Тони. Цикл

Тони

Восемь лет назад

— Я б ей вдул, — заявляет Бен. Закатываю глаза. Солнечный свет льётся в окна кафетерия, и это раздражает — приходится постоянно щуриться и выбирать тень, где не припекало бы. — Бен, ты бы вдул всему, что движется. А что не движется, подвинул бы и вдул. Мой сосед по комнате фыркает, тряся головой и передразнивая меня, показательно возведя глаза к потолку. Впрочем, это занятие очень быстро ему надоедает, и он принимается уплетать остатки ланча. — Хватит строить из себя буддийского монаха. — Прожевав еду, он направляет вилку на меня. — Я же видел, как ты на неё смотришь. Ты тоже об этом подумал. Пожимаю плечами, без интереса ковыряя недоеденную говядину. Вокруг шумно, оглушительно шумно — гомон мужских голосов сливается в один поток, душный воздух давит на лёгкие, а от солнца хочется спрятаться. Не сказать, что Бенджамин не прав — я смотрел. Все смотрели, это чуть ли не единственное развлечение в этой дыре, куда юных отпрысков мужского пола запихивают богатенькие родители. Преподавательский состав соответствует ветхости здания — наверное, потому, что набирали его ещё при закладке фундамента. Только она отличается. Миссис Стерлинг. Перевелась к нам в середине учебного года стремительно и внезапно, что только подогрело интерес к её личности. Все шептались, пытаясь понять, как её сюда занесло, а главное, зачем — молодая, но уже имеет учёную степень. Ей бы в университете преподавать, а не здесь. Вздыхаю, отвернувшись к окну. Бен так и продолжает сверлить меня взглядом. — На неё приятно смотреть, — наконец бормочу я. Бен кривляется, мерзко хохоча. — Фокс, добро пожаловать в мир нормальных людей. Следующий этап — объяснить тебе, зачем эта штука в штанах лежит. — Ой, да пошёл ты. — Ты хоть знаешь, куда? Не слушаю больше и не огрызаюсь в ответ — подхватываю поднос, пытаясь игнорировать лепет Бена, прилетающий в спину. Оставив поднос с недоеденным мясом в окошке мойки, оборачиваюсь к соседу — сидит, продолжая пялиться в мою сторону, и жуёт. На веснушчатом лице искреннее раскаяние. Тихо усмехаюсь, демонстрируя Бену средний палец, и покидаю столовку. Следующий урок — литература. Миссис Стерлинг не нравилось, когда опаздывали на её занятия. Не то чтобы я хоть раз опаздывал, наоборот, всегда приходил заранее, с большим запасом и часто раньше неё самой. Просто почему-то не хотелось попадать под всеобщее внимание, но особенно под её, ведь если заявишься после звонка, она прогонит тебя по всем кругам ада, проверяя усвоенный материал, и разрешит сесть только тогда, когда ответ её устроит. Многие опаздывали намеренно — поупражняться в остроте мысли и попытаться уколоть Стерлинг превратилось чуть ли не в спортивное соревнование. Некоторые даже делали ставки: получится ли у очередного опоздавшего продержаться минимальное количество времени. Однажды я поставил на Бена. Было забавно. Тогда я подначил его давить на то, что «Моби Дик» — история о сублимации подавленного сексуального желания Ахава. Бенджамин краснел до кончиков рыжих волос под исступлённый смех наших одноклассников, но упрямо стоял на своей позиции. Ну, как своей — внушенной мною, и из-за этого, к сожалению, мало выдерживал весьма удачные вопросы миссис Стерлинг. Пялился на меня постоянно, словно я могу телепатически помочь ему с ответом, сидя на последней парте. Стерлинг тоже тогда посмотрела на меня. И смеяться больше не хотелось. На самом деле, её уроки интересные. До этого литературу вёл ветхий дедуля, постоянно кашляющий и прерывающийся на пространные описания былого. Мило, но скучно — каждое произведение он трактовал однобоко, и иногда мне казалось, что я наивный, потому что в книге часто видел совсем другое. Миновав многолюдные коридоры, приоткрываю дверь кабинета литературы и так и замираю на пороге, стискивая ледяную ручку двери. Миссис Стерлинг сидит на подоконнике у открытого окна. Между тонких пальцев зажата сигарета, белёсый дым которой клубится в тени от плотных штор. — Здравствуйте, — быстро произношу, уже делая шаг назад. — Антон? Закрой дверь, быстрее, — шепчет она, вскидывая запястье и проверяя время. — Что-то ты слишком рано. — Из… Извините, — говорю, продолжая тупо пялиться на невозможное действие. Взгляд сам поднимается к потолку — пожарный извещатель замотан тряпкой для доски. — Антон, дверь. Она не вскрикивает и не высказывает раздражения — пугающе флегматично затягивается снова, прищуриваясь, и это вдруг помогает прийти в чувство. Закрываю за собой дверь, зачем-то защёлкнув замок. — Даже так? — Она чуть приподнимает брови. Становится очень-очень жарко, но больше я ничего не трогаю и не говорю. Вздыхаю, пытаясь вспомнить, что дышать полезно. — Потом сами откроете. Мне нет интереса ввязываться вот… вот в это. — М-м. Мы молчим, глядя друг на друга пару мгновений. Потом она отворачивается обратно к окну. Уходить как будто глупо, стоять на пороге — ещё более сомнительная идея, поэтому неспешно плетусь к своему месту на последней парте. Не успеваю дойти — миссис Стерлинг обращается ко мне, когда прохожу мимо: — Не куришь? Поворачиваюсь к ней — всё так же смотрит в окно. Запах сигарет смешивается с её духами — сладкими. В кабинете всегда теперь пахнет сладко из-за неё. — Зачем? Вопрос вырывается сам собой и звучит нарочито с вызовом, хотя никакого вызова у меня внутри нет. Но она вдруг улыбается, демонстрируя мягкую ямочку на левой щеке. Пропитанного дымом воздуха становится слишком много. — Хочешь немного поболтать? Ты редко что-то говоришь на уроках, если я не спрошу. Всё нормально, если откажешься. Пожимаю плечами, быстро взглянув на свою парту, залитую солнечным светом. Волоски на затылке шевелятся от неотрывного взгляда Стерлинг, от неловкости всей ситуации, в которую я сам себя загнал — надо было просто досидеть в столовке с Беном. С другой стороны… кому ещё предоставится шанс просто с ней поболтать? Сажусь на подоконник. Смотрю прямо, разглядывая портреты писателей на стенах и витающую в воздухе пыль. Лёгкий ветер тянет из окна, пытаясь принести свежести. Не помогает. — Это ты тогда Бенджамину на уши присел с «Моби Диком»? Надеюсь, что моё лицо остаётся непоколебимым, но по сдавленному смешку справа понимаю, что надежда мертва. — Я отказываюсь на это отвечать. — Зажимаю ладони между коленей. — Да я же не отчитываю. Просто интересно. И забавно. Киваю, дожидаясь продолжения и новых вопросов, но их не следует. Поэтому осторожно смотрю на неё. Тёплые карие глаза разглядывают меня в ответ. На её шее тонкая цепочка — такая тонкая, что почти незаметная. Шёлковая светлая рубашка, простые брюки — всё такое простое, но выглядит изящно. Как и её руки, которыми она стряхивает пепел с сигареты в пластмассовый стакан. Эти руки как будто на чьи-то похожи. Интересно, они тёплые? — Вы в курсе, что во внутреннем дворе есть курилка? — Мы на четвёртом. Далеко. — Она без интереса пожимает плечами. Потом улыбается. — Расскажи лучше, что тебе нравится читать? Не по программе. Задумчиво пожёвываю внутреннюю сторону щеки. Можно было бы выпендриться — судя по миссис Стерлинг, ей понравится, если я назову что-то провокационное и отбитое. Но я решаю сказать правду. — Из последнего меня зацепила «Чума» Камю. Не могу сказать, что предпочитаю что-то определённое. Мне всё нравится. Кроме Буковски. Извините, но битники — не моё. Миссис Стерлинг потягивается. Тушит сигарету в стаканчике. — Буковски не был битником, так что извинения приняты, — она усмехается. Добавляет чуть серьёзнее: — Тони, меня интересует твоё мнение. Если бы я хотела услышать корявую лесть, я бы спросила любого другого в твоём классе. Ладони потеют. Не нахожу слов, чтобы ответить. Миссис Стерлинг прикрывает окно и соскальзывает с подоконника. Идёт к двери, попутно выбросив стаканчик с окурком, щёлкает замком и возвращается за свой стол. Тоже встаю, снова намереваясь вернуться на своё место, которое постепенно уходит в тень. — И что ты увидел в этой книге? Той, которую прочитал последней? — вполголоса спрашивает Стерлинг. Замираю, уставившись в окно. Смотреть на неё сейчас сложно, особенно учитывая тот факт, что в этот раз я снова решаю сказать правду. — Увидел… увидел, что сопереживание и сострадание к ближнему способны привести к свету. Что борьба, какой бы сложной ни была, стоит того, чтобы в неё вступать. Что люди не чужие друг другу, и… — Резко замолкаю, внезапно осознав, что именно я ей наговорил. Лицу становится жарко. — Вот, ну это просто мои мысли. — Мило, — коротко отвечает Рамона. Скрестила руки на груди. Кажется спокойной, но что-то словно стало не так. — Я… неправильно понял? Она поджимает губы. — Сам ведь знаешь. Прелесть литературы в том, что каждый может понять книгу по-своему. — И что поняли вы? Она устремляет на меня свой взгляд: серьёзный и тяжёлый, раньше я не видел такого. Сцепляю руки за спиной в замок. — Что повторение неизбежно.

