18 ноября

Утро. Школа, крыло Грейнджер, твоя комната. Где-то в коридоре гремит ключами миссис Хартман — наша воспитательница, пожилая леди с характером пулемёта. Она не стучится, она бьёт в дверь кулаком, словно это барабан, а мы — солдаты на учениях. К счастью, до тебя её путь чуть дольше — она проходит комнаты по порядку. Ты сидишь на кровати, уже собранная и причёсанная, и смотришь на пустое место Вики. Её родители забрали вчера вечером. Твой взгляд падает на её аккуратно застеленную кровать. Воспитатели проверят — порядок. Умница Вика. Даже уезжая, всё сделала, чтобы не подвести. Стук в дверь заставляет вздрогнуть. — Мисс Харрис! — голос миссис Хартман режет ухо. — Вы уже встали? Выходите через десять минут, завтрак не ждёт. — Да, миссис Хартман, — отвечаешь спокойно. — Я готова. Она хмыкает — и её шаги удаляются к соседней комнате. Там начинается то же самое: стук, голос, возня. Ты встаёшь, поправляешь воротник форменного платья — тёмно-синий, с белыми манжетами, герб школы на левой стороне груди. Строго, удобно, но немного мешковато. В прошлом году мама обещала перешить на заказ, но ты попросила оставить, в свободной все же комфортнее. На туалетном столике лежит расписание, которое ты сама переписала каллиграфическим почерком: Понедельник, 18 ноября · 7:00–7:45 — Завтрак · 8:00–8:45 — Латынь (мистер Дэвис, класс 12) · 8:50–9:35 — Немецкий (фрау Бергер, класс 9) · 9:45–10:30 — Английский (мистер Холл, класс 8) · 10:45–11:30 — Танцевальный класс (миссис Уилсон, малый зал) · 11:45–12:30 — Поэзия (мистер Холл, класс 8) · 12:30–13:15 — Обед · 13:30–14:15 — Алгебра (мистер Фостер, класс 10) · 14:20–15:00 — Каллиграфия (миссис Кларк, класс 5) · 15:00–17:00 — Свободное время / подготовка уроков · 17:00–18:00 — Ужин · 18:00–20:00 — Вечерняя подготовка / библиотека · 20:00–21:00 — Свободное время / личное · 21:00 — Отбой Ты смотришь на строку «танцевальный класс» и вздыхаешь. Нейтан его ненавидит. Говорит, что вальс — для девчонок и стариков, а нормальные парни должны фехтовать и стрелять. Но школа обязательна к посещению, так что он ходит и злится. И обязательно наступает тебе на ноги, если выпадает пара. В коридоре становится всё громче. Кто-то смеётся, кто-то спорит. Дверь в твою комнату приоткрывается — одноклассница из соседней комнаты, Беатрис, заглядывает внутрь. — Софи! Идёшь? Я слышала, сегодня на завтрак овсянка и яйца пашот. Не хочу опаздывать, а то всё заберут. — Иду, — киваешь ты, ещё раз поправляя воротник. — Выхожу. Накидываешь на плечи кардиган — в коридорах холодно, топят экономно, — берёшь с тумбочки закладку для книг (вышитую мамой, с ирисами) и выходишь. Коридор длинный, окна выходят на внутренний двор, где ещё темно. Только фонари на столбах горят жёлтым светом, и снега нет, но морозец уже щиплет. Ноябрь. Проходя мимо лестницы в мужское крыло, ты замедляешь шаг. Нейтан, наверное, сейчас тоже идёт на завтрак. Интересно, как он? Спал ли? Садится ли ему легче? Ты вспоминаешь его вчерашние слова: «Софка, мне вообще будет тяжело сидеть». И то, как он кривился, вставая. Решаешь, что найдёшь его за завтраком — но не сразу. Не при всех. Он не любит, когда к нему подходят при посторонних с расспросами. — Софья, ты сегодня задумчивая, — замечает Беатрис, шагая рядом. — Случилось что? — Всё в порядке, — улыбаешься ты привычной вежливой улыбкой. — Просто не выспалась. Она кивает и принимается рассказывать о том, что вчера видела в саду двух фазанов, а в школе, говорят, появился новый учитель музыки, и он якобы красив как бог, хотя ты слышала, что ему под пятьдесят и он лысеет. Ты слушаешь вполуха, думая о своём. Завтрак. Скоро ты увидишь брата. Общая столовая, 7:15 утра. Свет падает через высокие стрельчатые окна, но солнца почти нет — ноябрьское утро серое, бледное, словно не решившее, рассветать ему или нет. Люстры ещё горят, тёплым жёлтым светом отражаясь в начищенных до блеска приборах. За длинными столами — шум, звон ложек, приглушённый смех. Кто-то досыпает над чашкой чая, кто-то оживлённо жестикулирует, обсуждая вчерашнее. Ты сидишь между Беатрис и Анжеликой. Напротив — пустое место, Викино.Свечка в маленьком подсвечнике на столе почти догорела — их зажигают, когда совсем темно, но сейчас уже не нужно. — Софи, ты слушаешь? — Анжелика легонько касается твоей руки. — Да-да, — киваешь, хотя на самом деле только что проводила взглядом брата. — Я говорю, мистер Холл сказал, что если проект будет хорошим, он отправит его на городской конкурс. Представляешь? Городской! — в её глазах азарт. Анжелика всегда была честолюбивой, но не в плохом смысле. Просто старательной. — Уверена, у тебя получится, — улыбаешься ты, отрезая кусочек яйца. — Ты же говорила, что хочешь связать жизнь с архитектурой? — Да, — она поправляет очки — круглые, в тонкой оправе. — Папа говорит, что женщине-архитектору будет непросто, но… — она пожимает плечами. — Я попробую. — А ты, Софи? — Беатрис пододвигает к себе чашку с горячим шоколадом — единственная, кто пьёт его на завтрак, воспитатели делают вид, что не замечают. — Что у тебя с поэзией? — Я написала два стихотворения на латыни, — ты откладываешь вилку. — Мистер Холл в прошлый раз сказал, что мы слишком зациклены на английском и русском, а настоящая поэзия многолика. Вот я и решила попробовать. — На латыни? — Анжелика округляет глаза. — Да ведь этот язык мёртвый .Как на нём писать стихи? — Очень даже живой, — мягко возражаешь ты. — Овидий, Катулл, Вергилий — они же писали. И у них получалось. — Ты сравниваешь себя с Овидием? — подкалывает Беатрис, и вы все трое тихо смеётесь. — Нет, конечно, — ты улыбаешься в край чашки с чаем. — Но если не пробовать, никогда не узнаешь, получится или нет. Мистер Холл обещал прочитать на следующей неделе. — О чём они? — Анжелика пододвигается ближе, заинтересованная. — Об одном и том же, — ты задумываешься на секунду. — О времени. Как оно уходит, и мы не можем его вернуть. Carpe diem, знаете? Только наоборот. Не «лови момент», а «момент ловит тебя». Беатрис вздыхает — театрально, с лёгким надрывом. — Ты слишком философствуешь для половины восьмого утра, Софи. — А ты слишком много пьёшь шоколада, — парируешь ты, и она смеётся. Твой взгляд снова скользит к столу мальчишек. Нейтан сидит с Чарльзом Хейзом и Сэмом Райтом — хорошие парни, но не его компания. Свои — Андрей и Витя — уехали, и это заметно. Он держится отстранённо. Ложку подносит ко рту без лишней суеты. Кто не знает, ни за что не догадается. Но ты замечаешь мелочи: как он чуть подаётся вперёд, когда садится на стул — не откидывается на спинку. Как на секунду замирает, прежде чем взять чашку. Как пальцы левой руки сжимаются в кулак под столом, когда он пересаживается чуть удобнее. Он не смотрит в твою сторону. Или делает вид, что не смотрит. — Софи, ты вся в облаках, — Беатрис щиплет тебя за рукав. — Мы про визит твоего отца хотели спросить. Вчера, говорят, приезжал? Ты возвращаешься к столу. — Да, — говоришь спокойно. — По делам школы. Заодно и к Нейту заглянул. — И всё? — она не пытается выпытывать, но в её голосе слышится любопытство. — И всё, — киваешь. — Поговорили, и он уехал. Ты же знаешь отца — он всегда занят. Анжелика переводит тему, рассказывая о своём проекте: здание школы искусств она хочет сделать в неоготическом стиле, как наша школа, но добавить больше света, большие окна, чтобы в классах было светло даже зимой. Ты слушаешь, киваешь, вставляешь замечания, но краем глаза всё равно следишь за братом. Нейтан поднимает голову и на секунду встречается с тобой взглядом. Не улыбается. Не кивает. Просто смотрит — и ты читаешь в его глазах что-то усталое и одновременно благодарное. За вчерашнее. Он отводит взгляд первым. Берёт чашку, делает глоток. Потом начинает что-то говорить Чарльзу — и тот кивает, поддакивает. Ты допиваешь чай. — Девочки, я на латынь с вами? — спрашиваешь, хотя знаешь — да. — Конечно, — Анжелика собирает свой поднос. — Мистер Дэвис сегодня будет опрашивать. Надеюсь, мне попадётся лёгкий билет. — Повезёт — не повезёт, — философски замечает Беатрис. — Знать надо всё. Вы встаёте из-за стола, относите подносы. У выхода из столовой ты чуть отстаёшь, пропуская вперёд Беатрис с Анжеликой. Нейтан как раз выходит из мальчишечьей колонны. Поравнявшись с тобой, он чуть замедляет шаг. — Софк, — тихо, так, чтобы никто не услышал. — Дап?