — Видите? - удовлетворённо произнёс бородач. - Он беспомощен. Хватайте его. И люди бросились на него. Их было около тридцати человек - мужчины, женщины, даже пара подростков, - и они накинулись скопом, вооружённые всем, что попалось под руку: обломками труб, камнями, кусками арматуры, пустыми бутылками, ножами. Первый удар пришёлся по спине - тяжёлый, с хрустом, - и Изуку рухнул лицом в грязный бетонный пол. Второй удар - по рёбрам, и он почувствовал, как что-то хрустнуло внутри, и острая боль пронзила бок. Третий удар, четвёртый, пятый - они сыпались со всех сторон, и он не мог даже поднять руки, чтобы защититься. Его пинали ногами. Его били обломками труб по голове. Его топтали, как бешеного пса. — Держите его! Держите! - орал бородач. - Не дайте ему встать! Кто-то сорвал с него маску и отбросил в сторону, и она упала в лужу грязной воды - та самая маска, которая стала его вторым лицом, его единственной защитой от мира. Кто-то схватил его за волосы и поднял голову, чтобы ударить лицом об пол - раз, другой, третий, - и он почувствовал, как хрустнул нос, как кровь хлынула из ноздрей, заливая губы и подбородок. Кто-то пнул его в живот, и он свернулся в клубок, хватая ртом воздух и пытаясь не захлебнуться собственной кровью. Его лицо было абсолютно пустым. Никаких эмоций. Никаких чувств. Никакого сопротивления. Только бездна. Только тишина. Только бесконечная, всепоглощающая усталость, которая была глубже и страшнее любой боли. Он лежал на полу - избитый, окровавленный, с разбитым носом и, кажется, треснувшими рёбрами, - и его глаза, те самые зелёные глаза, которые когда-то горели надеждой и решимостью, теперь были похожи на два мёртвых стеклянных шарика. В них не отражалось ничего. Ни света. Ни жизни. Ни души. Люди на мгновение замерли, глядя на это лицо. Им стало не по себе. Даже бородач, который командовал нападением, отступил на шаг и ослабил хватку. Потому что это было неправильно. Это было жутко. Так не должно быть. Жертва должна кричать, сопротивляться, умолять о пощаде - тогда убивать легче. Тогда можно убедить себя, что это необходимо, что это борьба, что это самозащита. Но когда жертва просто лежит и смотрит в никуда пустыми глазами - это зеркало. И в этом зеркале каждый из них увидел себя. Настоящего себя. Не выжившего. Не жертву обстоятельств, а зверя. Голодного, жестокого зверя, готового разорвать беззащитного ребёнка ради призрачного шанса на спасение. — Кончайте его, - хрипло приказал бородач, отворачиваясь, чтобы не видеть этих глаз. - Быстро. Пока он не очнулся. Если он очнётся - нам всем хана. И тогда женщина - та самая пожилая женщина, которая сначала предлагала милосердие, а потом прокляла его, когда узнала, кто он, - замахнулась обломком водопроводной трубы, чтобы нанести последний удар. Она не хотела этого делать. Изуку видел это в её глазах - она не хотела. Но она была частью толпы. А толпа имеет свою волю, свою инерцию, свою жестокость. И она подчинилась. Она зажмурилась и начала опускать трубу. Труба описала дугу в воздухе. Изуку смотрел на неё со слезами на глазах. Он видел, как она летит к его голове - медленно, как в замедленной съёмке. И в этот момент - в этот самый момент - все голоса в его голове затихли. Абсолютная, звенящая тишина. Первая за много дней. И в этой тишине раздался голос Тени - жестокий,давящий на правду: «Ты сейчас можешь от этой трубы сдохнуть в этом мерзком подвале, Изуку. Умереть, так скажем, терпилой. Но смех в том, что ты сейчас умрешь, не добившись, при этом, ничего. Тогда скажи, нахера ты вообще существовал, а? Какой был смысл твоего пути, если он закончится в этом уёбищном, вонючем подвале? Тогда все слова этих никчемных людишек с нулевыми причудами подтвердятся. После твоей смерти , эти людишки станут «героями», прославятся на весь мир, как те, кто одолел самое сильнейшее в мире «зло», а про тебя и словом добрым не вспомнят. Эти твари даже не удосужились дать тебе кусок хлеба и глоток воды, когда ты с большой просьбой их попросил. Вставай, Изуку. Тебя хотели с потрохами сожирать, а ты это просто так оставишь, жертвуя ценой своей жизни? Ты хоть немного подумай - эти люди не должны существовать на этой планете после таких слов и действий. Ты обязан их истребить, Изуку. Мир очиститься от этой грязи только благодаря тебе» Труба приближалась. «Вставай, слабак» Труба была уже в сантиметрах от его лица.  «ВСТАВАЙ» Изуку моргнул. Зелёные молнии с чёрной сердцевиной вырвались из его тела, как взрыв сверхновой, заполняя весь подвал ослепительным, неестественным светом. Ударная волна разошлась во все стороны, и людей, стоявших ближе всех, просто смело - их отбросило к стенам, впечатало в бетон, опрокинуло друг на друга. Женщина с трубой отлетела назад с такой силой, что проломила собой баррикаду из картонных коробок, и осталась лежать без движения - жива или нет, Изуку не проверял. Бородач врезался спиной в стену и сполз на пол, хватая ртом воздух и пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло. Дети кричали. Женщины визжали. Мужчины пытались подняться, скользя в лужах собственной крови. А Изуку поднялся. Медленно, как мертвец, восставший из могилы. Кровь текла по его лицу - из разбитого носа, из рассечённой брови, из разбитых губ. Рёбра болели при каждом вдохе, и он подозревал, что одно или два сломаны - боль была слишком острой, слишком специфической. Но он не обращал на это внимания. Он вообще ни на что не обращал внимания. Он смотрел на людей, которые только что пытались его убить. На тех, кто обсуждал, как его лучше съесть или как его изнасиловать. На тех, кто бил его, топтал, пинал. На тех, кто смотрел на это с голодным блеском в глазах. И он не чувствовал ничего. Вообще ничего. Ни гнева, ни ярости, ни жалости, ни сострадания. Только пустоту, которая требовала заполнения. Только Тень, которая говорила ему, что делать. — Вы... - прошептал он, и его голос был тихим, но в нём звучало что-то такое, от чего у всех присутствующих кровь застыла в жилах. Что-то древнее. Что-то тёмное. Что-то, что не имело ничего общего с героем по имени Деку. - Вы хотели меня съесть. Вы хотели забрать мою силу. Вы напали на меня, когда я просил о помощи. Вы - не люди. Вы - мрази. Вы - именно те, кого я поклялся убивать. И я убью вас. Всех. Он двинулся. Это не было боем. Это была казнь. Первым умер молодой парень с дикими глазами - тот самый, что предлагал съесть его сердце. Изуку оказался рядом с ним за долю секунды - человек просто не мог двигаться с такой скоростью, - схватил его за горло и сжал. Не просто сжал - раздавил. Хрустнули позвонки, лопнула трахея, и голова парня откинулась назад под неестественным углом, а изо рта хлынула кровь. Он умер мгновенно, даже не успев понять, что произошло. Его тело ещё не успело упасть на пол, а Изуку уже перешёл к следующему. Женщина, говорившая про каннибализм, попыталась убежать, но Чёрный кнут рассёк воздух и рассёк её пополам - от плеча до бедра. Две половины тела развалились в разные стороны, заливая всё вокруг кровью и внутренностями. Она ещё жила несколько секунд - её глаза моргали, рот открывался в беззвучном крике, - а потом затихла. Мужчина, говоривший «надо его трахнуть», получил удар в грудь. Кулак Изуку, усиленный до пятидесяти процентов, проломил рёбра, разорвал лёгкие и вышел из спины, залитый кровью и облепленный кусками плоти. Изуку выдернул руку и отбросил тело в сторону, как тряпичную куклу. Оно врезалось в стену и сползло на пол, оставляя за собой багровый след. Бородач - тот самый, что командовал нападением, - попытался оказать сопротивление. Он был сильным мужчиной, возможно, бывшим военным или спортсменом, и в его руках оказался нож - длинный, зазубренный, явно армейского образца. Он замахнулся и попытался ударить Изуку в горло, целясь в сонную артерию. Изуку перехватил его руку, сломал её в локте одним резким движением - кость вышла наружу, разорвав кожу и мышцы, - а потом выхватил нож из ослабевших пальцев и вонзил его в горло бородача. Не просто вонзил - провернул. Кровь хлынула фонтаном, заливая лицо Изуку, его плечи, его руки. Бородач захрипел, захлёбываясь собственной кровью, и рухнул на колени, а потом завалился на бок. Его глаза - в них ещё теплилась жизнь - смотрели на Изуку с ужасом и непониманием. Он не ожидал, что жертва даст отпор. Он думал, что это будет легко. Он ошибся. Изуку продолжил убивать. Методично, хладнокровно, не пропуская никого. Он переходил от одного человека к другому, и каждое его движение было точным и смертоносным. Чёрный кнут рубил, как коса, оставляя после себя только разрубленные