Нейт.

Ноябрь. Школа Вандервид, северное крыло кампуса. Вечер. Я жду у окна в комнате Нейтана, пока сын приводит себя в порядок в умывальной комнате. Слышу, как льётся вода — слишком долго. Не моется. Стоит, держится за край раковины и смотрит на своё отражение. Я знаю, потому что сам так делал в его возрасте после разговоров с отцом. Оставляю его на минуту. Выхожу в коридор — прикурить. Табак горчит на языке, ветер с внутреннего двора холодит щёки. Здесь пахнет осенью и деньгами: дорогой кирпич, ухоженные кусты, ни единого сорняка. И в этом идеальном мире мой сын умудряется устроить бедлам. Я усмехаюсь собственным мыслям и затягиваюсь глубже. Сигарету тушу о подошву ботинка — окурки не оставляю, здесь за этим следят строже, чем за оценками. Возвращаюсь. Нейтан уже на месте. Сидит на краю кровати, выпрямившись, как струна. Штаны на месте, пиджак застёгнут на все пуговицы, но я вижу, как ему неудобно сидеть. Он старается не ёрзать, но каждые несколько секунд его тело выдаёт короткую, едва заметную попытку найти положение поудобнее. И не находит. — Садись, — киваю на стул у письменного стола. Сам остаюсь стоять у окна, скрестив руки на груди. Нейт поднимается, но идёт медленно, стараясь сохранить достоинство. Садится. Смотрит мне в переносицу — не в глаза. Тоже выучка: смотреть прямо в глаза отцу при разговоре могут только равные. А он пока не в том положении. — Ты хочешь что-то сказать? — спрашиваю тихо. Он молчит. Рот открывает, закрывает. Пальцы на коленях сжимаются. — Я… — голос садится, он прочищает горло. — Я не хотел, чтобы так вышло. С мальчишками. — А как ты хотел? Он не отвечает. Я жду. Тишина тянется, и я слышу, как в коридоре кто-то проходит — шаги, приглушённый смех. Другие студенты. У них всё хорошо. Мой сын сидит передо мной и подбирает слова, которых нет. — Я хотел, чтобы было весело, — наконец выдавливает он. И в этом признании столько детской честности, что мне хочется рассмеяться. Или ударить. Я не делаю ни того, ни другого. — Весело, — повторяю. — Ты устроил погром в школе. Твоих друзей отстранили. Ты подставил их под удар. Им теперь писать объяснительные, их родители приедут забирать их домой. Им будет стыдно. А тебе? Он молчит. — Тебе не стыдно, — отвечаю за него. — Тебе обидно, что тебя поймали. И больно. Но не стыдно. Он поднимает глаза. В них слёзы, но он держится. — Стыдно, — говорит твёрже, чем я ожидал. — Мне стыдно, отец. Я смотрю на него несколько секунд. Верю. Не до конца, но верю. — Хорошо, — киваю. — Тогда объясни мне. Зачем? Он сглатывает. Дышит глубоко, как перед прыжком в воду. — Я хотел доказать, что могу. Что не боюсь. Что правила… они не для меня. Точнее, я думал, что не для меня. — Думал, — опять повторяю я. — Умные люди сначала думают, потом делают. Ты — умный. Но сегодня ты делал, не думая. Он опускает голову. — Простите, сэр. «Сэр». Отдалился. Хорошо. Так будет проще. Я подхожу ближе и сажусь напротив него, на кровать. Он поднимает взгляд, удивлённый. Я редко сажусь на его уровень. — Нейтан, я не враг тебе. И не тиран, как ты, возможно, думаешь иногда. Он хочет возразить — вижу по лицу, — но сдерживается. — Я хочу, чтобы ты вырос человеком, которым можно гордиться. И не потому, что моя фамилия Харрис. А потому что ты сам этого заслуживаешь. — Я знаю, папа, — вырывается у него, и он тут же прикусывает губу — слишком тепло, слишком доверительно для этого разговора. Я молчу. Даю ему это маленькое «папа» повиснуть в воздухе. — Значит, — говорю спустя минуту, — в следующий раз, когда захочешь кому-то что-то доказать, вспомни сегодняшний вечер. И подумай: стоит ли весёлая ночь того, что за ней последует. Он кивает. Быстро, несколько раз. Слишком поспешно. — И