5. Снова Петр

Сегодня — не еду, не деньги, не патроны, сегодня Артемий ворует время. То у самого себя. То у тех, кому его время принадлежит на самом деле. По-другому не получается. Отвык от здешней осени. Помнилось, что воздух, напоенный цветущей твирью, вязкий и сладкий, как кисель. Но вернулся, и оказалось, что когда зацветает твирь, воздух не густеет, а как будто исчезает. Становится разреженным, как в горах, терпким, колючим. Приходится здесь медлить пять минут, там — десять, пить из колонок воду, в которой уже поселился затхлый городской дух, стоять и смотреть, как падают листья, в конце концов. Иначе выйдет боком в самый неподходящий момент. Петр стоит у окна, закутавшись в лоскутное одеяло, которое когда-то было цветным. Услышав, как открывается дверь, даже не поворачивает головы. То ли уже узнает Артемия по шагам, то ли ему все равно, кто нарушил его уединение. Если бы не Андрей Стаматин, вернее если бы не самое отчаянное положение с деньгами и провиантом, Артемий сейчас спешил бы совсем в другое место. Но Андрей был обеспокоен состоянием брата и щедр. — Они живут, — говорит Петр, не оборачиваясь к нему, — а я нет. Они там ходят… А я смотрю на них из окна. Почему? Артемий молчит. Скорее всего, вопрос не требует ответа. — Раньше осенью, когда зацветала твирь, — продолжает Петр, — мне нравилось думать, что это моя тоска всех травит. Или моя любовь. Потому что это мой город. Ты ведь знаешь, что он мой, мастер Бурах? Узнал его, стало быть, по шагам. И снова не ждет ответа на свой вопрос. — Но это, — Петр оборачивается, и его лицо искажено страхом и скорбью, — все, что сейчас происходит там, внизу… Это не я. Клянусь. Я не хотел… — Не ты, конечно, — успокаивающе говорит Артемий. Лицо у Петра — как поверхность воды под ветром: никогда не спокойно, всегда искажено, одно выражение перетекает в другое. Вот вместо скорби на нем злая насмешка, и тут же — чистое, растерянное отчаяние. — Скажи, доктор, как по-твоему: Андрей дурак или нет? Этот вопрос, видимо, уже требует ответа. Но дипломатия — не сильная сторона Артемия. Поэтому он молчит. — Это он тебя прислал. Думает, я допился до синих чертей… Следовательно — он дурак. В этом городе нет более здравомыслящего человека, чем я. Потому и пью. Здравомыслие, — Петр приставляет палец к виску и роняет руку, — убивает. А я, может быть, хочу жить… Еще не решил… Но… — Что? — спрашивает Артемий. — Но ты пришел, и я говорю: побудь здесь немного. Поговори со мной. Мне кажется, что я умираю. Следовательно, Андрей совсем не дурак… — Ему самому надо было прийти. — Не-е-ет, — Петр смеется, — ты неправ, мастер Бурах. Чем он помог бы? Мы с ним — одно. И даже когда его нет, он все равно здесь. И врач мне не нужен. — Ты только сейчас говорил, что умираешь. — Я говорил: «мне кажется, что я умираю». Это о другом… Мне нужен человек. Который не я сам и не мой брат. Скажи, мастер Бурах, кто ты еще, кроме того, что врач? В другой раз, в другой день Артемий, может быть, подумал бы над этим вопросом. И нашел бы не один ответ и не два. Но сегодня время утекает сквозь пальцы так стремительно, а сил так немного, что он, равнодушно глядя в глаза Петру, отвечает: «Никто». И до тошноты неприятно чувствовать, насколько это честный ответ… — Торопишься, — констатирует Петр. — Я не задержу тебя долго. Поговори со мной. — О чем? — Например, какой дорогой ты пришел? Мимо Термитника или мимо дома коменданта? — Хочешь спросить, где я был до тебя, так и спрашивай, — говорит Артемий. — Нет, нет… — Петр по своей странной привычке застывает на несколько мгновений, глядя в никуда, потом продолжает. — Важна именно дорога, которая привела тебя сюда. — Мимо дома коменданта. А