Семь лет назад

Она открыла литературный кружок. Их всегда было много в школе: нужно же было как-то оправдать ту кругленькую сумму, в которую обходится обучение здесь. Хотя мой дедушка никогда не возникал — исправно платил по счетам, интересовался моими успехами и комфортом конкретно здесь. Было ли мне интересно или комфортно, я понятия не имел — никто не докучал и не издевался, хотя пытались однажды — пришлось хорошо пораскинуть мозгами над ответкой, которая бы не отправила меня в кабинет директора или ещё куда похуже. Расстраивать дедушку не хотелось. Наверное, мне было нормально. Но иногда тянуло в Роузвуд. Не домой, а именно в это место — в смазанных детством воспоминаниях оно всегда ассоциировалось с чем-то сырым и родным. Дедушка мало рассказывал о том, как дела идут у него, предпочитая лишь слушать. А мне, на самом деле, тоже хотелось послушать. Рамона громко хлопает в ладоши, привлекая внимание. Моргаю, переводя взгляд на неё. — Думаю, пора перейти к обсуждению заключительных глав. Кто-то хочет начать первым? Тишина в кабинете литературы повисает абсолютная, только стулья поскрипывают от неловких попыток присутствующих спрятаться. Нас немного — человек десять. Миссис Стерлинг не пускала в кружок всех — сначала долго и муторно пытала вопросами о литературе и вкусах, словно заставляла пройти понятный только ей экзамен. В итоге большинство горячо желающих попасть отсеялось, и сюда попали самые… на удивление спокойные. Но слова в предложения они составляли с переменным успехом. — Антон, может ты? — она оборачивается ко мне, чуть улыбаясь. Каждый раз начинают с меня — я привык и на самом деле это лестно. Высказать свои мысли, даже спорные, приятно. Особенно приятно, что тебя за них не осудят и не высмеют, а если и попытаются — то не она. А мнение остальных мне неважно. Говорю что-то, снова отвернувшись к окну, лишь бы не встречаться с миссис Стерлинг взглядом. Достаточно и того, что смотрит она, и то, что аромат её парфюма заполнил всё пространство. И я давно разгадал этот запах. Шоколад. Заканчиваю свой рассказ без энтузиазма. Миссис Стерлинг коротко кивает, склоняет голову к плечу, не сводя с меня взгляда добрую минуту. Наступает черёд моего стула скрипеть. Вскоре она переключается на следующего, внимательно выслушивая и даже задавая вопросы. Кто-то ещё подключается к обсуждению, словно это что-то важное. Перестаю вслушиваться. Не знаю, зачем продолжаю ходить на кружок. Зачем продолжаю разговаривать с ней перед уроком. Это превратилось в навязчивое стремление — прийти заранее, ждать её, спрашивать что-то совершенно глупое и рассматривать ямочку на щеке. Она замужем. Ей в два раза больше, чем мне. И она всегда говорит со мной на равных. Слушает так, словно действительно слышит. Понимает. О смерти родителей, о странной щемящей тоске внутри, о том, как сильно хочется быть причастным. Бен, кажется, о чём-то догадывается — а я устал переводить его шутки обратно. Усердно разглядывая бревно в его глазу, я совершенно не заметил собственное. Ветер треплет зелень за окном. Птица перепрыгивает с одной покачивающейся ветви на другую, никак не может устроиться. Может, и стоило сказать дедушке, что мне здесь не нравится. Солгать. — Тони? — её шёпот совсем близко. Резко вздохнув, оборачиваюсь. Она сидит прямо передо мной. Повернула стул спинкой вперёд и устроила подбородок на переплетённых пальцах. В кабинете, кроме нас, никого. — Все уже ушли? — Растерянно тянусь к телефону в кармане. Чёрт, я как будто во времени переместился. — Что у тебя случилось? Последнее время ты немного отстранён. Не хочу лезть тебе в душу, но кажется… это из-за меня? Стискиваю в руке телефон, глядя в потухший экран. Поднимать голову не хочется. Наивно полагать, что она не догадалась бы. Но во мне жила искренняя вера в то, что она не станет выяснять этот вопрос — я никогда не пытался грязно пошутить, не намекал, не трогал её даже случайно. И в подтверждение самых страшных мыслей она продолжает: — Не говори, что всё в порядке, ладно? Не ври мне. Только не мне. Я же вижу. Что она сделает, когда я признаюсь? Я крутил разные сценарии в голове. Пришёл к выводу, что оттолкнёт. Не может не оттолкнуть — вряд ли я ей настолько противен, но это нужно сделать. Ей придётся. Просто… надеялся, что у нас будет ещё немного времени. Поднимаю голову. В карих глазах отражается вечернее солнце, растапливая их до оттенка молочного шоколада. Вдыхаю поглубже. Безумие. Хочу сделать это резко, хочу лишить её даже малейшего шанса понять, что происходит — но стол, через который мне приходится перегнуться, слишком широкий. Трачу непозволительно много времени на то, чтобы приподняться и податься вперёд. Сейчас она увернётся — уже вижу её расширенные зрачки и приоткрытые губы. Она вскочит со стула, скажет, что это неправильно и что так быть не должно. Не вскакивает. Ладонью упирается в мою грудь. Замираю, стараясь не дышать слишком громко и часто. Её лицо в дюйме от моего. — Ох, Тони. Я замужем, понимаешь? Киваю. Понимаю. Но ещё понимаю то, что она не убежала. И что улыбка растягивает её губы. Стала бы она улыбаться, будь ей неприятно? — Вам… Вы… — Закрываю глаза, сбиваясь с мысли от её близости. — Вы мне нравитесь. Простите. Отпустив меня, миссис Стерлинг кладёт обе ладони на мои щёки. Холодные — её руки. Подушечки пальцев мягко скользят по моей коже. — Тони. Открой глаза. Делаю это, откопав внутри себя неизвестно откуда взявшуюся смелость. Она смотрит на мои губы. — Меня тянет к тебе, Тони. Очень. И это всё так сложно. — Я понимаю. — Тогда ты понимаешь, что я не могу поцеловать тебя? Она чуть отклоняется назад, рассеивая тесное ощущение своей близости. Отчаянно хочу лишь одного — никогда его не покидать. — Но… — Рамона слабо улыбается. — Может быть, мы сможем что-то придумать.