прекрати курить, — добавляю как бы между прочим. — Лёгкие тебе ещё пригодятся. Нейтан бледнеет, но не отрицает. Умный мальчик. — Откуда вы… — начинает, но замолкает. — Я всё замечаю, Нейт. — Я встаю, поправляю манжеты. — Поэтому и будь умнее. Иду к двери, беру пальто со стула. На пороге оборачиваюсь. — Завтра с утра напишешь извинительную записку директору. Без кляуз, без оправданий. Просто — «я был неправ, я сожалею». Три экземпляра. — Три? — удивляется он. — Один директору. Второй — в твоё личное дело. Третий — мне. Понял? — Понял, сэр. — И к Рождеству, — добавляю уже мягче, — будем считать этот разговор закрытым. Если, конечно, новых поводов не появится. Он молчит. Надеюсь, доходит. Я выхожу в коридор. Тяжёлая дверь закрывается за мной с глухим стуком. В коридоре холодно, пахнет воском и старым деревом. Прохожу мимо таблички с именем — Софья Харрис. На мгновение останавливаюсь. Интересно, знает ли она? Догадывается ли? Решаю, что сегодня не пойду к ней. Пусть брат расскажет сам — если захочет. Или не расскажет. Это их дело. На улице ветер бьёт в лицо. Я задерживаюсь на крыльце, смотрю на тёмное ноябрьское небо и думаю о том, что, возможно, был слишком жёстким. А возможно — недостаточно. Взрослые дети — это постоянная головоломка, к которой нет инструкции. Я надеваю перчатки, застёгиваю пальто и иду к выходу с территории. Машина ждёт у ворот. Всю дорогу домой смотрю в окно на огни города и молчу. --- Ноябрь, школа, крыло Грейнджер (девчачье), комната Софьи. Нейтан стоит под дверью уже минут пять. Стучать не решается. Прислонился лбом к холодному дереву — в коридоре дует, половина ламп погашена после отбоя, но для него сделали исключение: дежурный воспитатель видел, как он хромал, и сжалился. Стук — тихий, два коротких. Не как обычно, когда он врывается без спроса и громко кричит: «Софка, дуй сюда, я такое расскажу!» Тишина за дверью. Потом шорох. — Кто там? — твой голос сонный, чуть испуганный. Поздний час. — Это я, — шепчет он. — Открой. Щёлкает замок. Ты появляешься в проёме — в ночной рубашке, с распущенными волосами. Свечка в твоей руке дрожит. — Нейт? Ты чего… — ты смотришь на него и замолкаешь. Что-то не так. Он бледнее обычного. И держится странно — слишком прямо, как будто боится согнуться. И под глазами красные пятна. И губы сжаты в нитку. — Впустишь? — спрашивает он тихо. — Не хочу в коридоре. Ты отступаешь, пропуская его. Закрываешь дверь на щеколду — чтобы ни одна воспитательница не вломилась с проверкой. Нейтан доходит до твоего стула у окна и садится не так, как обычно: не плюхается, не закидывает ногу на ногу. Опускается медленно, очень осторожно, и замирает. Спина прямая, руки на коленях. — Что случилось? — ты ставишь свечку на стол и садишься напротив, на кровать. Он молчит. Смотрит в окно, где ноябрьская темень. Ветки стучат по стеклу. — Ты знаешь, что я натворил на той неделе, — говорит он не вопросом, утверждением. — Знаю, — киваешь ты. — Весь корпус только об этом и говорил. Ребята из твоей комнаты… их отстранили. Я хотела к тебе прийти, но ты сам сказал — не лезь. — Отец был сегодня. Ты замираешь. — Что? Почему ты сразу не сказал? Он здесь? Где он? — Уехал уже. — Нейтан проводит рукой по лицу, и ты замечаешь, как дрожат пальцы. — Вызвали. Директор. За мои художества. — И что он сказал? — Похвалил сначала, — кривая усмешка. — Сказал, что я жутко умный. А потом… Он замолкает. Смотрит в пол. Потом медленно, очень медленно, наклоняется вперёд — и кладёт голову тебе на колени, как в детстве. Ты не дышишь. — Нейт… — Не спрашивай ни о чём, — голос глухой, в ткань твоей рубашки. — Я просто посижу. Твоя рука сама тянется к его волосам — путаным, непослушным. Он всегда ненавидел, когда