тела и лужи крови. Дымовая завеса окутала подвал, и в этой тьме метались только крики, мольбы о пощаде и зелёные молнии, которые не обещали ничего хорошего. Он разрывал их на куски - в прямом смысле. Кого-то разрывал Чёрным кнутом. Кому-то ломал шею. Кого-то просто впечатывал в стену с такой силой, что тело превращалось в кровавую кашу. Он не щадил никого. Мужчины, женщины - все, кто участвовал в нападении, кто поддерживал его, кто стоял и смотрел, - все они были мертвы за считанные минуты. Дети. В подвале были дети. Изуку, уже замахнувшись для очередного удара, замер. Его Чёрный кнут, готовый рассёчь воздух, дрогнул и опустился. Он посмотрел на них - на этих маленьких, грязных, дрожащих от ужаса существ, которые забились в угол и прижимались друг к другу, как слепые котята. Их лица были белыми от страха. Их глаза были расширены до предела - они видели всё, что он только что сделал. Видели, как он разорвал их родителей, их соседей, их защитников. Видели, во что превратились их тела. И теперь они смотрели на него - и ждали. Ждали, что он убьёт и их тоже. В середине сидела девочка, которая была намного старше их всех. Она посмотрела на Изуку без единого страха, но взгляде было видно, что она ненавидит его всей своей душой. Изуку смотрел на них. На их лица. На их страх. И где-то глубоко-глубоко - на самом дне его души, где ещё теплился крошечный огонёк, - что-то дрогнуло. Не жалость. Он уже не способен был на жалость. Но что-то другое. Что-то, что напомнило ему, кем он был когда-то. Мальчиком, который хотел защищать. Мальчиком, который верил в героев, которого называли бесполезным, но который всё равно продолжал улыбаться. Он опустил руку. Чёрный кнут исчез, растворившись в воздухе. Дети продолжали смотреть на него - и он видел в их глазах отражение того, чем он стал. Дьявол. Убийца. Тёмный Кролик. Он ничего не сказал. Просто отвернулся и пошёл дальше. Когда всё закончилось, Изуку стоял посреди подвала, залитого кровью. Вокруг него лежали тела - вернее, то, что от них осталось. Куски плоти. Обломки костей. Внутренности, размазанные по полу. Лужи крови, в которых отражался дрожащий свет уцелевших свечей. Он тяжело дышал, и пар вырывался из его рта, смешиваясь с запахом смерти, который теперь пропитал всё вокруг - стены, потолок, одежду, кожу. Его руки были по локоть в крови. Его лицо, его волосы, его рваная одежда - всё было пропитано чужой кровью, которая уже начала засыхать и превращаться в бурую корку. Он посмотрел на свои руки. На эти руки, которые только что убили тридцать с чем-то человек. И не почувствовал ничего. Вообще ничего. Только пустоту. Только тишину. Только Тень, которая удовлетворённо произнесла в его голове: «Ты сделал то, что должен был. Это верное решение, они заслуживают смерти» Изуку не ответил. Он просто стоял и смотрел на свои руки - на засыхающую кровь под ногтями, на обломок чьей-то кости, застрявший в складке плаща, на багровые капли, стекающие с пальцев на грязный бетон. Потом он медленно - очень медленно, потому что рёбра болели, а голова кружилась от истощения и потери крови, - обошёл подвал в поисках того, за чем пришёл. В дальнем углу, за баррикадой из ящиков, он нашёл небольшой склад. Несколько банок консервов - тушёнка, кажется, и какие-то овощные смеси. Бутылки с водой - грязной, мутной, но всё ещё питьевой. Сухие пайки - галеты, лапша быстрого приготовления. Он сел прямо на пол, среди трупов и крови, и начал есть. Дрожащими, окровавленными пальцами он открывал банки - просто срывал крышки, не заботясь о том, что острые края режут кожу, - и заглатывал содержимое, почти не жуя. Тушёнка была холодной и безвкусной, но для его изголодавшегося организма она была амброзией. Вода текла по подбородку, смешиваясь с засохшей кровью, и он пил, пил, пил, пока живот не раздулся от переполнения. Он ел. Он пил. Он выживал. Когда он наконец насытился, он встал и, не оглядываясь на то, что осталось от этих тварей, пошёл к выходу. Ступени скрипели под его ногами. Металлическая дверь заскрипела. Он вышел на поверхность - в туман, в холод, в своё бесконечное одиночество. И исчез в пелене, как призрак, которым он стал. А в подвале, среди трупов и крови, в углу, всё ещё сидели несколько детей. Они выжили. Этот день они никогда не забудут в своей жизни.