Шесть лет назад

Рамона боялась своего мужа. Влиятельный человек, чья фамилия шла впереди всего остального — даже впереди бизнесов, которыми владела его семья не первое поколение. Мне никогда не были интересны подробности, и в них я не вникал — хватило того, что она рассказала однажды, пытаясь держать себя в руках и методично выкуривая сигарету за сигаретой. Знал я лишь одно: ему столько же, сколько в прошлом году исполнилось дедушке. Правила, которые она придумала, были простыми и сводились к одному: никто не должен знать. Особенно мистер Стерлинг. Это звучало логично, мне и самому не хотелось выпячивать нашу связь, слишком важной она казалась. Мы стали осторожнее. Я больше не приходил в кабинет сильно заранее, хотя иногда она разрешала — но только, чтобы это не было подозрительным. У неё теперь был мой номер, но писать или звонить сам я не мог — для общения со мной она использовала одноразовые телефоны, которые часто меняла. Она не позволяла касаться себя без разрешения — но она объяснила, что это не из-за меня. Просто так ей было комфортнее. И мне нельзя было целовать её. Вот это сводило с ума. Первое время я раздражался. Сам себя не узнавал, никогда бы не подумал, что мне так сильно будет хотеться физического контакта, что я вообще-то такой же, как Бен и остальные. Он ведь был, контакт — она часто обнимала меня, склоняла голову на плечо, когда мы разговаривали, пробегалась пальцами по рёбрам, когда дурачились. Она целовала сама — но никогда в губы. И… трогала, исследуя границы моего терпения. Но стоило мне податься вперёд, в её глазах вспыхивало что-то чужое. Тогда она садилась напротив и объясняла раз за разом: она принадлежит мужу. Я не имею права её целовать. Я послушно кивал головой, потому что выучил эти слова наизусть, пусть и не понимал до конца их значение. Каждый раз извиняясь, чувствовал себя мудаком. И не мог остановиться. Вечером, после отбоя, мы иногда встречались в её кабинете — в маленькой тесной комнате с окнами на внутренний двор. Она жила в городе, и обычно приезжала утром, поэтому комнату в преподавательском общежитии ей не выделили. Но иногда она оставалась. В её кабинете был диван, чайник и куча книг — мы могли разговаривать часами, смотреть экранизации на рабочем ноуте, отбирать фотки для её будущей выставки и просто быть рядом. Она не позволяла засыпать с ней — беспокоилась, что нас могут заметить утром. Выбираться из общаги после отбоя не было сложно. Бен часто это делал, показал мне, как. Пытался выведать, куда я хожу, даже следил, придурок — делал это настолько палевно, что мне было его жалко. Я так ничего ему и не рассказал. Хотя такие мысли иногда возникали. Как и этой ночью — ровно до того момента, пока мне не приходит сообщение. Короткое и сухое: смотрю на него и перечитываю раз за разом, хмурясь. Время давно перевалило за двенадцать, а обычно мы договаривались о встречах заранее. Рамона просто просит прийти. Одеваюсь наспех, лечу к ней ещё быстрее. Недавно прошёл дождь, и трава ещё влажная. Пахнет свежо, но мне мерещится её запах. В её кабинете включен напольный светильник. Вижу это из окна снаружи — слабое тёплое пятно света пробивается сквозь шторы. На секунду замираю у учебного корпуса, сам не понимаю, почему. Вслушиваюсь в тишину ночи и просто стою, пока наконец, не оживаю — и двигаюсь вперёд. Взбираюсь по ступенькам, стучу три раза: громко, коротко, с небольшими перерывами между стуками. Она научила. Дёргаю ручку — дверь открыта. Захожу внутрь. — Привет? — шепчу, замечая её на диване. Сидит, отвернувшись к окну и даже не реагирует на моё присутствие, сжимая в руке телефон. Коротко выдохнув, защёлкиваю дверь на замок. Слишком хорошо знаю, что всё это значит. Муж. Осторожно сажусь рядом, скидываю кроссовки и забираюсь на диван с ногами. Вряд ли сейчас она хоть что-то расскажет, и точно не захочет, чтобы что-то говорил я. Поэтому просто сижу рядом, разглядывая статичные тени на потолке. — Ты ведь хочешь меня, Тони? Стремительно оборачиваюсь к ней — она тоже смотрит на меня. Зрачков не видно: полутьма комнаты совсем съела тёплый шоколадный цвет. Сделать вдох сложно, но не из-за её слов. А потому что я впервые замечаю то, что кажется просто непостижимым: синяк. На её левой скуле, наливающийся кровавым подтёком и слегка опухший. Нижняя губа рассечена. Судорожно впиваюсь пальцами в обивку дивана. — Рамона, что… — Я задала вопрос. Ты ответишь? С ней что-то не так. Слишком очевидно не так. И самое ужасное в этой ситуации то, что я совсем не знаю, как ей помочь. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы… чтобы ты была в порядке. Её губы растягивает улыбка. Сжимаю кулак, чуть мотая головой. Как же хочется её обнять и утешить. Невыносимо. Знаю, что смог бы, позволь она — смог бы сделать лучше. — Ты можешь помочь, Тони. Можешь сделать так, чтобы вся-я моя боль ушла, — насмешливо тянет Рамона, приблизившись к моему лицу так, что её дыхание щекочет щёки. Она хватает мой отросший локон и хмурится. Тянет прядь на себя. — Зачем ты так? — шепчу ей в губы, не нарушая границу, которую соблюдаю с трепетом священнослужителя. Иногда я себя им чувствую — кроме тех моментов, когда её рука ложится на моё колено и следует выше. Как и сейчас. Рамона выдыхает. — Я серьёзно. Тебе нужно просто ответить на мой вопрос. Её рука замирает на внутренней стороне моего бедра. Мне и не нужно ничего отвечать — тело давно сказало всё за меня. И продолжает говорить каждый раз, когда она меня касается. Ноет по ночам, требует внимания и сводит с ума одним простым желанием. — Хочу. Смотрю на её руку — по-прежнему не двигается. — Рамона, я могу тебя коснуться? — Не сейчас, — её ногти впиваются в ткань моих штанов. — Посмотри на меня. Поднимаю голову, встречаясь с её взглядом. — Ты помнишь правила, Тони? Закрываю глаза, лишь бы она не видела, как я их закатил. — Я хоть раз о них забывал? — Много раз. И я была терпеливой, разве нет? — её ногти сильнее утопают в ткани, надавливают на мою кожу. Морщусь, пытаясь сдвинуться, и упираюсь в спинку дивана. Рамона не даёт сбежать: резко опускает вторую руку туда, куда первая не дошла. Тихо шиплю, подавшись навстречу контакту. — Хоть ты и не всегда слушался, Тони, — продолжает она и неторопливо ведёт ладонью вверх-вниз, невозможно медленно. — М-м… Я п-пытался. — Знаю. Но я хочу, чтобы ты понимал, — она сжимает меня, прислонившись к моему уху. Шумно выдыхаю. Сладко. Как же она сладко пахнет. — Если сейчас ты нарушишь хоть одно моё правило: я уйду. — Что? Резко отстранившись, она выпрямляется. Скрещивает руки на груди и слегка склоняет голову набок. Молчит и ждёт. Сложно успокоить разгорячённое тело, вернуть себе нормальные мысли, когда в штанах всё… вот так. — Куда ты уйдёшь? — Уволюсь. Соберу все свои вещи. Исчезну из твоей жизни. Может быть, перееду в Испанию. Всегда хотела жить у моря. Пальцами надавливаю на виски. — Рамона, что за бред? — Это не бред. Это правила. Простые. И ты помнишь их наизусть: ты не трогаешь меня. Не целуешь. Не делаешь ничего, пока я не позволю. Знаешь, наверное, шуметь тоже не стоит, — задумчиво произносит она, поглядывая за моё плечо, на дверь. — Стены тонкие. Вдруг кто-то остался в корпусе на ночь. Это шутка. Какая-то больная шутка. Проверка или месть за что-то, только не знаю, за что. Потому что это не может быть правдой: то, как буднично она говорит об этом. Словно вычеркнуть меня — мелочь. Подаюсь к ней вперёд: дюйм за дюймом. Ладонями упираюсь в подлокотник дивана по обе стороны от неё, не позволяю уйти от возможного контакта — но и не трогаю её. Страшно. Рамона смотрит на меня, не переставая ухмыляться. Не двигается и больше не злится: в глазах нет той привычной неприязни, когда я делаю что-то запрещенное. — У тебя волосы отросли, — говорит она. — Немного совсем. — Нужно подстричь, — её взгляд останавливается на моих губах. — Нужно. Хотел бы я остановиться. Прекратить эту странную игру, просто убедить Рамону в том, что защищаться от меня нет надобности: я никогда не ударю. Не оставлю на теле следов. Не сделаю больно. Хотел бы я сказать ей о том, как сильно люблю. Но, как последний идиот, я просто прижимаюсь своими губами к её — с искренним убеждением, что это сработает. Что сейчас она ответит. Позволит сломать эту больную систему правил, не позволяющих быть с ней нежным. Рамона отталкивает меня. Сильно, резко, наверняка вложив в толчок всю ненависть, что копилась в ней. Её лицо искривляется. Вытерев губы тыльной стороной ладони, она встаёт и спешит к своему столу. Открывает ящик, начиная выкладывать содержимое на стол. — Прости, я… — начинаю шептать. — Просто уходи. Завтра меня здесь не будет. — Рамона… Подскакиваю к ней. Она не обращает на меня внимания, методично опустошая ящик за ящиком. Её руки дрожат. — Пожалуйста, хватит, — бормочу, положив ладонь поверх стопки тетрадей, которые она раскладывает на столе. — Я понял, ладно? Прости меня. Прекрати… всё это. Она замирает. Отбрасывает тетради на стол, обнимает себя руками, отворачиваясь к окну. Лучше бы нам отойти от него — слишком хорошо видны силуэты снаружи. — Тони, ты единственный, с кем мне безопасно, — хрипло говорит Рамона. — Не отбирай это у нас. Единственный. Киваю слишком быстро, не позволяя себе больше думать. Говорю: — Хорошо. Рамона улыбается. Задёргивает шторы. Подходит ко мне почти вплотную, подталкивая обратно к дивану. — Не сложно, правда? Мотаю головой, приземляясь на диван. Всё происходит так стремительно, что я совсем теряюсь. Она снимает с меня одежду, но сама не раздевается до конца. Этого кажется достаточно — хотя бы видеть её вот так. Рамона усаживается сверху. Её руки снова на моём теле. Мои — снова вжимаются в обивку. Как-то это всё... странно. Поспешно. — Рамона… — Молчи. Это правило? Не понимаю. — Я просто… — Тони, молчи-и, — её ладонь прижимается к моим губам. Она больше не смотрит, но и руку не убирает — держит у моего лица. Её касания становятся интенсивнее, ногти то и дело цепляют мою кожу. Рамона трётся, и контролировать своё тело становится сложнее: очень хочется податься ей навстречу. Когда она кусает моё плечо, сначала это даже приятно — пока её зубы не сжимаются сильнее. Молчать. Нужно молчать. Но как я узнаю, что мне уже можно трогать её в ответ? Пытаюсь поймать её взгляд, обратить на себя внимание: но её глаза закрыты. Жду немного, потом ещё — она не открывает их. Только прижимается ко мне сильнее, соединяя наши тела, и рваный вздох — слишком шумный — вырывается у меня, даже несмотря на прижатую ко рту ладонь. Рамона замирает. Она наконец смотрит. Холодные мурашки покрывают мою кожу. Совсем не знаю, что значит этот взгляд. То, что она недовольна? Что я слишком шумный? Она уйдёт, если я снова спрошу? Она уйдёт? Я не понимаю. Не понимаю. Нужно пошевелиться. Сделать хоть что-то. Сказать. Спросить. И, наверное, я мог бы, но вдруг осознаю: тело не слушается. Руки тяжёлые и какие-то чужие. Как будто они и не мои больше, а принадлежат ей. Всё моё тело принадлежит ей. Опускаю взгляд. Не могу больше смотреть. Не могу позволить ей уйти. Только тогда она снова начинает двигаться. Ногти, впиваются в мою кожу так больно. Она стонет и ускоряется. Вслушиваюсь в её голос, пытаясь не упустить момент, когда она скажет мне что-нибудь. Когда позволит. Но слов нет. Она ведь... ничего не скажет. Не посмотрит на меня, даже если откроет глаза — взгляд будет обращен сквозь, в её личный, закрытый мир, потому что… потому что неважно, на самом деле, рядом я или нет. Потому что Рамоне не нужна моя нежность. Я поворачиваю голову к двери. Рассматриваю корешки книг за застеклёнными дверцами шкафчика. На секунду кажется, что стекло ловит какой-то блик. Всё такое непривычно яркое. Очертания кабинета, пятна слабого света на полу, её стоны и укусы, то, как сильно она впивается в меня ногтями, и какая горячая у неё кожа. Не знаю, сколько проходит времени. Чувствую себя странно. Всё кажется онемевшим, ненормально тяжелым. Мокро и горячо. Противно. Приятно. Всё заканчивается: Рамона утыкается в мою грудь, тяжело дышит. Пару мгновений спустя она одевается и отходит к окну, цепляет со стола упаковку своих сигарет. Курит. Молчит. Снова смотрю на свою руку: так и сжимает обивку. Сглотнув, выпрямляю один палец. Второй. Могу двигаться. Снова могу. Подбираю свою одежду с пола, отряхиваю. Пахнет сигаретным дымом. Нужно уходить: оставаться в её кабинете нельзя. Влезаю в футболку, смотрю на Рамону. Она не оборачивается. Я подхожу к двери. — Тони, — еле различимый шёпот за спиной. — Спасибо. Ничего не отвечаю, закрывая за собой кабинет. На улице поют птицы, как будто скоро рассвет, хотя я проверил время. Всего три ночи. Вернувшись в комнату, я сразу запираюсь в ванной и встаю под душ. И только когда кожа на пальцах собирается ёлочками, выхожу обратно. Глядя на себя в зеркало в ванной комнате, замечаю, что кожа в некоторых местах на теле уже фиолетовая от её засосов. Под ногтями темные пятнышки — диван в её кабинете пыльный. Грязь забилась под ногти. Отмыть не получилось. Я ведь хотел этого. Хотел… этого? Бен описывал секс иначе. Как странно, что людям это так нравится. В дверь стучит Бен. Громко, раздражает. Рявкаю на него что-то, он огрызается в ответ. Включаю воду в раковине, стараясь перекрыть шум его голоса и беспрерывный стук. Не помогает. Наверное, это просто моё сердце колотится. Натягиваю футболку, толстовку, выключаю воду, избегая снова встретить себя в отражении. Тщательно вытираю руки полотенцем, выхожу из ванной — Бен тут как тут, в пижамных штанах и футболке. Подскакивает ко мне, орёт в лицо про то, какой я медлительный дебил, и про то, что он уже терпеть не может. Не могу и я. Поэтому бью Бена кулаком в лицо.