— отвечаешь так же тихо. — Ты сегодня после танцевального свободна? — У нас обоих после обеда алгебра. А после — каллиграфия, — напоминаешь ты. — А потом? — Потом свободное время. — В библиотеке? — спрашивает он. — Где же ещё, — ты улыбаешься. — Ты же знаешь. Он кивает — коротко и сразу отворачивается. Ты идёшь за девочками в класс. За спиной слышишь его голос — уже громче, увереннее, с той ноткой наглости, которая всегда была у Нейтана. — Тео, ты совсем дурак? Дэвис же спросит ablativus absolutus, а ты даже падежи не выучил... Ты входишь в класс. Латынь. 8:00. В классе пахнет мелом, старыми книгами и яблоками — у мистера Дэвиса на столе всегда стоит вазочка с фруктами, он считает, что запах помогает думать. Доска исписана наполовину, портрет Цезаря над ней смотрит на всех с высоты своим каменным профилем. Вы садитесь за вторую парту — ты у окна, Анжелика и Беатрис на парте сзади. Впереди — сидят Фил и Персефона. — Мисс Харрис, — мистер Дэвис, сухой старик с седыми бакенбардами, надевает очки и смотрит в журнал. — Я слышал, вы написали стихи на латыни? В классе тихо. Все оборачиваются. — Да, сэр, — отвечаешь спокойно, хотя внутри всё ёкает. — Мистер Холл в восторге. — в его голосе нет насмешки, только сухое любопытство. — Прочтёте нам? На следующей неделе, на поэзии. — Хорошо, сэр. Он кивает и переводит взгляд на дверь, где толпятся Тайлер и Тео, которые опять опоздали. Анжелика касается локтя, поддерживая. Урок начинается. Класс латыни, 8:05. Мистер Дэвис проходит между рядами, шурша манжетами сорочки. Листы с заданиями ложатся на парты — плотная бумага с типографским текстом, пахнущая свежей краской. В классе тихо, только скрип перьев и изредка приглушённые вздохи. Ты принимаешь свой лист, пробегаешь глазами. Задание 1: Переведите с латыни на английский. «Alea iacta est.» «Veni, vidi, vici.» «Carthago delenda est.» Задание 2: Просклоняйте существительное «puella» во всех падежах. Задание 3: Переведите на латынь фразы: «Война — отец всего.» «О времена! О нравы!» «И ты, Брут?» Задание 4 (дополнительное): Напишите небольшое предложение (3–5 слов) с использованием конструкции «ablativus absolutus». Ты берёшь перо, обмакиваешь в чернильницу. Рука идёт привычно — каллиграфия даёт о себе знать, буквы ложатся ровно, с наклоном. Задание 1. Легко. Эти крылатые выражения ты знаешь с детства — отец любил их повторять за ужином. — Жребий брошен, — шепчешь ты себе под нос, записывая перевод. — Пришёл, увидел, победил. — Карфаген должен быть разрушен. Задание 2. Склонение — это вообще не проблема. Puella, puellae, puellae, puellam, puella… Ты заполняешь таблицу за минуту, даже не задумываясь. Оглядываешься. Анжелика пишет медленнее — она слегка хмурится, покусывает кончик пера. Ты знаешь, что у неё с грамматикой всё в порядке, просто она слишком переживает. Беатрис тихо вздыхает — ей латынь даётся сложнее. Ты слышишь, как она шепчет: «Puellae, puellis, puellas…» — путается в окончаниях. Задание 3. Первая фраза заставляет задуматься. — «Война — отец всего»… — бормочешь ты. Гераклит. Ты помнишь эту фразу по урокам философии, но вот перевод с русского на латынь… Ты выводишь: «Bellum pater omnium est.» Вторая фраза — Цицерон. Классика. «O tempora! O mores!» Третья — Цезарь и Брут. Тоже просто. «Et tu, Brute?» Ты откладываешь перо, давая чернилам высохнуть, и смотришь на последнее задание. Ablativus absolutus. Это твоё любимое. Есть в нём что-то красивое — независимый оборот, который живёт сам по себе, не подчиняясь всему предложению. Как поэзия внутри прозы. Ты думаешь секунду, потом выводишь: «Urbe capta, milites laeti domum redierunt.» (Городом захваченным, солдаты радостные домой возвратились.) Проверяешь. Всё верно: существительное и причастие в ablativus, никакой связи с главным предложением, кроме смысловой. Ты снова откладываешь перо. Время ещё есть — минут десять. Поднимаешь глаза. Мистер Дэвис сидит за кафедрой, читает какую-то книгу в кожаном переплёте. В классе тишина, только слышно, как Изабелла Кромфорт постукивает ручкой по парте, нервничая. Анжелика закончила и теперь перепроверяет. Беатрис всё ещё пишет — быстрее, торопливее, и ты знаешь, что она сейчас наделает ошибок. Твой взгляд снова находит брата через три ряда. Нейтан сидит у окна, слегка повернувшись к свету. Его лицо спокойное, почти скучающее. Он пишет — быстро, не задумываясь, и ты видишь, как его рука выводит слова без единой заминки. Почерк у него, конечно, ужасный — вечно спешит, вечно летит, — но ответы правильные. Мистер Дэвис уже не раз говорил, что у Нейтана «блестящий ум и отвратительная каллиграфия». Интересно, как он сидит на стуле? Ты гонишь эту мысль. — Осталось пять минут, — объявляет мистер Дэвис, не поднимая головы от книги. По классу пробегает лёгкое оживление — кто-то дописывает, кто-то переворачивает лист, у кого-то падает перо. Ты ещё раз пробегаешь глазами свой лист. Всё правильно. Можно сдавать. Но ты ждёшь. Когда мистер Дэвис объявляет «листочки вперёд», вы передаёте работы на первую парту. Твой лист идёт сверху — аккуратный, каллиграфический, почти без помарок. — Мисс Харрис, — останавливает тебя учитель, когда вы собираете вещи к перемене. — Останьтесь на минуту. Ты удивляешься. Анжелика тревожно смотрит на тебя, но ты киваешь — иди, всё в порядке. Класс пустеет. Мистер Дэвис снимает очки, протирает их платком. — Я хотел сказать, — он делает паузу, — что ваша домашняя работа на прошлой неделе была одной из лучших. Вы использовали ablativus absolutus так, как будто латынь — ваш родной язык. — Спасибо, сэр, — ты чуть опускаешь голову , немного неловко. — И ещё, — он смотрит на тебя поверх очков. — Ваш брат… у него всё в порядке? Ты не ожидала этого вопроса. — В каком смысле, сэр? — Я заметил, что он сегодня… тише обычного, — мягко говорит мистер Дэвис. — Но работу написал прекрасно. Как всегда. Передайте ему, что я горжусь его успехами. — Обязательно, сэр, — ты киваешь. — Можете идти, мисс Харрис. Ты выходишь в коридор. В коридоре уже шумно — все спешат на немецкий. Ты видишь в толпе брата — он идёт с Чарльзом, что-то говорит, жестикулирует, смеётся. Всё как обычно. Но ты знаешь, что это не так. Класс немецкого языка, 8:50. Звенит звонок — резкий, требовательный, заставляющий всех затихнуть на полуслове. Коридор замирает, и ты слышишь, как в соседнем классе начинается урок — голос мистера Грейвза, что-то про квадратные уравнения. Толпа вливается в дверь. Класс номер девять — светлый, с высокими окнами, выходящими на восток. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и косые лучи лежат на партах золотистыми полосами, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Фрау Бергер уже стоит у кафедры — прямая, как струна, в своём неизменном тёмно-сером платье с высоким воротником. Волосы собраны в тугой пучок, на носу — пенсне на тонкой цепочке. Ей под пятьдесят, но выглядит она на все шестьдесят — строгая, сухая, без единой улыбки. Говорят, она из Берлина, приехала в Англию двадцать лет назад и с тех пор так и не выучила английский без акцента. Вы подходите к своим партам. Ты — вторая слева, у окна. Анжелика и Беатрис за тобой. Нейтан на другой стороне класса, через два ряда — ты видишь его профиль, подсвеченный солнцем. Все замирают. Класс выравнивается. Хором — голоса звонкие, чуть нараспев: — Hallo, Frau Berger! Фрау Бергер кивает — один раз, коротко, как автомат. — Hallo, Kinder, — её голос низкий, с хрипотцой. — Setzt euch. Садитесь. Все опускаются на стулья. Слышен шорох юбок, скрип парт, кто-то кашляет. Фрау Бергер открывает журнал, поправляет пенсне. — Also, — она обводит класс взглядом. — Wer hat Hausaufgaben nicht gemacht? Итак. Кто не сделал домашнее задание? Тишина. Никто не поднимает руки. Фрау Бергер не прощает — лучше сделать и сдать плохо, чем не сделать вообще. — Gut, — она закрывает журнал. — Dann kontrollieren wir. Хорошо. Тогда проверяем. Она достаёт из ящика стола стопку тетрадей — наши домашние сочинения на тему «Mein Tagesablauf» — Мой распорядок дня. Ты писала вчера вечером, стараясь использовать новые слова: aufstehen, frühstücken, die Schule, die Hausaufgaben, der Abend. — Мисс Харрис, — фрау Бергер поднимает глаза на тебя. — Софья. Du hast einen Fehler gemacht. Ты сделала ошибку. — Wo? — спрашиваешь тихо. Где? Она подходит к твоей парте, кладёт перед тобой тетрадь. Красными чернилами подчёркнута фраза: «Ich gehe zur Bett um 21 Uhr». — «Zur Bett», — повторяет она, и в её голосе слышится не злость, а скорее разочарование. — Правильно: «ins Bett». Zur — для женского рода. Bett — средний. Merkst du? Запоминаешь? — Ja, Frau Berger, — ты киваешь. — Danke. Она идёт дальше, к другим партам, раздаёт тетради. Где-то вздыхают, где-то тихо радуются. Ты смотришь на свою ошибку и немного злишься на себя. Мда, знала же правило, но написала на автомате. Анжелика получает свою тетрадь — без единой помарки, и ты видишь, как она едва заметно улыбается. Сзади Беатрис тяжело вздыхает — у неё, кажется, целая страница красных чернил. — Ребята, — фрау Бергер возвращается к кафедре. — Открываем учебники на странице 42. Тема сегодня — Perfekt слабых глаголов. Кто-то в классе стонет — тихо, но слышно. — Beschwerden später, — она строго смотрит в ту сторону. — Жалобы потом. Страница 42. Los. Поехали. Ты открываешь учебник. Немецкий тебе даётся легко — ты любишь этот язык за его чёткость, за то, что в нём всё по полочкам. В отличие от английского, где каждое правило имеет исключение, в немецком порядок. Почти всегда. Фрау Бергер начинает объяснять тему. Её голос монотонный, но ты слушаешь внимательно, водя пальцем по строчкам. Perfekt образуется с помощью вспомогательного глагола haben или sein и Partizip II. Ты записываешь в тетрадь: — Haben + Partizip II (для большинства глаголов) — Sein + Partizip II (для глаголов движения и изменения состояния) Примеры: — Ich habe gelernt. — Du bist gekommen. Твоя рука выводит аккуратные строки. — Jetzt üben wir, — фрау Бергер хлопает в ладоши, заставляя всех вздрогнуть. — Теперь упражняемся. Каждый получает предложение. Переводите в Perfekt. Она раздаёт маленькие листочки — по одному на парту. Твой: «Ich spiele Klavier.» — Время, — объявляет она. — Две минуты. Ты пишешь: «Ich habe Klavier gespielt.» Анжелика получает «Er kommt aus Berlin.» и выводит «Er ist aus Berlin gekommen.» Беатрис за вашей спиной шепчет, явно сомневаясь: «Wir machen die Aufgabe» или «Wir haben die Aufgabe gemacht»… Фрау Бергер ходит между рядами, заглядывая в тетради. — Gut, Харрис. Sehr gut, — бросает она, проходя мимо тебя. Ты чувствуешь, как внутри расправляется маленький цветок гордости. Через два ряда Нейтан пишет, склонившись низко над партой. Фрау Бергер останавливается рядом с ним, смотрит через плечо. — Харрис, — говорит она, и в её голосе слышится что-то вроде уважения. — Du schreibst wie ein Arzt. Aber der Inhalt ist richtig. "Ты пишешь как врач. Но содержание правильное." В классе тихо смеются. Нейтан поднимает голову и ухмыляется — привычная маска наглеца, но ты видишь, как он осторожно выпрямляется на стуле, меняя позу. — Weiter, — фрау Бергер возвращается к доске. — Следующее упражнение… Урок идёт своим чередом. Ты записываешь, отвечаешь, переводишь. Время тянется, но не медленно — занято, с пользой. Когда звенит звонок на перемену, ты выдыхаешь, закрываешь тетрадь и смотришь в окно. Солнце поднялось выше, и класс теперь залит светом. Где-то в саду кричат птицы — ноябрь, а им всё нипочём. — Софи, — Анжелика трогает тебя за плечо. — Идём на английский? Мистер Холл терпеть не может опозданий. — Идём, — ты встаёшь, поправляя юбку. На выходе из класса ты сталкиваешься с братом. Буквально — он выходит из двери, ты входишь в коридор, и вы оказываетесь нос к носу. — Осторожнее, — он хватает тебя за локоть, чтобы ты не упала. — Ты первый не смотришь, — парируешь ты. На секунду — одну короткую секунду — его лицо расслабляется, становится тем, каким было раньше. Без масок. Просто Нейтан. — После каллиграфии, — напоминает он тихо. — Библиотека. — Помню, — киваешь ты. Он отпускает твой локоть и идёт к лестнице, в другой конец коридора. Ты смотришь ему вслед, пока Анжелика не тянет тебя за руку. — Софи, ты какая-то странная сегодня, — замечает она. — Обычная — отвечаешь ты привычное. Вы идёте на английский. Коридор, 9:37. Перемена. Шум, гам, топот ног. Кто-то пробегает мимо, едва не задев тебя локтем — первоклашка, ещё не научившийся носить форму без потери равновесия. Старшеклассницы чинно проходят парами, поглядывая на мальчишек с притворным презрением. У окна у доски объявлений толпятся те, кто хочет записаться в драматический кружок — через две недели рождественский концерт, и всем вдруг понадобилось играть на сцене. Ты идёшь между Анжеликой и Беатрис. Анжелика несёт стопку учебников, прижимая к груди, Беатрис вертит в руках заколку, которую только что сняла с волос и теперь пытается снова закрепить непослушные пряди. — Ты сегодня на поэзии читаешь свои стихи? — спрашивает Беатрис, отвлекаясь от заколки. — Нет, мистер Холл сказал — на следующей неделе, — ты поправляешь сумку на плече. — Сегодня, кажется, будем разбирать Блейка. «Тигр, тигр, жгучий страх». — О, я люблю это стихотворение, — оживляется Анжелика. — «В какой далёкой стране, в какой бездне обитал твой пылающий глаз?» — Ты его помнишь наизусть? — удивляется Беатрис. — Кусочек, — скромно улыбается Анжелика. — Софи помнит целиком, я знаю. — Не целиком, — ты качаешь головой. — Но почти. Вы