4. Спичка

— Посплю здесь? — Не спрашивай… Когда Оспина улыбается, заметно, насколько она на самом деле моложе, чем обычно выглядит. Улыбка у нее тонкая, девичья, даже детская почти. Но глаза светятся таким мрачным торжеством, что не по себе. Не надо никакого ясновидения, чтобы прочесть ее мысли. Младший Бурах заявился к ней целым, вполне живой на вид, всего лишь чтобы переночевать. Добрести до своей каморки на Заводах ему ничего не мешало, значит, ноги сами принесли. Сердцем, наверное, чуял, куда ему нужно на самом деле… Циновка на полу пахнет прелой травой, коровьей шкурой и дымом. Артемий закрывает глаза. …Если Спичка и правда решил всерьез изучать медицину, одной проблемы у него никогда не будет. Пациенты никогда не будут считать его слишком молодым. Такое уж у Спички лицо: словно детство преждевременно обтесало с него то лишнее, что обычно обтесывает старость. Словно румянца и блеска глаз, положенных малышне, ему от рождения не досталось. Артемий про себя звал его, усмехаясь, «дитя подземелья». Серый он был какой-то, как будто не по улицам шлялся все лето, а сидел в подвале. И питался там… Ну, подвальными грибами, может? Почему-то все время хотелось принести Спичке лимон. Может, потому, что лимон желтый, яркий. А может… — на этом моменте Артемий заставил пацана, обиженно бормочущего: «лошадь я тебе, что ли?» показать зубы и десны. Черт его знает, что он жрал, пока не прибился к Артемию. С зубами был полный швах. Но признаков цинги не было. …Сегодня Спичка почему-то страшно похож на старого Исидора. Даже больше, чем родной сын, наверное. Не лицом, не фигурой, но выражением, пожалуй. Вот этим тяжелым спокойствием, которое свойственно старикам. У Исидора это спокойствие обычно скрывало бурю: человек он был резкий. У Спички, наверное, тоже. Вот он сидит какой-то неправильно взрослый, с опущенными плечами, с зеленой грязной каймой под ногтями — немалую вязанку травы перебрал. С Артемием здоровается, но как будто не очень рад его приходу. Втягивает носом воздух. Карболкой, разумеется, пахнет. Из госпиталя, разумеется… Артемий выкладывает на стол увесистый кусок хлеба, заветрившуюся половину яблока, яйцо. Спичка молча берет яйцо и начинает чистить. Потом берет нож и аккуратно, приглядываясь, чтобы поровнее, делит напополам и яйцо, и яблоко и хлеб. — Это еще что? — спрашивает Артемий. — Или я не буду, — безразлично, не глядя на него, говорит Спичка. — Ты чего это затеял, а? Спичка пожимает плечами. Смотрит мимо, спокойный и сосредоточенный. Губы сжаты, лицо почти каменное. — Спичка, — говорит Артемий, — голову себе не морочь. Я ел. Недавно. — Да, — в него упирается пристальный, ровный взгляд. — Хорошо. Но либо пополам, либо я не буду. Он, бедный, позеленел даже. Сглатывает слюну. На еду старается не опускать глаза. — Спичка, — говорит Артемий, — не надо, а? Это паек был, из Управы. Для врачей. Я свою половину уже съел. Может, даже больше половины, извини уж… — Или я не буду, — упрямо повторяет мальчишка. Правда ведь не будет. Характер у него — впору взрослому мужику. Артемий садится рядом с ним. Он теплый, как щенок или котенок. С ним, пожалуй, и легче как-то… Только фокусы вот выкидывать стал. — Тебе может не понравиться, что я сейчас скажу. Запомни. Я тебе не отец. Я врач. Отдам тебе последний кусок хлеба, сам с голоду загнусь — знаешь, сколько народу помрет без меня? За дурака меня держишь? Прекрати это все и ешь. Я не последнее тебе принес. Спичка послушно ест. Держит хлеб над раскрытой ладонью, насыпавшиеся крошки тоже отправляет в рот. Не торопится. Спокойный. Только глаза подозрительно блестят. Обиделся. Не надо, наверное, было говорить это: «Я тебе не отец». — Значит, так, — Артемий сгребает его к себе под бок, обнимая покрепче. — Нужно, чтобы ты рассказал мне кое-что. — Что? — Про родителей. Как звали. Чем занимались. Как ты без них остался. Спичка молчит. — Пока не расскажешь, не полегчает. Тем более, про меня ты знаешь. А я про тебя нет. Спичка запрокидывает голову, собирается с духом, медлит и наконец выдавливает: «Я не могу». — Ничего, — говорит Артемий, сжимая