***

Дедушка жутко расстроился из-за драки. На самом деле, дракой это можно назвать с большой натяжкой — Бен крупнее меня в два раза, занимается регби. Я никогда не дрался, даже ребёнком. Исход нашей потасовки был скоропостижным и печальным. Касаюсь опухшего синяка под глазом кончиками пальцев. Болит. — Тони, — тихо начинает дедуля, опустив обе ладони на руль. Примчался сюда первым же рейсом прямо из Бостона. Видеть его мешки под глазами выше моих сил. — Расскажи мне, пожалуйста, что произошло на самом деле? Ты последний человек, который полез бы в драку. Я разве этого не понимаю, по-твоему? Опускаю голову на боковое стекло арендованной машины. Дождь барабанит по поверхности — днём небо снова затянуло тучами. — Если честно, я не знаю. Правда, не знаю. Просто захотелось его ударить. Дедушка натужно вздыхает, поворачиваясь ко мне. — Придумал бы что поинтереснее. Даже не стараешься. Фыркаю, пытаясь не усмехаться — лицу больно. Дедушка мотает головой, протягивает ко мне ладонь и устраивает на плече. Широкая и грубая, совсем как в детстве. Усмехаться больше не хочется, отчего-то хочется, чтобы он прекратил меня трогать. — Я не вру, дедуль. Не поверишь, правду говорю в этот раз. Как-то… навалилось всё. Скоро выпускные экзамены. Наверное, стресс. — Ну да, — кивает он, возвращая руку на руль. — Не хочешь в Роузвуд? — Хочу. Давно хочу на самом деле. — Почему не говорил? Приехал бы на каникулы. Пожимаю плечами, вновь уставившись в окно. На территории школы совсем пусто, даже в курилке только один силуэт. Дедушка болтает со мной ещё немного — через пару часов обратный рейс. Наверное, он хотел задержаться подольше, вряд ли академия развалится без него в течение суток, но я настоял на том, чтобы он летел обратно. Скоро я закончу выпускной класс и поступлю в Роузвуд. Выбора нет, и часть меня этому даже рада. Директор школы сделал мне выговор, в личное дело ничего вносить не стал — это первая моя провинность. С Беном тоже всё замялось, хоть я чувствовал жуткую вину — поговорить с ним нужно будет. Купить ему хороший виски или дешёвое пиво, а может всего сразу и побольше. Тепло попрощавшись с дедушкой, выхожу на улицу. Мелкий дождь моросит, превращая воздух во влажную дымку. Обхватываю себя руками, дожидаюсь, пока машина дедушки скроется за поворотом, и бреду в общагу. В беседке замечаю Бена. Курит, сидя на перилах и постукивая подошвами кроссовок по скамейке. Смотрит на меня, как на конченого идиота, которым я, собственно, и являюсь. Под его глазами расползлась синева — из-за того, что ударил я первый и неожиданно, его носу досталось. Не сильно, но, должно быть, обидно. — Придурок, — цедит Бен, выдыхая дым. Криво улыбаюсь. — Тебе бы потрахаться. Улыбка застывает на моём лице. Руки дрожат от холода. Прячу их в рукава толстовки. Вытаскиваю обратно, устраиваюсь на перилах рядом с Беном. Тихо прошу: — Поделишься? — Ты ж не куришь. Пожимаю плечами. Бен мнётся секунду. — Тони, это не сигареты. — Бен, я выгляжу как человек, который заметит разницу? — О да-а. Он смеётся, протягивая мне зажигалку. Хлопает себя по карманам и достаёт упаковку ещё не открытых сигарет. — Ладно, на. От сердца отрываю. Не хочу тебя окончательно развращать. — Прости, — бормочу, не отводя взгляда от оранжевого пламени. Подношу предложенную сигарету к лицу, задерживая дыхание и одновременно с этим пытаясь сделать небольшую затяжку. Ожидаемо, втягиваю больше, чем хотел, и страшно закашливаюсь. Аж слёзы выступают на глазах. Бенджамин наблюдает за моими страданиями с удовлетворенной ухмылкой. — Вот теперь простил. Мы болтаем о всякой ерунде, и постепенно мне становится спокойнее, хотя сигареты оказываются отвратительными на вкус. И, наверное, я согреваюсь, потому что руки перестаёт бить мелкая дрожь. Бен устало трёт глаза. — Я пошёл в комнату. Идёшь? Киваю, поднимаясь за ним следом, неловко скользнув по мокрой скамейке. Телефон в кармане оживает — наверняка это дедушка. Я просил его написать, когда он доберётся до аэропорта. — Тони, я всё хотел спросить… — начинает Бен, чуть приглушённо. Дождь усиливается, неприятно моросит по затылку и мочит экран телефона. — М-м? Протираю смартфон о джинсы, провожу пальцем по экрану и зависаю над окошком уведомлений. Ещё не открыл, но вижу, что отправлено с номера Рамоны. Какие-то фотографии. — Прости, Бен, я на секунду, — говорю ему, возвращаясь обратно под крышу беседки. Возможно, Бен что-то говорит мне вслед, я больше не вслушиваюсь. Открываю окошко нашего чата. Первым читаю её сообщение. Спрашивает, приду ли к ней сегодня. Всё ли у меня в порядке после потасовки. Дальше смотрю на фотографии, не сразу разобрав, что именно вижу. Приближаю первую — темнота, силуэты. Наши силуэты. Очертания её кабинета. Следующая фотография ярче. Видно моё лицо. Моё тело. Я. Совсем не помню, как добирался в учебный корпус, пролетал лестничные пролёты, чтобы оказаться на нужном этаже и постучать в её кабинет. Ответа нет слишком долго — стучу ещё раз, дёргаю ручку двери — поддаётся. Влетаю внутрь. Рамона вздрагивает, оборачивается. Проливает кипяток из чайника, который держит в руках, на стол. Выдёргивает из ушей наушники, озадаченно приподняв бровь. — Тони, ты чего? Закрой дверь. Закрываю её, по привычке защёлкиваю замок и прохожу внутрь, избегая смотреть на диван. — Я чего? Это что, какой-то конченый шантаж? Рамона, что… Она хмурится. Заваривает чай, протирает мокрое пятно на столе. Чашки на столе две — ждала меня. — О чём ты? Она протягивает одну чашку мне. Беру её, обжигаясь. — О фотографиях. Рамона задумчиво опускает взгляд. Отпивает немного чая, опираясь на стол позади себя. — Я думала, тебе понравится. Ты на них такой милый. — Милый? — Ну да, — она пожимает плечами. — Искренний. Мы замолкаем. Рассеянно смотрю на листики мяты, плавающие в зеленоватом напитке. Сердце тяжело ударяется в груди, и я осторожно опускаюсь на диван. Отпиваю чай — жжёт невероятно сильно. Ничего не понимаю. Я абсолютно ничего не понимаю, тело болит, а чашка в руках слишком горячая. Что значат её поступки? Её слова? Если это и есть любовь, может быть, я просто не понимаю, как любить. Она садится рядом, забирает чашку из моих судорожно сжатых пальцев. Смотрит на побитые костяшки, потом мягко касается их губами. Поднимаю голову, чтобы не смотреть на неё, чтобы не пытаться прикоснуться снова. На побелке трещины, книжный шкаф бликует стеклянными створками. Куда она поставила камеру? Почему я не заметил? Снимает ли она сейчас? Зачем? — Я ничего не понимаю, Рамона, — шепчу, закрывая глаза. — Ничего страшного, Тони, — она гладит мои плечи. Мягко целует шею. Осторожно касается моего заплывшего глаза. — Больно? Киваю. — Мы с тобой теперь похожи как две горошины, — шепчет она. Фыркаю, откидывая голову на подушки. — Неправда. Мы не так похожи. Тебе вообще слева прилетело, в отличие от меня. Рамона молчит секунду. Очень сильно пытаюсь убедить себя, что мне всё равно на её реакцию, но посмотреть и проверить не решаюсь. Наконец она смеётся — довольно громко, и устраивает голову на моём плече, прижимаясь сильнее. Рамона оставляет на моей шее нежный поцелуй. По телу пробегают холодные мурашки. — Посмотрим что-нибудь? Хочешь вина? Неопределённо пожимаю плечами, наблюдая, как она включает ноутбук, устраивает бокалы на маленьком кофейном столике и открывает упаковку шоколада. Здесь пахнет сладко, её духами, совсем как в кабинете литературы. И мне почему-то тошно.