подходите к классу номер восемь. Дверь открыта, внутри ещё никого — вы первые. Запах мела, сухой пыли и чего-то неуловимо книжного. Парты расставлены ровными рядами, на стене — портреты Байрона, Шекспира и почему-то Диккенса, хотя вы его не проходите в этом полугодии. Вы садитесь: ты на своё обычное место — третья парта у окна. Анжелика и Беатрис за тобой. Слева от тебя пусто — Викино место. Справа — Белль, отличница с еле заметными веснушками и золотистыми волосами. Ты раскладываешь на парте тетрадь в тёмно-зелёной обложке («для английской поэзии» — подписано твоим каллиграфическим почерком) и перо с запасным перышком — на всякий случай. — И я не странная, — говоришь ты мягко, возвращаясь к разговору. — Вы преувеличиваете. Стоило мне утром чуть задуматься — и сразу «странная». — Ты не чуть задумалась, — Беатрис наконец справляется с заколкой и убирает волосы в узел на затылке. — Ты на латыни смотрела в одну точку целую минуту. Я засекла. — Я думала об ablativus absolutus, — парируешь ты. — Ну да, — Беатрис закатывает глаза. — Конечно. Именно об этом все нормальные девочки думают в восемь утра. Анжелика тихо смеётся, прикрывая рот ладонью. — Оставь её, Беа. У Софи всегда были странные мысли. На то она и Харрис. — Что значит «на то она и Харрис»? — ты притворно возмущаешься. — Мы с Нейтаном — самые нормальные в этой школе. Беатрис и Анжелика переглядываются. Белль тоже поднимает голову и усмехается. — Нейтан Харрис — нормальный? — переспрашивает Белль. — Тот самый Нейтан Харрис, который в прошлом месяце привязал воздушного змея к шпилю главного корпуса? Который на прошлой неделе… — Ладно-ладно, — ты поднимаешь руки вверх, сдаваясь. — Я сдаюсь. Мы не нормальные. Мы уникальные. — Это ты точно сказала, — смеётся Анжелика. В класс начинают заходить остальные. Кто-то сонный, кто-то, наоборот, слишком бодрый. Мальчишки с задних парт перекидываются бумажными шариками, пока не видит учитель. В дверях появляется Нейтан — с Чарльзом и ещё двумя парнями из параллельного класса. Он не смотрит в твою сторону, но ты видишь, как он машинально сканирует комнату, отмечает, где ты сидишь, и только потом выбирает место у противоположной стены, в последнем ряду. — Софи, — шепчет Анжелика. — Твой брат сегодня какой-то… серьёзный. Не улыбается почти. — Просто устал, — отвечаешь ты тем же тоном. — Недоспал, наверное. Анжелика хочет спросить ещё что-то, но в этот момент… Звенит звонок — пронзительно, требовательно, заставляя всех замереть. Ты встаёшь, как и весь класс. Девочки поправляют юбки, мальчишки отрываются от парт. В дверь входит мистер Холл — высокий, подтянутый, в тёмно-синем сюртуке. Ему под сорок, но выглядит он моложе — живые глаза, быстрая улыбка и аккуратная бородка, которую он носит с некоторой гордостью. В руке — потрёпанный томик Блейка и стопка каких-то бумаг. — Доброе утро, класс, — его голос звонкий, с лёгкой хрипотцой. — Доброе утро, мистер Холл, — отвечаете вы хором. — Садитесь. Все опускаются на стулья. Мистер Холл идёт к кафедре, кладёт книги, окидывает класс внимательным взглядом. — Сегодня, — начинает он, — у нас будет не совсем обычный урок. Я хочу, чтобы вы забыли на час о грамматике и правилах стихосложения. В классе тишина. Некоторые переглядываются. — Сегодня, — он делает паузу и достаёт из стопки бумаг листы — по одному на парту, — сегодня мы будем говорить о том, что делает поэзию живой. Что отличает стихи от набора рифмованных слов. Он начинает раздавать листы. — У каждого на парте — стихотворение. Оно не подписано. Автор — один из вас. Твоё сердце пропускает удар. — Ваша задача, — мистер Холл возвращается к кафедре и садится на край стола, скрещивая руки на груди, — прочитать и написать небольшой отзыв. Что вы чувствуете? Какие образы видите? Что автор хотел сказать? Я не ставлю оценок сегодня. Только честные мысли. Ты смотришь на лист, который опустился на твою парту. Не твой почерк. Чужой. Мужской. Неровный, с размашистыми буквами, будто автор торопился и не очень заботился об аккуратности. Ты читаешь. «Время — это река, но я в ней тону, Не умея грести, не умея ко дну. Я кричу, но вода заполняет мой рот, И никто не придёт. И никто не спасёт.» Стихотворение короткое, всего восемь строк. В нём нет рифмы в привычном смысле — только созвучия, обрывающиеся на полуслове. И строчка в конце, которая заставляет тебя замереть: «Только тот, кто стоит на другом берегу, Видит то, что я скрыть никому не могу.» Ты поднимаешь глаза. Смотрит ли Нейтан в твою сторону? Да. И ты понимаешь, кому принадлежат эти строки. Класс английского, 9:45. Десять секунд. Ты смотришь на него. Он смотрит на тебя. Уголки его губ дёргаются — сначала чуть-чуть.Потом — сильнее, шире, и вот уже на его лице та самая улыбка, которую ты знаешь с детства. Не наглая, не показная. Настоящая. Твои губы тоже тянутся в ответ. Сами собой. Ничего не можешь с этим поделать. Ты читала его стихи раньше. Он никогда не показывал их тебе специально — находила случайно, в его старой комнате в поместье, между страницами учебников по истории. Он писал их на полях, на клочках бумаги, на салфетках за завтраком. И всегда злился, если ты видела. А теперь — раздал всему классу. Мистер Холл, похоже, даже не знает, чьё это стихотворение. Или знает, но молчит. Стоит у окна, заложив руки за спину, и смотрит на улицу — делает вид, что не замечает вашего с братом короткого, неслышного диалога взглядами. Десять секунд — это много. За это время можно понять всё, что не сказано словами. «Ты как?» «Держусь.» «Больно?» «Бывает.» «Ты молодец.» «Знаю.» «Я рядом.» Нейтан отворачивается первым. Опускает глаза к своему листу — у него на парте лежит чужое стихотворение, чей-то почерк, чьи-то строчки. Он водит пальцем по бумаге и хмурится — сосредоточенно, будто это не стихи, а чертёж нового аэроплана. Ты тоже возвращаешься к своему листу. Перечитываешь первую строчку. «Время — это река, но я в ней тону…» Что ж, Нейтан. Ты выбрал для первого публичного выступления тему, от которой у самого сердца щемит. — Я вижу, многие уже начали читать, — голос мистера Холла возвращает тебя в реальность. — Прекрасно. У вас есть двадцать минут. Пишите отзывы. Не торопитесь. Думайте. Чувствуйте. Класс погружается в тишину. Только скрип перьев, шорох бумаги и далёкий стук дождя по карнизу — тучи снова набежали, и ноябрь напоминает о себе. Ты берёшь перо, обмакиваешь в чернильницу. Писать отзыв на стихи брата. Странно. Непривычно. Страшно немного — вдруг он подумает, что ты подлизываешься? Или, наоборот, что ты слишком строга? Ты выводишь первую строчку на чистом листе: «Это стихотворение — крик, который никто не должен был услышать. Но автор решил иначе. И за это ему отдельное спасибо.» Пауза. Ты перечитываешь написанное и почти зачёркиваешь — слишком лично, слишком откровенно. Но рука не слушается. Оставляешь. Анжелика пишет медленно, обдумывая каждое слово. Ей досталось чьё-то светлое, воздушное стихотворение — про осенние листья и первый снег. Она улыбается строчкам и, кажется, получает удовольствие. Беатрис вздыхает — то ли трудный текст попался, то ли настроение не то. Ты снова смотришь на лист. Восемь строк. Маленький взрыв чужой души, разложенный по полочкам твоей парты. Ты продолжаешь писать: «Образ воды и утопления — не новый, но здесь он звучит иначе. Не как метафора, а как констатация факта. Автор не борется с рекой. Он просто тонет. И знает, что спасения не будет. Но самое страшное — не это. Самое страшное — последняя строчка: «Тот, кто стоит на другом берегу». Потому что автор знает, кто это. И знает, что этот человек смотрит. Но не прыгает.» Ты останавливаешься. Слишком много. Слишком откровенно. Мистер Холл просил честные мысли — но не настолько же. И всё равно ты не можешь написать иначе. Смотришь на часы над доской. Прошло десять минут. Нейтан пишет. Не поднимает головы. Его перо бегает по бумаге так быстро, что кажется — он не пишет, а чертит. Или рисует. Интересно, чьё стихотворение досталось ему? И что он напишет в отзыве — сорвётся на язвительность или, наоборот, будет серьёзен? — Пять минут, — объявляет мистер Холл. Ты дописываешь последнюю строчку: «Я не знаю, кто автор этого стихотворения. Но я хочу пожать ему руку. И спросить: «Ты в порядке?» Потому что такие вещи не пишут просто так.» Закрываешь тетрадь. Убираешь перо. Готова. Когда через пять минут работы собирают, ты отдаёшь свой лист Беатрис — она крайняя в ряду, ей передавать на первую парту. И на секунду, прежде чем лист уплывает по рукам, ты видишь, как Нейтан поднимает голову и смотрит на тебя. В его глазах — вопрос. «Ты поняла?» Ты киваешь — едва заметно, только для него. «Да.» Он опускает взгляд. Урок продолжается. Класс английского, 10:27. Мистер Холл ходит между рядами, собирая листы с отзывами. В классе тихо — настолько, что слышно, как дождь за окном перешёл в мелкую, назойливую морось. Кто-то точит перо, кто-то перечитывает свои записи в последний раз, прежде чем сдать. — Отлично, — мистер Холл принимает последний лист — от Нейтана, который протягивает его с ленивым безразличием, но ты видишь, как его пальцы чуть задерживаются на бумаге. — Вы все сегодня поработали хорошо. Он возвращается к кафедре, раскладывает листы стопками. На его лице — лёгкая, задумчивая улыбка. Он явно доволен. — На следующем уроке мы обсудим некоторые из этих отзывов, — говорит он. — Анонимно, разумеется. Никто не узнает, кто что писал. Кроме авторов стихотворений. Он бросает короткий взгляд в сторону Нейтана. Один короткий — и снова отводит глаза. Значит, знает. Или догадывается. Мистер Холл вообще многое замечает. Он из тех учителей, которые видят больше, чем показывают. — На сегодня всё, — он хлопает ладонью по стопке бумаг. — Можете собираться. К следующему уроку прочитайте главу… Он называет страницы, но ты уже не слушаешь — потому что звонок! Резкий, долгожданный, разрывающий тишину на куски. Класс оживает мгновенно — будто кто-то нажал невидимую кнопку. Скрежет стульев, шум, говор, смех. Все встают, потягиваются, собирают вещи. Кто-то уже бежит к двери, хотя танцевальный класс в другом крыле, и торопиться особенно некуда — но энергия после часа тишины требует выхода. — Софи, — Анжелика застёгивает сумку и поправляет воротник. — Идёшь? До танцев пятнадцать минут, можно не спешить. — Иди, я догоню, — ты киваешь. — Хочу записать кое-что, пока не забыла. Анжелика понимающе кивает — она знает, что ты иногда остаёшься на минуту после урока, чтобы зафиксировать мысль, пока она свежая. Ей это даже нравится в тебе — организованность. Она берёт Беатрис под руку, и они выходят вместе, что-то обсуждая. Класс пустеет. Мистер Холл собирает книги, кивает тебе на прощание и выходит в коридор. Остаётесь только вы двое. Ты и Нейтан. Он не встаёт. Сидит на своём месте, в заднем ряду, и вертит в руках перо — крутит его между пальцами, глядя в одну точку на парте. Солнце, которое было утром, давно спряталось, и теперь класс освещён только серым светом из окна, отчего всё выглядит как старый дагерротип — размыто и немного печально. — Ну, — ты первая нарушаешь тишину. Встаёшь, берёшь сумку и идёшь к нему, медленно, шаг за шагом. — Признавайся. Что ты написал в отзыве? Нейтан поднимает голову. В его глазах — усталость, но какая-то светлая, будто он только что скинул тяжёлый мешок с плеч. — Ты серьёзно хочешь это знать? — его голос хрипловатый, с той ноткой, которая появляется, когда он давно не пил воды. — Серьёзно, — ты садишься на соседнюю парту, положив сумку на колени. — Я же тебе свои мысли написала. Ты узнаешь их, когда мистер Холл будет читать вслух. Он усмехается. — Твой почерк ни с чем не спутать, Софка. Я твой отзыв узнаю даже в темноте. Ты молчишь, ожидая. Он вздыхает, откладывает перо в сторону и откидывается на спинку стула — и тут же морщится, потому что движение вышло резче, чем нужно. Замирает на секунду, потом медленно выпрямляется, делая вид, что ничего не случилось. — Мне досталось стихотворение про осень, — говорит он. — Про листья, которые падают, и про девочку, которая их считает. Детское такое. Но трогательное. — И что ты написал? — Что автор — романтик, но романтик скучающий. Что ему не хватает красок. И что если бы я был на месте этого человека, я бы… — он замолкает, подбирает слова. — Что? — Я бы сказал ему выйти на улицу и посмотреть на небо. Даже в ноябре там есть что-то, ради чего стоит жить. Ты смотришь на него удивлённо. Нейтан — и вдруг такие слова? Он пожимает плечами, смущённый твоим взглядом. — Что? Я иногда могу быть серьёзным. — Можешь, — соглашаешься ты. — Просто редко. — Папа говорит, что я слишком часто отключаю голову, — он произносит это с усмешкой и в голосе —самоирония. — Папа много чего говорит. Но это не значит, что он всегда прав. Нейтан смотрит на тебя несколько секунд. — Софк, — говорит он тихо. — Он прав.Я натворил дел. Так что отец имеет право злиться. Ты молчишь. — Нейт… — Не надо, — он поднимает руку, останавливая тебя. — Не жалей. Я сам. Сам виноват. Но есть кое-что, — он смотрит тебе прямо в глаза. — То стихотворение. Которое я написал. Ты поняла, о чём оно? Кто стоит на том берегу? Ты киваешь. Не говоришь вслух, но киваешь. — Папа, — шепчет он. — Папа всегда смотрит. Всегда. И иногда мне кажется, что он видит меня насквозь, но… не прыгает. Не лезет в эту реку. Стоит на берегу и смотрит, как я тону. — Нейт. Он же не может вместо тебя жить. И тонуть вместо тебя. Он учит тебя плавать.Он же приехал. Поговорил с директором. Забрал бы тебя, если бы отстранили. — Знаю, Софка. Я просто… иногда хочется, чтобы он прыгнул. Не вместо. А рядом. В классе тишина. Дождь за окном усиливается. — Будет тебе «рядом».