до того заходил в Невод. И те же самые речи там слышал. — Гадаешь наверняка, что же общего между умнейшей Юлией Люричевой и вот этим человеческим обломком, — Петр картинно разводит руки в стороны. — Были ли они некогда друзьями, любовниками, или их связывает что-то еще? Садись, в ногах правды нет. — За гаданиями, говорят, нужно обращаться к Еве, — Артемий осторожно садится на видавший виды колченогий стул. — А насчет тебя и Юлии мне все ясно. Вы звери одной породы. — Звери? — Петр усмехается. — Зришь в корень… Знаешь, это ведь я придумал маски с собачьими головами. Решил, пусть будет: никто не войдет в мой Многогранник без такой маски. И сначала их носили взрослые. Пошутил вроде как… Я тогда еще умел шутить. А может, и не пошутил… — Петр снова замирает, а потом произносит с яростью и отчаянием. — Я не знаю! Он снова пьян намного меньше, чем хочет казаться. Все при нем: и запах твирина, и несвежая рубашка, и спутанные волосы, и скорбная гримаса… Только белки глаз совершенно чистые. И взгляд острый и слегка насмешливый, даже заговорщицкий: как будто он сейчас пригласит посмеяться над чем-то вместе, но так, чтобы никто не узнал. «Да на Данковского он похож!» — осеняет Артемия. Правда. Похож. Не внешне, но все-таки есть в них общее.  Вот этот взгляд сейчас — один в один… — Знаешь, Петр, — задумчиво говорит он, — я не верю, что ты пьешь, потому что никогда больше не создашь ничего равного Многограннику. — Правильно не веришь, — кивает Стаматин. — Я пью потому, что… Да потому что нет уже никакого «я». Ты представляешь, что остается от человека, чье строение вместило в себя мир? Стул под Артемием издает подозрительный звук, проседает, и он вскакивает, опираясь о тяжелую столешницу, заваленную чертежами. Но столешница предательски не закреплена, опрокидывается под его весом, чертежи летят на пол, разбивается вдребезги завалявшийся среди них стакан, а сам Артемий остается на ногах буквально чудом. — Всегда так, — говорит Петр, зачарованно глядя на разлетевшиеся по полу бумаги. — Всегда так… Не трогай. Я сам соберу. — Подожди. Это важно. Ты сказал: «чье строение вместило в себя мир». Что это значит? — Метафора, — Петр пожимает плечами. — Красивая. У меня к ним склонность. Что хочешь, то и значит… Я думаю, мастер Бурах, что ты сейчас уйдешь. Очень быстро. Потому что время утекает и ты не успеваешь за ним. А еще я думаю, что вижу тебя в последний раз. Но это ничего не значит. Я часто так думаю. — Я тоже, — говорит Артемий. — Был рад знакомству, — Петр протягивает ему руку. В момент рукопожатия его лицо, только что бывшее зачарованно-спокойным, искажается снова, и этой гримасы Артемий не может прочитать, слишком многое она вмещает. Пальцы Петра, хрупкие лишь с виду, стискивают его ладонь железной хваткой. — Что хочешь сказать? — требовательно спрашивает он. — Мне жаль тебя, — честно отвечает Артемий. — А я хочу сказать: «Не уходи, мне страшно!». Тебе жаль. И ты уйдешь. — Да. — Ступай, мастер Бурах, — говорит Петр, отпуская его руку. — Скажи Андрею, что у меня кончается твирин. И если он ничего не предпримет, я приду за ним сам. Впрочем, я приду в любом случае, — он неразборчиво бормочет что-то себе под нос. — Что? — Manet omnes una nox, — повторяет Петр. — Нет никакого смысла оставаться дома. Выйдя на улицу, Артемий еще некоторое время стоит возле дома. Заражены и Хребтовка, и Утроба. И там, и там ему нужно быть сегодня. Так что Петр не совсем прав: иногда нет разницы, какой дорогой. У него какое-то отвратительное предчувствие. Петр смотрит из окна сверху, его взгляд ощущается как настойчивое, горячее прикосновение. Артемий оборачивается, запрокидывая голову. У окна никого нет.