Пять лет назад

Когда я закончил последний класс, то понял две простые вещи: она не поедет со мной в Роузвуд, а мне страшно остаться одному. Я поговорил с директором школы, долго объяснял дедушке, что хотел бы сделать — набраться опыта, получить практику, узнать систему преподавания изнутри, ведь это тоже будет мне полезно. Дедушка искренне не понимал, почему я не могу сделать всё это в Роузвуде, где ресурсов в два раза больше, а преподавательский состав лояльнее и сильнее. Даже не помню, что придумал, но в итоге добился своего. Так у нас появился ещё один год, а мне доверили должность её ассистента. Рамона отнеслась к этому странно — до сих пор не могу понять, что она подумала в тот момент. Хотелось её порадовать, но, кажется, вышло ровно наоборот. На самом деле, ей мало что нравилось. Ей не нравилась невоспитанность и бесцеремонность. Не нравилась неряшливость и закатанные рукава рубашки. Она недовольно морщила нос, если замечала на моих щеках щетину, и поджимала губы, если волосы слишком отрастали. Она не ела мясо, потому что считала современный процесс его производства холокостом животных. Говорила, что каждый уважающий себя человек должен относиться к своему телу, как к святыне, а татуировки и пирсинг сразу заявляют о низком социальном статусе. Мне кажется, я проколол уши ей назло. Две недели она делала вид, что меня не существует. После этого я понял, что правил у неё гораздо больше. Просто она про них не говорит. Стало сложнее. Я всё чаще искал на себе её взгляд, и всё чаще замечал, что она не смотрит. Она перестала разговаривать со мной, как раньше, перестала хотеть заниматься чем-то, кроме секса. Не рассказывала мне ничего толком и просто пожимала плечами на мои вопросы. Оставаться рядом — пытка. Но я знаю, что тоже нужен ей. Что в те редкие моменты нашей близости я единственный человек, который способен её утешить и понять. Гладить по волосам, вслушиваясь в её тихое дыхание. Быть тем, для кого она шепчет «я не могу без тебя» и кому улыбается. Может быть, любовь невозможна без боли. Ведь за всё нужно платить. Потягиваюсь, хрустя позвонками. Последнее время Рамона стала доверять мне больше работы — проверка сочинений полностью легла на мои плечи, как и выставление отметок и внесение их в систему. Я стал засиживаться в классе литературы до заката, а в глазах уже рябило от строк. Но читать чужие мысли интересно — особенно если они написаны людьми сами, а не скатаны по первой ссылке в интернете. Дверь кабинета открывается и поспешно захлопывается. Не отрываю голову от работы, которую читаю. Попалась на удивление увлекательная — даже и не скажешь, что написана десятиклассником. — Ты уже внёс в табель? — Ещё нет. Читаю. — Можешь делать это побыстрее? Смотрю на неё. Копается в ящике своего письменного стола, присев на корточки. — Что-то потеряла? — Нет. — Она захлопывает последний ящик. — Да. Мне нужно сочинение, которое я отобрала сегодня утром и положила отдельно от остальных. Чёрт, куда я его дела? — Может, фамилию помнишь, я поищу, — лениво перебираю стопку с уже проверенными работами. Рамона замечает это и тут же оказывается рядом, принимаясь самостоятельно копаться в них. Не отвечает мне и больше ничего не говорит, поэтому возвращаюсь к чтению. Солнце медленно садится, и в потёмках глаза начинают болеть. Потираю их, вывожу на листе девяносто процентов и откладываю работу, которую Рамона тут же перехватывает. — Вот она. Тони, какого хрена ты это трогал? — Это лежало в общей стопке. Может быть, следить надо за порядком, нет? Она фыркает, направляясь к двери. — Если сюда зайдёт тот, кто эту работу написал, отправь ко мне. Устало отбрасываю ручку. Иногда мне приходится напоминать себе, что я делаю всё это, потому что хочу сам. Она ведь никогда ничего не обещала мне. Ни о каком разводе речи и не шло, знаю это — и всё равно внутри жило что-то неубиваемое, ожидающее чуда. Ведь моя фамилия тоже имеет вес. Не такой значительный, как фамилия её мужа, но этого казалось достаточно, чтобы противостоять ему. Отхожу к окну, приоткрываю его и щёлкаю зажигалкой, закурив. Стаканчика у меня нет, поэтому просто стряхиваю пепел на белый пластмассовый подоконник. Их заменили в этом году. Раньше стояли деревянные. Стук раздаётся позади, и в этот раз я оборачиваюсь, но сигарету не теряю. На пороге кабинета появляется какой-то старшеклассник — лицо красное, короткие тёмные волосы растрёпаны. — Извините, — он замечает меня. — Ой. Сначала вспоминаю, что Рамона просила отправить того, кто прибежит сюда за работой, к ней, и уже собираюсь сказать это, но вдруг узнаю его. — Чёрт, ты ведь Ричард? Я тебя не узнал даже. Где твои волосы? Ричард ходил на литературный кружок — я не посещал его уже год, но помню, как он туда попал — страшно заикался и постоянно краснел, когда наступала его очередь говорить. Сейчас ему получше. Он неловко усмехается, хватая воздух возле шеи, словно забыв, что теперь там ничего нет. Проходит внутрь, закрыв за собой дверь. — Да просто надоело. Гемор с ними, не представляешь. А Рам… Миссис Стерлинг ещё здесь? — Мне понравилось твоё сочинение. Классное. — Его читал… ты? — Ну да, — затягиваюсь, глядя на постепенно исчезающий оранжевый полукруг. — Миссис Стерлинг редко… редко делает это сама. Ричард хмыкает, спрашивает что-то ещё. Даже несколько раз, и замолкает в ожидании ответа. А я смотрю на подоконник, где мы сидели с ней три года назад. Вспоминаю ту беседу, что заставила меня перечитывать «Чуму» раз за разом в поисках её смысла. Наверное, я бы его и не нашёл тогда. Потому что я сделал это прямо сейчас. И я не верю самому себе. — Эй, Ричи. — Тушу сигарету о подоконник подрагивающими пальцами. — Подойди сюда на секунду. Он переминается с ноги на ногу, глядя на меня как-то странно. Боится. — Я не уверен… — Я расскажу тебе кое-что про миссис Стерлинг. Ричард скрещивает руки на груди, оборачиваясь на дверь. И всё же идёт ко мне — неуверенно. Конечно, он пошёл. Я бы тоже остался. — Ну, что? — замерев передо мной на расстоянии вытянутой руки, с вызовом спрашивает он. Смотрю на горлышко его свитера пару секунд и резко тяну вниз. Ричард отпрыгивает от меня, как ужаленный. Глаза широко распахиваются, он хватается за горлышко свитера, но лучше бы поменьше дёргался — потому что спотыкается и спиной налетает на парту. Замирает, тяжело дыша. Вздыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, и отворачиваюсь от него. На шее Ричарда засосы. Он подстригся, хотя всю среднюю школу усердно отращивал волосы. Рамона сама прочитала его сочинение, выделив среди остальных. В жизни случаются совпадения, не спорю. Вот только повторение неизбежно. Закрываю окно, отхожу к преподавательскому столу и собираю свои вещи. Прячу проверенные работы в верхний ящик стола, где они и должны лежать. Остальные кладу в отдельную папку. Почти ухожу, уже обхватив ручку двери, когда до меня доносится хриплый голос Ричарда: — Т-тони, что мне… У неё ведь мои... Он замолкает, не договорив. Потому что продолжи он — и придётся вслух признать, что на самом деле приятного мало. Что на самом деле, он не этого хотел. Хочу уйти. Просто оставить его. Хочу быть тем человеком, которому всё равно. Но я остаюсь. Оборачиваюсь. Говорю: — Беги от неё, идиот.