их трогают, но сейчас не дёргается. Только вздыхает — прерывисто, тяжело, будто внутри что-то сжалось и не разжимается. — Он тебя… — начинаешь ты, но осекаешься. — Сказал, что гордится, — перебивает Нейтан. — Что я способный. И что не позволит мне это разрушить. — Пауза. — Даже если придётся выбивать дурь системно. — Системно? — ты замираешь пальцами у него на макушке. Он не отвечает. Только сжимает руками твоё одеяло — так сильно, что костяшки белеют. — Ты сидишь неудобно, — тихо говоришь ты. — Ложись. — Не могу, — еле слышно. Почему-то от этих двух слов у тебя в горле встаёт ком. — Нейт… — Не надо, Софка, — шепчет он. — Пожалуйста. Просто сиди так. Вы молчите. Свечка догорает, оплывает воском. За окном воет ветер, и ты думаешь: как же так вышло, что твой брат — который всегда был громче всех, смеялся ярче всех, влипал в истории глубже всех — сейчас сидит у тебя на коленях и боится пошевелиться. И ты гладишь его по голове, как мама гладила вас обоих после ночных кошмаров. — Останешься? — спрашиваешь шёпотом. — Дежурный сказал, что до полуночи может, — отвечает он. — Потом обратно. — Значит, у нас есть время. — Угу. Он поворачивает голову — теперь щекой к твоему колену. Глаза закрыты, ресницы мокрые. — Софк? — М? — Ты никому не расскажешь? — Ты спрашиваешь? Он не отвечает. Только выдыхает — долго, облегчённо. И ты чувствуешь, как его пальцы разжимаются на одеяле. Тишина. Свечка гаснет. В темноте остаются только два дыхания — твоё и его. — Не надо было, — говорит он вдруг, еле слышно. — Я не должен был их подбивать. Они ни в чём не виноваты. — Знаю, — ты гладишь его по голове. — Но ты же Нейтан. Ты всегда сначала делаешь, потом думаешь. — Думаю. Сейчас вот думаю. — И о чём? — О том, что папа прав. Ты молчишь. Он вздыхает. — И что теперь? — спрашиваешь ты. — Завтра буду писать извинительные. Три штуки. — Три? — Директору, в личное дело и ему. «Ему» — так он называет отца, когда не хочет произносить вслух. — Тяжело будет сидеть и писать, — тихо замечаешь ты. Он усмехается — коротко, без веселья. — Софка, мне вообще будет тяжело сидеть. Ты не знаешь, что ответить. Просто продолжаешь гладить его по голове, пока он не затихает совсем. Ты думаешь, что он заснул. Но через несколько минут он шевелится. — Софк, а ты меня уважаешь? Вопрос такой неожиданный, что ты даже не сразу находишься. — С ума сошёл? — переспрашиваешь ты. — Конечно, уважаю. — Даже после того, что я натворил? — Ты брат мне, а не директор школы. Мне плевать на твои художества, я люблю тебя. Он молчит. Потом перехватывает твою руку и сжимает — крепко, по-взрослому. — И я тебя. В коридоре раздаются шаги — дежурный напоминает о времени. Нейтан вздыхает и поднимается на ноги. В темноте ты видишь, как он кривится, выпрямляясь. — Пойду, — говорит тихо. — Завтра увидимся. На латыни, — напоминаешь ты. — На латыни. — В его голосе слышится слабое подобие улыбки. — Меня Цезарь спасёт от мирских забот. — Иди уже, — ты толкаешь его плечо. Он идёт к двери. Останавливается у порога, оборачивается. — Софка? — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Дверь закрывается. Ты остаёшься одна в темноте, слышишь его шаги по коридору — медленные, тяжёлые, непохожие на обычную походку Нейтана Харриса, который всегда летит, будто опаздывает на пожар. Ты ложишься, подтягиваешь колени к груди и думаешь: а что, если в следующий раз он не придёт? Что, если будет слишком стыдно? Что, если отец перегнёт? Что, если Нейтан станет тихим и правильным — и перестанет быть собой? Ты прогоняешь эти мысли, потому что они слишком страшные. Засыпаешь ты под стук веток в окно и запах брата — табака, холода и чего-то родного, что не выветривается даже после порки.