1. Петр

Петр обычно тихий, смотрит куда-то мимо, что-то бормочет сам себе. Или застывает на месте, уставившись в одну точку. Мятая рубашка в пятнах краски. В прошлый раз краска была алая, как свежая кровь. Сегодня поверх засохшего алого наслоился блестящий изумруд. Как будто он постепенно превращает свою одежду в цветное птичье оперение. Оперится окончательно — и улетит. «Не жилец» — думает Артемий. У него теперь все не жильцы. Рубин с унылой гримасой. Смерть любит обиженных. Сабуров, серый сухарь. Наступил на обломок иглы от шприца Катерины, и этот обломок вот-вот дойдет до сердца. Тяжелый Влад с одышкой и свистом в дыхании, он и без песчанки, казалось, не протянул бы долго. Приезжий Данковский, умник, очарованный смертью. У них это, скорее всего, взаимно. Андрей Стаматин, брат Петра, одно лицо с ним, — в глаза ему глядишь, и кажется, что всех переживет, а мельком посмотришь в профиль — висельник, как есть. Мальчишка Хан с недетским взглядом, стеклянный-оловянный-деревянный солдатик. Кажется надежным и очень прочным, пока рядом не возникнет живой рыжий Ноткин. Тут-то, на контрасте, все и ясно сразу… — Лотерея, — говорит Петр, — теперь командная игра. Вот и пришла моя команда… Давай свое зелье, доктор. И причастись моим взамен. Опять не хочешь? Скучный ты человек… Он подходит вплотную и опускает вниз тряпичную маску Артемия. Разглядывает его лицо долго, пристально, внимательно. Свежим твирином и твириновым перегаром от него несет так, что теперь и от Артемия будет нести. Но глаза ясные, и поэтому неожиданное внимание Петра к его лицу чем-то напоминает медицинский осмотр. — Жалко, — говорит он, завершив осмотр. — Такая фактура пропадет… — Чего сразу пропадет-то? — Все пропадет, — говорит Петр. — Все уже пропало. Брось ты все, доктор. Посиди тут со мной пару часов. Я сохраню тебя для вечности… А покажи-ка руки! Нет, не так, без перчаток. Ты какой доктор-то? Хирург? — Хирург. — Бесполезный, значит, человек… Чуму не отрежешь. И не заштопаешь. Оставайся! Закатим пир! Пусть потомки гадают, кто сей угловатый мрачный тип, которого последним запечатлел на холсте Петр Стаматин… Тебя легко писать. Ты, — Петр обходит вокруг него, разглядывая, — правильно устроен. У тебя центр тяжести совпадает с точкой опоры. — Не останусь. Но выпить с тобой не откажусь, — говорит Артемий. — Найти тебе стакан? А хочешь хрустальный кубок? Мой твирин, доктор, не то что вся эта дрянь… Он заслуживает быть разлитым в хрустальные кубки… а я его из горла… — Вот и я из горла буду. Давай уже. Несколько глотков не навредят. Даже помогут. Твирин дарит иллюзию неуязвимости. Город мерцает, шепчет и кажется не совсем настоящим, словно во сне. Можно с одинаковой легкостью увернуться от ножа мародера и пройти сухим между струями дождя. Опасная иллюзия, Артемий это знает. Но она стоит того, чем грозит. — Я пью за твое здоровье, доктор, а ты выпей за мой разум, — Петр усмехается. — Он не так поврежден, как может показаться со стороны. Просто мне так легче. Хочешь фокус? Иди сюда. На столе у окна громоздится странная конструкция: из тех, что Петр долго и кропотливо собирает из подручных предметов, чтобы потом в один момент разрушить. На эту, кажется, достаточно дунуть, чтоб упала. Она стоит на катушке ниток, высясь  и топорщась в стороны тонкими рейками и увесистыми брусками, игральными картами, вилками и ложками, пробками от бутылок, всем, что попалось Стаматину под руку в порыве вдохновения. Она напоминает взлетающую птицу. — Здесь много разных предметов, доктор. Посмотри внимательно. Выбери, какой из них — ты. Некстати сейчас эти столичные игрушки… — Выбери, не бойся, — настаивает Петр. — И ты, исходя из выбора, что-то там обо мне скажешь? Неинтересно, — говорит Артемий. — Не скажу. Покажу. Артемий недолго разглядывает эту странную скульптуру и выбирает деревянный брусок почти в основе конструкции. Невзрачный, устойчивый, больше о нем нельзя сказать ничего. — Вот этот, — он указывает пальцем, опасаясь, что даже движение воздуха поблизости может обрушить творение Стаматина. — Можешь взять себе на память. Петр протягивает ему этот брусок. Он только что уверенным жестом, не боясь, вынул его: на котором, на взгляд Артемия, все держалось. И ничего не рухнуло. Птица продолжает взлетать. — Останешься? — спрашивает он. — Нет. — Передай Анне, что все пропало! — кричит Стаматин вслед, когда он спускается по лестнице. — И не волнуйся обо мне! Я — камень, который падает вверх!