***

В коридорах совсем стемнело. Почти все ушли, только в редких аудиториях ещё горит свет. Толкаю дверь кабинета Рамоны — закрыто. Выхватываю из кармана связку ключей от аудиторий, к которым имею доступ. Оглядываюсь, стараясь открыть как можно тише. Внутри не темно — слабый свет напольной лампы смазывает очертания предметов. Замерев на секунду, прислушиваюсь — в коридоре нет шагов. Поспешно закрываю замок изнутри. Ноутбук Рамоны на столе. О том, где сейчас находится она сама, я предпочитаю не думать, хоть и предполагаю. Ричард после моих слов вылетел из аудитории, держа наготове телефон. Прекрасно понимаю, у кого он стал бы искать утешение после этого. У кого я сам стал бы его искать. Это хорошо: пока она успокаивает его, у меня есть шанс. Подбегаю к рабочему столу, включаю ноутбук, оглядываясь на дверь. Экран оживает приветствием. На локальном диске папки с её фотографиями: по датам, по темам, по названиям выставок, в которых она участвовала. На секунду теряюсь в веренице. Знаю, что моих фотографий здесь нет — не тех, которые она прислала год назад. Их нигде нет, хотя я перерыл её ноутбук вдоль и поперёк. Облачные хранилища, привязанные к её почте, тоже были пустыми. В коридоре раздаются шаги и слышится кашель. Не она — звук её каблуков узнаю сразу. Надавливаю пальцами на веки. Руки дрожат и это сбивает с мыслей. Плохо — мне нужно успокоиться, нужно перестать паниковать и подумать, но всё внутри трясётся вместе с этими сраными руками. Мне нужно найти фотографии. Я что-то упускаю. Может быть, они в её телефоне? Не успеваю развить мысль — ничего не успеваю, потому что слышу стук каблуков по паркету. Быстрые, гулкие — спешит. Спешит сюда, значит понимает: я жду. Беспокоится. Боится, что я найду то, что скрыто? Скрыто. Встрепенувшись, хватаюсь за мышку. Скрытые папки. Папки можно скрыть. Твою мать, почему я не додумался до этого раньше? Дверная ручка дёргается — через секунду звенят ключи. Открываю папку с её фотографиями, и нажимаю «показать». А потом «скрытые элементы». Дверь открывается. — Тони? Смотрю на экран, не отвечая. Рамона подскакивает ко мне, захлопывает крышку ноутбука одним резким движением. Хватает меня за щёки, вынуждая посмотреть прямо на неё: взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, рот приоткрыт от поспешного дыхания. — Тони. Мои губы растягивает улыбка. — Что? Рамона не отвечает, продолжая смотреть. Ладони сильнее прижимаются к моим щекам, и медленно опускаются. Выпрямившись, она обхватывает себя руками. Рассеянно оглядывает кабинет. Замечает оставленную нараспашку дверь и идёт к ней. Закрывает. Так и остаётся стоять у неё. — Я позвоню в полицию, — говорю. Пытаюсь звучать спокойно, но понимаю, что обмануть её практически невозможно. — И что скажешь? — без интереса откликается она, опираясь спиной на дверь. — Я покажу. — Покажешь что? Коротко киваю на ноутбук, лежащий передо мной на столе. — Ты правда хочешь, чтобы я сказал это вслух? Вздохнув, она скрещивает руки на груди. Говорит тоном, который часто использует на своих лекциях, когда до кого-то плохо доходит: — Откуда ты знаешь, что видел, Тони? — О-о, не смей. — Просто подумай. Ты влез в мой кабинет, в мой ноутбук. Сам. С чего ты вообще взял, что копы подумают, будто это мои файлы? Даже если в них что-то есть. Выглядит так, словно тебе очень хотелось меня подставить. Резко поднимаюсь, упираясь ладонями в стол. — Что за херню ты несёшь? Подумают, что это я, серьёзно? Я сам создал папку о себе под номером шесть? Кто… Твою мать, — замолкаю, пытаясь собрать все оставшиеся крохи самообладания. — Кто поверит в то, что всё это — моё? Сколько мне вообще было, когда появился номер один, Рамона? Сколько было ему? Рамона фыркает. — Сколько? Напомнить? Тебе было восемнадцать, Тони. И ты сам меня постоянно хотел. Целовать. Трогать. Разве нет? Думаешь, остальные вели себя иначе? Хватаюсь за край стола, чтобы не чувствовать эту неконтролируемую дрожь. — Ричард в десятом классе. Она мягко улыбается и приближается ко мне. Шаг, ещё один — и её холодные пальцы накрывают мои. — Так вот из-за чего это всё. Ричард достиг возраста согласия. И он согласен, Тони. Зажмуриваюсь, выдёргивая свою руку. Меня почти тошнит. — Ох, милый, — шепчет Рамона. Так хочется, чтобы она заткнулась. — Тебе сейчас тяжело, но просто подумай. Как это всё будет выглядеть в суде? Какие у тебя есть улики? Фотографии с одноразового телефона, которые скорее вредят мне, чем тебе? Даже если ты попробуешь, ты искренне считаешь, что мой муж не защитит меня? Ты действительно хочешь померяться возможностями, Тони? У моего мужа их больше. — Муж, которого ты так боишься? — Я тебе хоть раз говорила, что боюсь его? Ты сам сделал такой вывод. Сухой, ненормальный смех рвётся из груди. Это сраное сумасшествие. То, что происходит между нами. То, что на её ноутбуке семь скрытых, запароленных папок с номерами и именами. То, что она права — последствий для неё не будет. Это доказывают семь папок. Семь папок с именами таких же наивных дебилов, как и я. На языке расползается горький привкус — словно меня действительно сейчас вырвет. — Я возвращаюсь в Роузвуд, — говорю. Она вздыхает. Обходит стол и опускает подбородок на моё плечо, чтобы у меня не было возможности не замечать её даже краем глаза. — Посмотри на меня, Тони. Не знаю, почему делаю это — почему смотрю на нее, как послушный идиот, зачем рассматриваю каждую черту её лица в поисках того, чего на самом деле там никогда не было. Рамона улыбается, обнажая ямочку на левой щеке. Тянется к моим губам, становясь на носки. Спрашивает шёпотом: — Как думаешь, почему я никогда не целовала тебя? Не отвечаю. В голове нет ничего: ни колкостей, ни попыток её понять. Лишь коротко мотаю головой. — Никогда не размышлял об этом? Знаю, что размышлял. Убивался ночами, строя теории, решая, что сделать, чтобы я захотела, да? Скажи, что нет, — она приближается ко мне. Кончиком носа задевает мой. — Наверное, думал, что причина какая-то важная, да? Не может быть, чтобы не была важной. — Хватит, — хрипло откликаюсь. Рамона касается губами моей щеки. Продолжает: — На самом деле не было какой-то особой причины. Я просто хотела посмотреть. Хотела понять, насколько далеко ты готов зайти. Мило, правда? Пытаюсь поднять руку, чтобы оттолкнуть её. Чтобы перестать задыхаться от сладкого запаха и теплоты её дыхания. Чтобы больше не чувствовать, как крутит скулы, а в животе завязывается узел. Не могу. Не могу пошевелиться. Рамона тянет прядь моих отросших волос: — Ты правда думаешь, что нужен кому-то? Что можешь предложить что-то, кроме своего тела? Удачи, Тони. Когда не получится, возвращайся. Я буду скучать.