После уроков. В библиотеке. — Я знаю, — он улыбается — Ты всегда приходишь. Звенит звонок на второй урок — или уже какой по счёту? Вы оба вздрагиваете от неожиданности. — Танцы, — ты вспоминаешь. — Опоздаем. — Танцы, — он морщится, как от зубной боли. — Ненавижу танцы. — А я люблю, — ты идёшь к выходу и оборачиваешься. — Так что наступать на ноги будешь мне. — С удовольствием, — он встаёт, берёт сумку и, заметно помедлив, идёт за тобой. В дверях вы расходитесь: ты — налево, в малый зал, он — направо, в мужское крыло, где у мальчишек своя танцевальная подготовка. Ты идёшь по коридору, и на душе становится чуть легче. Дождь стучит в окна, но тебе не холодно. Танцевальный класс (малый зал), 10:45. Малый зал находится на первом этаже, в восточном крыле школы. Когда-то здесь была зимняя оранжерея — об этом напоминают высокие арочные окна от пола до потолка и остатки лепнины на потолке в виде виноградных лоз. Теперь здесь стоят станки, зеркала во всю стену и новенький деревянный пол — скользкий, навощённый, который ты так любишь и так ненавидишь одновременно. В зале уже собрались почти все девочки из твоего класса. Четырнадцать человек в тёмно-синих форменных платьях — стройные, аккуратные, причёсанные. Беатрис и Анжелика стоят у станка, разминают ноги. Белль возле окна поправляет бант в волосах. Элизабет, высокая брюнетка с вечно недовольным лицом, разговаривает с миссис Уилсон о чём-то своём. Ты входишь, стараясь не стучать туфлями. В зале тепло — затопили камин, и воздух пахнет дровами и почему-то ванилью. Миссис Уилсон, женщина лет пятидесяти с копной рыжих волос, уложенных в сложную причёску, стоит у зеркала и поправляет брошь на вороте. Она всегда так делает перед началом занятия — будто готовится не к уроку танцев, а к выходу в свет. Она поворачивается на звук твоих шагов. — Здравствуйте, миссис Уилсон, — ты чуть склоняешь голову. — Извините за задержку. — Здравствуйте, мисс Харрис, — её голос ровный, без раздражения. Миссис Уилсон вообще редко злится — только если кто-то совсем не старается. Она из тех учителей, для которых дисциплина — не самоцель, а средство. — Проходите. Мы только начали. Встаньте у станка, рядом с мисс Течер. Ты киваешь и проходишь на своё место. Анжелика улыбается тебе и чуть отодвигается, освобождая пространство. — Ты долго, — шепчет она, пока миссис Уилсон даёт вступление. — Задержалась, — так же шёпотом отвечаешь ты. — С братом? — Дап. Она не задаёт больше вопросов. — Дамы, внимание, — голос миссис Уилсон перекрывает шёпот. — Сегодня мы повторяем вальс. Через три недели — рождественский бал, и я не собираюсь краснеть за вас перед родителями и гостями. Кто-то из девчонок — кажется, Элизабет — одобрительно хмыкает. Вальс — её конёк. — Встаём в пары, — командует миссис Уилсон. — Девочки справа, мальчики слева. Мальчиков в зале пока нет — они придут через пять минут, из своей части здания. Танцы у вас общие только на втором часу занятий, когда в большом зале собираются все. Первый час — раздельный: девочки разучивают партию, мальчики — свою. Вы строитесь в две шеренги: девочки у станка, мальчишки у противоположной стены. Пока мальчишек нет, вы просто стоите и ждёте. — Мисс Харрис, — миссис Уилсон подходит к тебе, когда вы строитесь. — Вы будете сегодня первой парой с мистером Харрисом, если он соизволит прийти. Ты понимаешь, что она имеет в виду: Нейтан всегда опаздывает на танцы. И всегда с тобой в паре — так решили ещё в начале года, чтобы не тратить время на перестановку. — Постараюсь, миссис Уилсон, — ты сдерживаешь улыбку. — Постарайтесь, — она строго поджимает губы, но в глазах — смешинка. — Мальчикам полезно танцевать с умными девочками. Дисциплинирует. Дверь в зал открывается. Входят мальчишки — и впереди всех, как ни странно, Нейтан. Не опоздал. Ты удивлённо поднимаешь брови. Он поймал твой взгляд и чуть пожал плечами — мол, что поделать, иду. Он идёт к тебе, выдерживая спину прямо — слишком прямо, и ты снова замечаешь, как ему это даётся. Чарльз и Сэм идут за ним, занимая места у противоположной стены. — Мистер Харрис, вы сегодня вовремя, — миссис Уилсон не скрывает удивления. — Стараюсь, мэм, — Нейтан отвечает с привычной лёгкостью, но без обычной наглости. Она смотрит на него секунду, потом кивает и отходит к центру зала. — Встаём в пары, — командует она. — Первая позиция. Руки. Нейтан подходит к тебе. Он выше на полголовы, хотя вам всего год разницы — летом он резко вытянулся, и теперь ты смотришь на него снизу вверх. — Ты сегодня не опоздал, — шепчешь ты, пока он занимает позицию: правая рука на твоей талии, левая — держит твою ладонь. — Удивительно, правда? — он ухмыляется, но его пальцы чуть дрожат. Или тебе кажется? — Правда, — ты кладёшь левую руку ему на плечо, правую — вкладываешь в его ладонь. — Не горбись. — Я не горблюсь. — Ты горбишься. Когда делаешь вид, что всё в порядке. Он замолкает. Его рука на твоей талии чуть заметно сжимается — один короткий, почти незаметный импульс. Знак. «Не здесь. Не сейчас». — Мисс Харрис, мистер Харрис, — миссис Уилсон хлопает в ладоши. — Без разговоров. Внимание на музыку. Пианист в углу — пожилой мистер Финч, который уже лет тридцать аккомпанирует на всех школьных мероприятиях, — начинает играть. Вальс. Медленный, тягучий, какой-то осенний. Раз, два, три. Раз, два, три. Вы начинаете движение. Танцевальный класс, 11:30. — Браво, дамы! — миссис Уилсон хлопает в ладоши, и пианист делает финальный аккорд. — Мистер Финч, благодарю. Мистер Харрис, вы сегодня превзошли самого себя. Ни одного наступания на ноги партнёрше. В зале смеются — негромко, добродушно. Нейтан отпускает твою талию и отступает на шаг. Кланяется — шутовски, с преувеличенным изяществом, но ты видишь: он устал. За сорок пять минут вальса, поворотов и па его лицо покрылось лёгкой испариной, а под глазами залегли тени. — Мистер Харрис, — миссис Уилсон подходит ближе, разглядывая его с непривычным интересом. — Вы сегодня были… серьёзны. Даже строги. Не заболели? — Здоров, мэм, — он распрямляет плечи, но тут же одёргивает себя — слишком резко. — Просто решил, что хватит позорить сестру. — Похвальное решение, — она кивает, и в её голосе слышится одобрение. — Надеюсь, оно окажется долгосрочным. — Постараюсь, мэм. Она отворачивается к остальным, давая указания на завтра: повторить движения, не забыть про осанку, к балу подготовить белые перчатки. Ты смотришь на брата. Сосредоточенный. Весь урок — ни одной улыбки, ни одной шутки, ни одного привычного «случайного» наступания на твои туфли. Он вёл тебя в вальсе так, будто сдавал экзамен: чётко, правильно, без единой ошибки. Его рука на твоей талии была напряжена, плечо — как каменное, и ты ни разу не почувствовала привычной расслабленности, с которой он обычно танцует. Как будто не танцевал, а работал. Как будто боялся ошибиться. — Ты сегодня странный, — шепчешь ты, пока остальные разбирают вещи. — Я сегодня правильный, — поправляет он. — Тебе не нравится? — Мне нравится, когда ты весёлый. Он смотрит на тебя. В его взгляде — короткая, почти незаметная вспышка чего-то тёплого, но он гасит её сразу же. — Весёлый я буду в другой раз, — говорит он тихо. — Когда задница пройдёт. Миссис Уилсон объявляет конец урока, и всех выпроваживают из зала — следующий класс уже ждёт. В коридоре — суета. Девочки обсуждают вальс, мальчишки — футбол и кто кого на перемене победил в шахматы. — До обеда, — бросает Нейтан, не глядя на тебя. — Ты в библиотеку после каллиграфии? — Да. — Я зайду. И он уходит — быстро, почти бегом, хотя бежать ему сейчас явно не следовало бы. — Софи, — Анжелика возникает рядом, запыхавшаяся, с растрёпанной косой. — Что с твоим братом? Он сегодня… я не знаю, как сказать… слишком взрослый? — Он просто устал, — ты пожимаешь плечами, делая вид, что не понимаешь. — Пойдём, у нас поэзия. — У нас обед, — поправляет Беатрис, подходя с другой стороны. — Поэзия была до танцев. Ты совсем запуталась, дорогая. Ты моргаешь. Действительно. Расписание вылетело из головы. — Тогда обед, — поправляешься ты. — Я голодная. — Я тоже, — Беатрис берёт тебя под руку. — Говорят, сегодня на второе — запечённая треска с картофелем. — Фу, — морщится