2. Лара

Лара прячет от него лицо. Отворачивается, занавешивается волосами. Но все равно видно, как щеки горят огнем. Даже когда были несмышленышами, готовыми драться по каждому пустяку, он Форельку и пальцем не тронул. А теперь чуть не выкручивает ей руку, разворачивая к себе силой. Тащит ее ближе к лампе. Отводит волосы с ушей, с шеи, вглядываясь. Ничего не найдя, хватается так же пристально разглядывать левую руку, потом правую. Чисто. Белоснежно. Нетронуто. Руки прохладные. Лоб не горячий. Только улыбка странная, с безуминкой. И слезы в глазах. — Медведь, — всхлипывает она, — Медведь, родненький, я такая дрянь… Плохо ей было. Тоскливо. Муторно. С самого начала осени, еще до песчанки. Он ведь заметил? Как поползла по городу болезнь, стало еще хуже. Не знала, куда себя деть, что делать, где пригодиться. В госпиталь пришла предлагать помощь, не побоялась. Всегда она такая была… А тут зараза добралась до Седла, и все как рукой сняло. На улице костры, гробы, страх, ужас, крики… А Форелька прилипла к окну и не может оторваться. Как будто в лицо эту заразу разглядеть хочет. А в сердце такой сумасшедший восторг, что оно из груди готово выскочить. Что-то происходит. Наконец-то что-то происходит. Несется, пылает, гремит, орет. А там люди. И они умирают. А она… — Пей, — говорит Артемий. — Лучше залпом. Но Лара пьет тинктуру маленькими глотками, кривясь и морщась. Возвращает ему бутыль. Стоит, прислушиваясь к себе. — Теперь я не заболею? — Теперь у тебя больше шансов не заболеть. Как сидела, так и сиди. Окна не открывать. На улицу нельзя. Лара кивает. Согласно, бездумно. Он уйдет, а она тут же за дверь… — Совсем нельзя, ты поняла меня? Не только в песчанке дело. Застрелят. — Останешься? Так смотрит, как будто душу вынуть хочет. Когда Артемий вваливается к ней днем ли, ночью, вымотанный до полусмерти, перепачканный кровью, она совсем по-другому глядит, в ужасе от него… А теперь бедная Форель сама от себя в ужасе. — Ненадолго. У Форельки острое плечо, но теплое. И пахнет она теплом, жильем, домом. Права ведь она: все у них могло сложиться по-другому. Может, сложится еще. Нескучно с ней… До того нескучно, что иногда аж хочется немного поскучать. Надо бы рассказать ей, что с ней творится, а это не так-то просто… — Это все потому, Лар, что ты живая. И молодая. Это в тебе жизнь… — слова подбираются трудно, как будто дразнятся, готовые солгать, — это в тебе жизнь чует смерть. Чует противницу. Готовится к битве. Ничего стыдного тут нет. Так и надо: всем, кто живой и молодой. Если уж драться насмерть… Лучше так. С восторгом. — Всем, кто живой и молодой… — задумчиво повторяет Лара. — Так говоришь, как будто сам — старый… А у тебя тоже так было? — У всех бывает, кто ее близко видит, — говорит Артемий. — Например, если снаряд совсем рядом… Но не так рядом, чтобы контузило, а так, чтобы ногами прочувствовать… это как ушами услышать, только ногами. Или всем телом, если лежишь… «Заткнись, Бурах. Просто заткнись. Напугается сейчас. Или пожалеет. Тебе ни того, ни другого не надо». Поздно. Форелька уже хмурится, закусывает губу, переплетает пальцы. Уже вскакивает с места, не в силах сидеть, и там, где было ее теплое плечо, теперь зябко и пусто. Артемий не говорил ей, что знает о судьбе капитана Равеля. Вернее, что догадался. Когда Лара узнала, что прибыл из Столицы известный доктор Данковский, первым делом спросила: «Что с ним случилось?» И была с Данковским трогательно и сочувственно мягка, как с любым опальным и ссыльным. Ей