***

На следующей неделе я уехал в Роузвуд.

Два года назад

— Антон? Что ты скажешь по поводу мисс Лингстер? Дедушка скрещивает руки под подбородком, смотрит на меня исподлобья. Не люблю, когда он так делает. — Она сама это начала. Он шумно вздыхает, откидывается на спинку кресла. Молчит и явно ожидает от меня продолжения и оправданий. Не даю их, переводя взгляд за окно — на подоконнике тянет прохладой, территорию Роузвуда завалило снегом. Сугробы пушистые и лёгкие, а дорожки исправно чистят каждое утро. Мне больше нравится, когда их не видно. — Поэтому она пришла ко мне в слезах, умоляя не доводить до суда? Поэтому считала, что ты следишь за ней везде, даже… Святые угодники, даже в ду́ше, Тони! Чуть приподнимаю бровь, глядя на дедушку. Он щурится, явно не доверяя искренности моего удивления — нужно будет над этим поработать. Удивительно. Она призналась во всём дедушке, своему работодателю. Она преподаёт здесь уже около шести лет и терять место на кафедре в Роузвуде глупо, даже если не стремишься к научным степеням. Как я мог не рассчитать, что она сломается так сильно? Мне казалось, я не настолько давлю: всего-то расставил автоматические распылители с ароматом своего парфюма в её комнате, спрятал два дешёвеньких диктофона с записью своего шёпота, отслеживал её перемещения, когда уезжала в город, и спрашивал про места, в которых она была… Было что-то ещё, уже и не вспомню. Кошмарить её было забавно. Наблюдать, как начинает сомневаться в собственной адекватности — интересно. Не учёл, что обороты нужно сбавлять, иначе может сбежать. Плохо. Запомню. — Тони, это месть мне? За начало года и вашу стычку с Миллером? Ты решил, что уничтожить репутацию места, которое кормит нашу семью не одно поколение… — Нет же, — раздражённо перебиваю дедушку. — Ты ни при чём. — Тогда почему? Я же наседаю не из-за устава, ты понимаешь это? Не отвечаю. Дедушка тоже молчит, отворачиваясь в противоположную от меня сторону — явно расстроился, даже смотреть не хочет. Его можно понять — скандал с участием преподавательницы и студента ему не нужен, не нужен Роузвуду как месту, чей имидж всегда строился на идеальности и перевоспитании. От такого придётся отмываться очень долго. Я ведь не оправдывался, когда говорил, что она сама это начала — первая положила мне руку выше колена и коснулась лица, когда будила после своей лекции. Иногда я засыпал на последних рядах, особенно на её лекциях — слишком часто отвлекалась и начинала рассказывать о «муже-ублюдке», променявшем её на молодую любовницу. Поэтому занять её рот чем-то другим было только в радость. Но в одном дедушка прав: это месть. Только не ему. Ей. Лингстер была первой, кто повёлся на Миллера. Идиотка растаяла от его слёзной истории: парень из неблагополучного района в Гарлеме, добился поступления в Роузвуд сам (игнорируя тот факт, что попал он сюда исключительно из-за сердобольности дедушки, решившего выдать ему стипендию). Я не имел ничего против: ровно до того момента, пока Лингстер, уверенная в том, что Стиву нужен ещё один спаситель, пошла к моему дедушке с инициативой. Отдать ему мой проект. Дедушка вздыхает. Наверняка заметил мои сведённые брови. — Тони. Это из-за родителей, да? Фыркаю, отворачиваясь обратно к окну. — Если ты понимаешь это сейчас, почему не подумал об этом, когда отдавал ему мой проект? Дедушка молчит ещё пару мгновений и поднимается, скрипнув своим старым креслом. Направляется ко мне. Сейчас он положит руку мне на плечо, начнёт задавать вопросы, ставшие для нас зазубренным сценарием, где каждая роль предопределена, и… будет вспоминать родителей. Не хочу ничего из этого. Поэтому делаю кое-что очень низкое. — Тебе репутация Роузвуда важнее меня? Он замирает — понимаю это по прекратившимся шагам. — Ты самое дорогое, что у меня есть, Антон. И ты знаешь это, — дедушка запинается. Мнётся немного — половицы скрипят, — и всё же продолжает идти ко мне. Останавливается, опускает руку мне на плечо. Не смотрю на него, вглядываясь в ослепляющую белизну. — Всё это место принадлежит тебе. Только тебе, Тони. И только тебе решать, что ты хочешь делать с наследством своих родителей. Хочешь растоптать — топчи. Я не могу этого запретить. Даже сейчас, когда ты ещё не вступил в право. Он слегка сжимает моё плечо и опускает руку. Стискиваю зубы. Знаю, что с его стороны всё, что я делаю: ребячество. В худшей форме. И я не могу это нормально объяснить: своё больное стремление добиться хоть чего-то самому. Даже паршивый проект мне нужен, чтобы я узнал чуть больше о своих корнях. Узнал о том, что такое быть мной – не просто очередным Фоксом, рождённым на всём готовом. Не тем, чья судьба предопределена стремлениями его предков. Не тем, кто застрял в бесконечном цикле. Но он не понимает. Возможно, не поймёт никогда. — Если тебя это успокоит, у меня есть доказательства того, что она действительно начала первой, — тихо говорю дедушке. Оборачиваюсь к нему — глаза широко открыты, он моргает, словно никак не может уложить в голове услышанное. — Она тебя принуждала? — Нет. — Ты хочешь подать на неё в суд? — Нет. — Тогда зачем тебе доказательства, Тони? — хрипло спрашивает дедушка, закрывая ладонью рот. Неотрывно смотрит на меня, и мне становится не по себе от этого взгляда и его проникновенности. Как будто на мне даже нет кожи. Вскакиваю с подоконника, стараясь не смотреть на него, и спешу к двери. Он торопится следом, крепко хватает за плечо, не позволяя уйти как психованному подростку, которого я хочу, чтобы он во мне видел. — Тони, пожалуйста... Выход так близко — сбросить ладонь дедушки, коснуться ручки, хлопнуть дверью напоследок, как полное ничтожество, и оставить его со смешанным чувством вины и озадаченности. Просто. Но я опускаю голову, рассматривая свои кеды. Чувствую тепло его ладони даже через ткань кардигана. Не хочу делать ему больнее. Поэтому поворачиваюсь к дедушке. Говорю: — Прости. Она сказала правду. Дедушка выдыхает, прижимая меня к себе. Пахнет книгами — ему бы тут проветривать почаще. Книги слишком хорошо собирают пыль. Не понимаю, почему внутри так погано. Почему месть Миллеру и Лингстер не принесла удовольствия: как только я разнёс страшную тайну Стива по кампусу, он притих, а Лингстер и вовсе спятила настолько, что пошла признаваться во всём дедушке. Почему завязать отношения хоть с кем-то не получается — могу вытерпеть только бездумный секс, после которого я теряю всякий интерес. Возможно, я что-то не учёл. Нужно… попробовать ещё. Больше дедушке я не попадался.