Анжелика. — Ненавижу треску. — А я люблю, — ты улыбаешься. Вы идёте в столовую, и ты позволяешь себе на несколько минут забыть о серьёзном лице брата, о его напряжённых плечах и о том, как он старался весь урок не ошибиться. Ты позволишь себе это сейчас. А потом — в библиотеке — вы поговорите. По-настоящему. Но сначала — треска, которую ты так любишь, и чай с одним кусочком сахара. Столовая, 12:35. Обед. Столовая гудит, как улей. Длинные дубовые столы накрыты белыми скатертями, на каждом — букетик сухоцветов в маленькой вазе. Пахнет рыбой, картофелем и свежим хлебом. Старшеклассницы за соседним столом оживлённо обсуждают рождественский бал — кто в каком платье, у кого какой кавалер. Их голоса — звонкие, чуть визгливые от волнения — вплетаются в общий шум. Ты сидишь на своём привычном месте: посередине стола, спиной к окну, лицом к залу. Слева Анжелика, справа Беатрис. На тарелке у тебя — треска с картофельным пюре и зелёным горошком. Чашка чая с одним кусочком сахара стоит справа от тарелки, Беатрис предусмотрительно отодвинула её подальше от края — ты вечно всё опрокидываешь, когда начинаешь жестикулировать. — Беатрис или Лика, — ты отрезаешь кусочек рыбы, поднося его ко рту, но передумываешь и откладываешь вилку, — вы помните, когда нам табели за семестр дадут? Беатрис, которая как раз отправила в рот добрую половину картофелины, мычит нечленораздельно и жестом просит подождать. Проглатывает, стучит себя кулаком в грудь, пьёт воду. — Прости, — вытирает губы салфеткой. — Ты меня чуть не убила. — Я спросила про табели, — терпеливо повторяешь ты. — В середине декабря, кажется, — говорит Беатрис, задумавшись. — Числа пятнадцатого? Или шестнадцатого? Лика, ты помнишь? Анжелика откладывает нож и вилку — она ест треску с таким видом, будто выполняет медицинское предписание. Не любит, но надо. — Восемнадцатого, — говорит она уверенно. — В прошлом году были восемнадцатого. За неделю до бала. Чтобы родители могли приехать и сразу забрать, а заодно на табели посмотреть. — Точно, — киваешь ты. — Значит, есть время исправить. — Исправить? — Беатрис отрывается от картофеля. — Что у тебя может быть для исправления? У тебя одни пятёрки, Софи. У тебя даже четвёрок нет. — Есть, — ты смущённо опускаешь взгляд. — Три. — Три четвёрки?! — Беатрис едва не подпрыгивает на месте. — У тебя?! Где?! Когда?! Ты что, заболела? — Не заболела, — ты начинаешь загибать пальцы. — Алгебра. У мистера Фостера я в прошлый раз ошиблась в контрольной. Забыла поставить минус во втором уравнении, и вся задача поехала. — Одна ошибка — это четвёрка? — возмущается Беатрис. — Это же несправедливо! — Правила есть правила, — ты пожимаешь плечами. — Вторая четвёрка — поэзия. Мистер Холл сказал, что моё сочинение про Блейка было «слишком эмоциональным и недостаточно аналитичным». Он хочет, чтобы я переписала, убрав «личные впечатления». — Но это же поэзия! — Беатрис разводит руками. — Что в ней анализировать, если не впечатления? — Не знаю, — ты вздыхаешь. — Придётся переделать. И третья четвёрка — каллиграфия. — Каллиграфия?! — теперь даже Анжелика удивлённо поднимает брови. — У тебя же лучший почерк в классе! — Миссис Кларк сказала, что в прошлой работе у меня «недостаточно выразительный наклон». — Ты кривишь губы. — Сказала, что я пишу слишком механически, без души. Как автомат. — Какой ужас, — Анжелика качает головой, но ты видишь, что она едва сдерживает улыбку. — Софи Харрис, королева каллиграфии, получила четвёрку за «недостаточно выразительный наклон». Это конец света. — Не смешно, — ты надуваешься, но не обижаешься по-настоящему. — Я хочу исправить. Чтобы в табеле были одни пятёрки. Понимаете? — Понимаем, — Беатрис кладёт руку тебе на плечо. — Ты у нас перфекционистка. — Просто я хочу, чтобы отец гордился, — твёрдо говоришь ты. — И мама. При упоминании отца за столом наступает короткая тишина. Беатрис переглядывается с Анжеликой. Они обе знают — не всё тебе так просто даётся, не только оценки. Знают, что ты стараешься изо всех сил. Может быть, даже слишком. — Тогда исправим, — бодро говорит Анжелика, беря себя в руки. — Алгебру я тебе помогу, если хочешь. Поэзию… с поэзией сама разбирайся, в этом я не советчик. А каллиграфия — тренируйся каждый вечер по часу, и к табелям миссис Кларк будет в восторге. — Мне кажется, — Беатрис отрезает кусочек трески и отправляет в рот, жуёт, задумавшись, — тебе нужно меньше переживать. Четыре — это тоже хорошая оценка. Некоторые и тройкам рады. — Я не некоторые. — Знаем, — вздыхает Беатрис. — Ты Харрис. А Харрисы всё должны делать идеально. Ты хочешь ответить, но не успеваешь. За соседним столом мальчишек кто-то громко смеётся — и ты узнаёшь этот смех. Нейтан. Ты поворачиваешь голову. Он сидит с Чарльзом и Сэмом, рядом — ещё двое из параллельного класса. Что-то рассказывает — жестикулирует, улыбается, и на секунду тебе кажется, что всё в порядке. Что он забыл про вчерашнее. Но потом он садится на стул — и ты видишь, как его улыбка на долю мгновения замирает, пока он находит удобное положение. Потом снова улыбается. Продолжает рассказывать. — Софи, — Анжелика касается твоей руки. — Ты чего застыла? — Ничего, — ты возвращаешься к своей тарелке. — Думаю о табелях. — Думай о треске, — советует Беатрис. — А то остынет. Вы доедаете в тишине, прерываемой только звоном вилок и обрывками чужих разговоров. После обеда у вас алгебра. А потом — каллиграфия. А потом — библиотека. Ты с нетерпением ждёшь вечера. Столовая, 12:45. Обед близится к завершению. Ты отодвигаешь пустую тарелку и делаешь последний глоток чая. Беатрис уже успела схватить с соседнего стола кусочек яблочного пирога — ей вторая порция, но миссис Хартман сегодня добрая или просто не заметила. — Слушай, — Беатрис жуёт, прикрывая рот ладонью, — а я слышала, что на балу будут не только танцы. Миссис Шойнеман сказала, что будет небольшая театральная сцена. Мистер Холл уже который год предлагает, и наконец согласились. — Ромео и Джульетта? — оживляется Анжелика. — Я слышала, Филл хочет играть Ромео. — Филл? — ты поворачиваешь голову к столу мальчишек, где темноволосый, длинноволосый Филл Сальватор что-то увлечённо рассказывает, жестикулируя. — Он будет хорош. — Он будет великолепен, — поправляет Беатрис мечтательно. — Представьте: его голос, его глаза… Джульетте повезёт. — А кто будет Джульеттой? — спрашивает Анжелика. — Пока не выбрали, — Беатрис пожимает плечами. — Говорят, пробуются Белль и Маргарет. И ещё Элизабет, но она слишком высокомерная, по-моему. Ромео с ней не поцелуется даже на сцене. — Белль была бы идеальной, — ты задумчиво смотришь на Белль Кроуфорд — красивую, светловолосую отличницу из примерной семьи. — У неё есть та самая… нежность, что ли. — А ты не хочешь попробоваться? — Анжелика смотрит на тебя с искренним любопытством. — Я? — ты смеёшься. — Нет. Сцена не моё. — А чьё тогда? — Беатрис усмехается. — Твоё — это библиотека и тишина. Кстати, ты так и не сказала, зачем идёшь в библиотеку сегодня вечером. — Готовиться, — ты делаешь вид, что поправляешь салфетку. — К алгебре. Хочу исправить четвёрку. — Ага, — Беатрис прищуривается. — И брат твой туда же идёт. Тоже алгебру исправлять? — Может быть, — ты невозмутимо поднимаешься из-за стола. — У нас общий репетитор — мистер