его плечо. — Ничего. В другой раз. Все в порядке. — Ш-шудхэр! — Спичка взвивается, как будто его укусил кто, и кидается к алембику, завершившему цикл. — Забыл! Успел! Во как! Руки у него — загляденье. Пальцы длинные, как у музыканта. Точные, скупые на напрасные движения. Переливает тинктуру в бутыль с узким горлом, ни капли не уронив мимо. Берет следующую бутыль. У Артемия для этого дела воронка приспособлена, а Спичке она без надобности. Внутри у мальчишки бардак сейчас, а рука даже не дрогнет. Молодец. — Насчет родителей, — вдруг глухо говорит Спичка, стоя к нему спиной, — Они это… Тоже врали много. — В смысле — «тоже»? — Как хочешь, так понимай. И еще кое-что, — он надолго замолкает. — Говори уже. Спичка оборачивается к нему. Опять с этим своим взрослым и безразличным лицом. А глаза у него, пожалуй, страшные. Некоторые люди так орать во все горло не могут, как этот парнишка — смотреть. — Мишка ненормальная. — Ты у нас зато образец… — Молчи! — перебивает Спичка. — Мишка — ненормальная. Мне что сделается… А она без тебя пропадет. Совсем. Понял? После долгого молчания Артемий отвечает ему: «Хорошо. Я буду об этом помнить». И Спичка выдыхает, как будто выпускает из легких тяжелый, отравленный воздух. И даже выпрямляется немного, как будто его уже не так придавливает к земле его несчастная преждевременная взрослость. — Что приснилось-то сегодня, помнишь? — спрашивает Артемий. — Сегодня? — Спичка переспрашивает с недоумением. — Утром почти. Когда ты меня разбудил. Спичка смеется. Плохо, криво, опять не по-детски смеется. Перед рассветом, растолкав Артемия, устроился рядом с ним, крепко держался за его руку обеими руками, всхлипывал в подмышку, потом притих. Честно говоря, сил не было его утешать и расспрашивать тогда. — Мне? — Спичка то ли хихикает, то ли всхлипывает. — Я тебя разбудил, потому что это тебе приснилось… Пока Артемий убирает одни тинктуры в шкаф, другие в сумку, третьи в карман, пока перебирает свой инвентарь, прикидывая, не оставить ли в логове лишнее, особенно что потяжелее, Спичка не отводит от него глаз. Так сверлит взглядом, что под этим взглядом ни нахмуриться, ни вздохнуть, ни выругаться. Тем более — ни уткнуться лбом в сложенные на столе руки нельзя, ни задуматься надолго, ни прижать ладонью кольнувшее сердце. Неправильно пошевелишься — и из глаз напротив полыхнет такая тревога, что если б она действительно была огнем, от всего убежища давно остались бы одни угли. Спать здесь ложиться, пожалуй, нельзя. — Вот что, Спичка, — говорит он. — Дело у меня этой ночью. Не дергайся, не опасное. Свои люди. Как разберемся — и спать уложат, и накормят, и с собой потом дадут что-нибудь. Так что я завтра буду. К вечеру скорее. Ты завтра в Приют сходи к обеду, я про тебя предупредил. Лару не бойся, она только с виду строгая. Я ее еще вот такой, — Артемий опускает ладонь на уровень своего колена, — знал. Если там помочь попросят, не отлынивай. Хорошо? — Хорошо, — отвечает Спичка, глядя мимо. — На меня посмотрел, быстро! Значит, слушай, брат. В Городе не только песчанкой болеют. Сам понимаешь. У меня, считай, халтура на ночь. Давние знакомые, надо выручить. Не заразно. Не опасно. Клянусь. — Хорошо, — повторяет Спичка, смягчившись. Незадолго до рассвета он просыпается от неразборчивого говора за стеной, а потом просыпается еще глубже в явь и начинает понемногу разбирать отдельные слова. Он думает, что, наверное, можно проснуться еще сильнее — и начать понимать свой наполовину родной язык целиком. — Поговоришь с ними? — просит Оспина, кивая на своих ранних визитеров. — Не сейчас, — говорит Артемий. — Зайду позже. У Оспины обветренное лицо, покрытое неровным, сероватым загаром. Поле зрения не сужено, если судить по тому, как она ходит и вертит головой. Артемий гасит в себе неуместное любопытство: реагирует ли ее вечно широкий зрачок на свет? Кажется, должен… Тому, кем он проснулся сегодня, не о чем разговаривать с визитерами Оспины. В другой раз. Почти выспался. Спасибо этому дому. Следующей ночью будет другой дом. Со своим как-то до смешного не складывается.