Полгода назад

Рядом с Клэр было просто. Она не лезла в душу, потому что была занята своей — до сих пор помню, как заметил её из окна дедушкиного кабинета. Стояла рядом с курящим на газоне отцом, ругалась и тыкала пальцем в машину. Этим же вечером она сидела в кабинете у дедушки, где он объяснял ей, что в Роузвуде не курят — в её комнате сработала пожарная сигнализация. Сначала я не понял, зачем я ей тогда помог. Сейчас знаю — потому что Клэр была искренней. Такой искренней, что иногда её честность казалась ненастоящей. Но чаще я ловил себя на мысли, что она предпочитает просто делать — даже если страшно, и даже если, по-хорошему, сначала нужно было подумать. Когда она пробовала врать или волновалась, то начинала перебирать звенья цепочки на своём ремешке. Она делала это часто и вряд ли сама замечала. Взглядом бегала по окружающим предметам, лишь бы не смотреть на меня. Это было мило. А потом я понял, что так она отвлекает внимание от того, что пытается сделать на самом деле — стянуть у меня какую-нибудь мелочь. Зажигалки, ручки, один раз даже забрала дорогой кожаный кошелёк. Пустой, правда. Я решил не спрашивать. Покупал новое, но делать вид, что не замечаю, не стал. Со временем она прекратила. Но привязалась ко мне намертво. Это забавляло. Как и сейчас, когда мы сидим в переполненной столовке и вместо того, чтобы освободить место для других, занимаемся… чем-то странным. — Ты ёрзаешь опять! Не. Рыпайся. — Клэр угрожающе тычет в меня кончиком карандаша. — Сказал же, что умеешь спокойно сидеть. — Нос чешется. — Ну поплачь, — она закатывает глаза, и тут же подскакивает. — Кстати, ты можешь? Я бы нарисовала тебя в слезах: драматичный эскиз в столовке! Я бы собрала много лайков. Наверное. Тихо смеюсь, на что Клэр недовольно ворчит, снова справедливо возмущенная тем, что я пошевелился. — Давай уже, заканчивай. Здесь слишком шумно стало. Но она и так уже вернулась к своему занятию, прекращая замечать происходящее вокруг: её способности отключаться от реальности я на самом деле завидую. Рисует меня в тетради, где есть только её наброски вместо лекций. Уговорить её хоть что-то записывать невозможно. Обвожу взглядом кафетерий. Шумно, людно: от этого не по себе. Пока ещё тепло, многие облюбовали открытую террасу — собираются по компашкам за круглыми столами и греются на солнце. И он здесь. Миллер. И снова смотрит. На Клэр. Не заметить его особое внимание к ней мог только слепой, ну, или, она сама. Миллер постоянно пялился на неё: в кафетерии усаживался за столики неподалёку от нашего, в коридорах корпусов то и дело проходил мимо, даже если его пары проходили в другом крыле. И как же он краснел, стоило Клэр посмотреть на него. Знаю, что единственная причина, по которой он до сих пор не подошёл к ней — я. Прекратив прожигать Клэр взглядом, Стив отворачивается и о чём-то переговаривается с сидящим рядом одногруппником: тощим парнем с коротким ёжиком волос. Я часто видел его на дополнительных. Два раза он попадался на чём-то интересном… именно поэтому я его запомнил. Что же он делал-то? Вспомнить бы. Вытащив из кармана смятую купюру, Стив бросает её в сторону одногруппника. Тот перехватывает её, довольно кладет в свой карман и что-то печатает в телефоне. — Готово! — заявляет Клэр, радостно демонстрируя мне рисунок. Улыбаюсь, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть. Линии поспешные, в некоторых местах проведены несколько раз. Я не разбираюсь в этом, но выглядит красиво. — Мне нравится. Круто получилось. Глаза Клэр расширяются. Губы дрожат в улыбке. Протягиваю руку, чтобы забрать у неё тетрадь, но она быстро поднимает её вверх. — Э-э, нет уж! Плати бабки. С тебя пять баксов. — В таком случае, с тебя тоже. — В смысле?! С меня-то за что? — За услуги. Мои. Она фыркает, разражаясь гневной и очень интересной речью, но я не вслушиваюсь. Ставки. Вот на чём попался тот дохленький. Организовывал в кампусе ставки на всякое: кто с кем переспит, кого поймают, удастся ли кому-то списать. Мелочные, бьющие в самую суть сплетен, и оттого такие популярные ставки. Когда-то я ставил тоже. И точно знаю, что Миллер не делал этого никогда. Оборачиваюсь в сторону террасы. Тощий ещё на месте, а вот Стива уже нет. — Клэр, подождешь меня здесь минуту? Не убегай. Она кивает, собирая разбросанные на столе вещи: карандаши и всякое. А я поднимаюсь и направляюсь на террасу, чтобы узнать у местного недо-букмекера то, что уже кажется очевидным.

***

Пару недель спустя я понял, что искренность Клэр — это проклятие. На рейве Клэр напилась. Она всегда пила много, а я не останавливал, просто старался не выпускать из виду. Вот и сейчас смотрю, как она танцует в толпе с каким-то второкурсником, который жмётся к ней так, словно пытается стать единым целым. Закуриваю по привычке, падая на ковёр. На небе звёзды, так много звёзд — мне нравится смотреть на них. Это странным образом успокаивает. Вчера я сказал Клэр о том, что не задержусь после выпуска. Это и так было очевидно, но казалось важным дать ей понять: я не буду рядом всегда. За всё то время, что мы провели вместе, я пытался научить её быть тише, гибче, и думать, прежде чем делать, но при этом старался не ограничивать — поэтому сомневаюсь, что у неё получится справляться самой. Клэр плохо относилась к ограничениям. Когда я пытался предложить сбавить обороты или говорил, что наутро будет не очень, она специально доказывала мне, что справится. Всё, что мне оставалось — держать её волосы над унитазом или помогать вовремя сбежать. Чуть позже я научился перенаправить её внимание. Она не заметила. Мне не хотелось уезжать. Приятно было дурачиться с ней, прогуливать, выпивать и устраивать мелкие подлянки, срывая лекции. Нравилось, что Клэр постоянно хотелось что-то делать, куда-то идти и рассказывать мне обо всём. Но я должен был. Это не моё решение, а условие наследования. И я этому рад. — Ох-х, боже. Клэр устраивается рядом, сбиваясь с дыхания и отбирая мою сигарету. Волосы растрёпаны, она вспотела. — Устала? — Да-а. — Где ты потеряла своего партнёра? Она приподнимается на локтях, моргает, глядя на танцующую толпу. — Кого? Чёрт, как он выглядел? Ох. Не могу сдержать смех. Она падает обратно. Возвращать мою сигарету не собирается. — Ну и ладно, мне всё равно, — Клэр упирается лбом в моё плечо, докурив. В целом, предложения составляет неплохо, значит есть шанс, что запомнит этот разговор. — Не сомневаюсь. Она затихает ненадолго. Музыка гремит, слабые огни не достигают неба, и не перекрывают звезды, как это происходит в городе. Становится зябко, поэтому собираюсь приподняться и отдать Клэр свою рубашку — она каждый раз проявляет чудеса закалки своими нарядами и каждый раз начинает трястись под конец вечера — но Клэр дёргается, крепко схватив меня за локоть. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Ты чего? — шепчу. — Ты куда? — Я просто рубашку хотел снять. — Не… не уходи, ладно? — говорит она. Вцепилась в меня пальцами. — Тони, я не хочу, чтобы ты уходил. И вдруг я понимаю — она давно пересекла черту, за которой способна хоть что-то запомнить. Хоть что-то контролировать. — Клэр… — Нет, не надо. Я знаю, что я прошу глупость, что это всё не так работает и что вообще я говорю ерунду. Просто… Мне страшно. Я не хочу быть одна. И ты такой охрененный, Тони. И я знаю, что не нравлюсь тебе, ну, вот так, и… Она замолкает, быстро закрыв рот. Смотрит ещё секунду — и стремительно подаётся вперёд, прижавшись своими губами к моим. Я бы успел её остановить. Успел бы. Но я закрываю глаза. Её губы тёплые, на вкус как алкоголь и сигареты. Она немного влажная от пота, и такая торопливая — тянется к моим волосам, к шее, пытается расстегнуть пуговицы рубашки. Я позволяю себе всего одну секунду этого — ещё лишь одну секунду, и мягко отстраняюсь. Клэр часто дышит. По лицу видно — ей мало. Чёрт. Убираю её ладони со своего тела, но не отпускаю. — Я придумаю что-нибудь, ладно? — говорю еле слышно. — Чтобы ты не была одна. Она моргает, словно понимает слабо или ждёт продолжения. Вырывает свои руки, резко налетает на меня, обнимая — не ожидав силы её напора, неловко падаю назад, на ковёр. Её объятия крепкие, сердце бьётся часто. Пытаюсь двигаться, чтобы уползти вбок и вернуть утраченную дистанцию, и я думаю, что могу — просто подняться, сдвинуть её, сказать, как есть: что я не умею также, как она. Я не умею нормально любить. Но я смотрю на звёзды. Чувствую, как успокаивается её дыхание, а руки перестают судорожно сжимать мои бока. Только тогда я позволяю себе коснуться её волос. Знаю, что должен делать: это очевидно. Но давно забытый тошнотворный привкус вдруг возникает на языке от одной только мысли о простом факте. Стив хочет Клэр. Поэтому он постоянно пялится на неё и поэтому поставил на то, что она не вылетит ещё минимум полгода — хотя раньше никогда ни на кого не ставил. Стив смог остановиться ещё тогда, после нашей стычки из-за проекта. И сейчас не лезет к Клэр, хотя я знаю — он хочет. Он смог остановиться. А я? — Я не могу остаться с тобой, Клэр, — шепчу. — Но я что-нибудь придумаю.