даже в голову не пришло, что он мог приехать в Город по своей воле. Так Артемий, собственно, и понял… Поломалось что-то в Форельке серьезно, нехорошо. Неизвестно, срастется ли… — Потерпи, — говорит он. — Потерпи. Это кончится. — Я знаю, как это кончится, — Лара мерит комнату стремительными шагами, запускает пальцы в волосы, и так уже похожие на воронье гнездо, обхватывает себя за плечи, заламывает бровь, что-то кипит у нее внутри, живет, бьется, спорит само с собой. — Ты не умрешь, вот как. — Я знаю, как это кончится для тебя, — говорит она, остановившись и остановив на нем свой беспокойный взгляд. — Ты останешься один. — Что ты несешь? — Тебя не было здесь во время первой вспышки. Я — была. Чтобы остановить заражение, придется закрыть половину города. Выжечь половину города. Уничтожить мертвых. И живых. И вы сделаете это. Вы примете решение вместе. Все, кто способен что-то решать. А потом… — Что потом? — Большого Влада хватит удар. Сабуров застрелится. Ему только повод дай, жизнь давно не мила. Каины что… Каины в своих мыслях витают, толку с них… Стах запьет. Страшно. — Стах? Не смеши. — Он — одержимый человек, — продолжает Лара. — Знаешь, как пьют фанатики? Потом, наверное, опомнится. Через месяц. Через два, может. Поздно будет. А твой столичный доктор сбежит обратно в Столицу. Пешком по рельсам. Потому что он по натуре беглец. Если не получится, свалится в нервной горячке. И тоже с него спроса не будет… А Клара… Кто в здравом уме подумает, что она способна что-то решать?  Останешься ты. Вот у тебя и спросят. За каждого. — Откуда такие мысли, Лар? — Обсуждаем иногда. С подругами. Кто бы сомневался… — Ты им лишнего не говори. — Я вообще молчу, — вздыхает Лара. — Это они мне говорят… лишнее. Например, что мне надо быть с тобой поласковей. Потому что тяжелые времена пришли. А ты человек надежный, хоть и… — …мясник и потрошитель? — Это тоже… — Продолжай, — Артемий откидывается на спинку тахты. В каком-то смысле даже весело… Форелька с детства совсем не изменилась. «Все очень-очень сложно! Все будет очень-очень плохо!», — прорицай дальше, раз ты такая ясновидящая. — А потом приедут из Столицы разбираться, что случилось и кто виноват. И снова тут один ты… — Это серьезно, да, — вздыхает Артемий. — Разберутся. В кандалы закуют. Сошлют… Лар, а как ты думаешь, куда отсюда сослать можно? Мне что-то ничего в голову не приходит… — Да ну тебя… — Так я не шучу. Начала вещать, так уж будь добра. Что дальше? — А ничего, — говорит Лара. — Ничего хорошего? — И плохого тоже. Все пройдет. Во всем разберутся. Станешь важным в городе человеком. Будешь разговаривать только по делу. Примерно как сейчас. Тебя будут уважать… Любить, наверное, не будут… — Вот что, — Артемий ловит ее за руку, — а ты где будешь? Сейчас она посмотрит на него своими светлыми беспокойными глазами и скажет: «А я умру. Потому что не помогают твои тинктуры ни от чего…» — А я, — Лара всхлипывает, — я буду голодранцев твоих воспитывать. Потому что не знаю, как к тебе после всего этого детей подпускать… — Ты умница, Форелька… В дверях он говорит: «Форелька, дай мизинец. Насчет голодранцев заметано, да?» И отправляется дальше. Нужно вычеркнуть Приют из списка мест, куда можно просто прийти и упасть, не заботясь о том, что говорится вслух и что снится. Нужно отныне приходить сюда с чистыми и не пустыми руками. И с нормальным человеческим лицом. А то доломает Форельку. Она уже вот-вот… Из этого списка вычеркнуто уже много. Город как будто становится меньше.