Фостер. — Мистер Фостер ведёт алгебру, а не библиотеку, — напоминает Анжелика, но в её голосе нет желания уличить тебя во лжи. — Библиотека — для самостоятельных занятий, — парируешь ты, подхватывая поднос. — А теперь давайте поторопимся. Мистер Фостер не прощает опозданий. Вы идёте сдавать посуду. Коридор, 12:55. По дороге в класс алгебры. — Сегодня на алгебре, — Анжелика шагает рядом, — мы будем разбирать квадратные уравнения. Мистер Фостер обещал новую тему. Если хочешь исправить четвёрку, надо показать себя на этой неделе. — Я помню, — ты киваешь. — Я готовилась. Вчера вечером повторяла дискриминант. — С ума сойти, — Беатрис вздыхает. — Вы обе повторяете алгебру вечерами, а я вчера дочитывала роман про любовь и не могу вспомнить, что такое этот ваш дискриминант. — Это когда уравнение имеет два корня, — объясняет Анжелика терпеливо. — Или один. Или ни одного. — Вот именно, — Беатрис машет рукой. — Или один, или ни одного. Как в любви. Вы проходите мимо расписания, висящего на стене. Ты бросаешь быстрый взгляд: после алгебры — каллиграфия. Потом свободное время. Потом ужин. Потом библиотека. Всё идёт по плану. В дверях класса алгебры вы сталкиваетесь с мальчишками — Нейтан пропускает вас вперёд с коротким, почти незаметным жестом. — Благодарю, — ты проходишь мимо него, и он тихо, только для тебя, говорит: — Ты сегодня на каллиграфии… миссис Кларк будет давать новое задание. Про наклон. Я слышал, она будет показывать на твоих работах, как не надо писать. Ты замираешь на секунду. — Кто тебе сказал? — Сэм. Он был у неё вчера после уроков, помогал с журналом. Она готовит примеры. — Спасибо, что предупредил, — шепчешь ты. — Держись, — он проходит мимо, занимая место у окна. Ты садишься на своё место — вторая парта, посередине. Анжелика рядом, Беатрис сзади. Мистер Фостер уже у доски — сухой, высокий мужчина с усами, похожими на щётку. Он не любит ждать и не любит болтовню. В его классе всегда тихо — либо потому, что все боятся, либо потому, что алгебра и так заставляет замолчать. — Здравствуйте, класс, — говорит он, когда все усаживаются. — Открываем тетради. Записываем тему. Он поворачивается к доске и выводит мелом: «Квадратные уравнения. Дискриминант. Формулы корней.» Ты берёшь перо, обмакиваешь в чернильницу и начинаешь писать. Аккуратно. Старательно. С правильным наклоном. Ты всё исправишь. Каллиграфия. 14:20. Класс каллиграфии находится на втором этаже, угловая комната с окнами на запад. Здесь всегда пахнет чернилами, старыми перьями и почему-то сушёными цветами — миссис Кларк вешает на стены букетики, чтобы «вдохновлять». Миссис Кларк — женщина лет сорока, с вечно собранными в пучок волосами и пенсне на носу, которое она то и дело поправляет. Она говорит тихо, но так, что слышно каждое слово. И каждое слово — на вес золота. — Садитесь, — говорит она, когда вы входите. — Сегодня мы будем работать над наклоном. У некоторых из вас, — она бросает короткий взгляд в твою сторону, — почерк стал слишком механическим. Строгим. Безжизненным. Буквы должны дышать, а не маршировать строем. Ты опускаешь глаза. Нейтан не соврал. — Я приготовила несколько примеров, — она достаёт из папки листы и раскладывает на первой парте. — В том числе, — она берёт один лист, — работа мисс Харрис. Софья, я взяла вашу прошлую работу, чтобы показать, чего следует избегать. Вы не против? В классе тихо. Кто-то сочувственно смотрит на тебя, кто-то — с любопытством. — Нет, миссис Кларк, — ты отвечаешь спокойно. — Я хочу учиться. Она кивает — одобрительно, ты это чувствуешь — и вывешивает твой лист на доску. — Обратите внимание на наклон, — она водит указкой вдоль строчек. — Он безупречен. И в этом проблема. Буквы словно на линейке. Нет полёта. Нет характера. Ты смотришь на свою работу. Красивые, ровные, идеальные строки. И она права — они мёртвые. — Сегодня, — миссис Кларк раздаёт чистые листы, — вы напишете то же предложение, но измените наклон. Экспериментируйте. Буквы должны стать живыми. Она диктует: — «Осень — это вторая весна, когда каждый лист становится цветком.» Ты берёшь перо. Выдыхаешь. И начинаешь писать — не так, как привыкла. Чуть сильнее наклоняя буквы вправо. Чуть слабее нажимая на перо. Позволяя хвостикам букв удлиняться, как листьям, которые падают с деревьев. Ты не смотришь по сторонам. Ты пишешь. Анжелика выводит что-то своё — у неё всегда был неровный, но живой почерк. Беатрис мучается — её буквы то падают влево, то вправо, и миссис Кларк подходит к ней, что-то тихо объясняет. Ты заканчиваешь первой. — Можно посмотреть? — миссис Кларк подходит к тебе. Ты протягиваешь лист. Она смотрит долго — целую минуту, не меньше. Потом поправляет пенсне и кивает. — Лучше, мисс Харрис. Намного лучше. Продолжайте в том же духе, и к табелям у вас будет пятёрка. — Спасибо, миссис Кларк, — ты едва сдерживаешь улыбку. Урок продолжается. Библиотека. 18:00. Библиотека — твоё любимое место. Высокие потолки, запах старых книг и воска, тишина, которую охраняет миссис Плам, библиотекарь — седая, строгая женщина, которая не прощает шепотков и шуршаний. Ты входишь в шесть часов вечера. В зале никого — только старик мистер Пенн, преподаватель истории (которого у вас нет в этом семестре), дремлет в кресле у камина. Ты выбираешь стол у окна — дальнего, в конце зала, где тебя почти не видно. Раскладываешь книги: алгебра, каллиграфия, поэзия. Достаёшь перо, чернильницу, чистые листы. Ждёшь. Через десять минут в библиотеку входит Нейтан. Он идёт медленно, стараясь не стучать ботинками по паркету. В руках — стопка книг и тетрадей. На лице — усталое, но почти спокойное выражение. Он садится напротив тебя. Кладёт книги. — Привет, — шепчет. — Привет, — отвечаешь ты. Вы молчите несколько секунд. — Как спина(попа всмысле)? — спрашиваешь ты очень тихо. Он вздыхает — долго, тяжело. Смотрит на тебя, потом отводит взгляд на окно, за которым уже темно. — Жить буду, — говорит он наконец. — Давай лучше про алгебру. Ты говорила, хочешь исправить четвёрку? — Хочу, — ты открываешь учебник. — Но сначала… Нейт, ты как? Он молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает твою ладонь — коротко, на пару секунд. — Справлюсь, — говорит он. — Обещаю. А теперь — дискриминант. Ты киваешь. Открываешь тетрадь. Вы начинаете заниматься. В библиотеке тихо, только потрескивает камин, и миссис Плам перелистывает страницы за своей кафедрой. Ноябрь за окном. А впереди — ещё целый вечер. Библиотека, 19:10. Камин потрескивает, отбрасывая танцующие тени на книжные полки. Где-то в глубине зала старик мистер Пенн посапывает в кресле — он так и не проснулся. Миссис Плам за своей кафедрой перелистывает страницы какого-то фолианта, и тишина такая, что слышно, как догорающая свеча на соседнем столе роняет оплывший воск на подсвечник. Ты откладываешь перо и трёшь правую руку — пальцы затекли. Перед тобой три исписанных листа по алгебре, один — по каллиграфии (который ты переписала уже дважды) и чистый лист для поэзии, который смотрит на тебя своей пустотой с укором. — Мда, — бормочешь ты себе под нос, откидываясь на спинку стула. — Уже 19:10. Время быстро идёт. Нейтан поднимает голову от своих записей — он помогал тебе с уравнениями, а потом переключился на собственное сочинение по литературе. У него на лице то выражение глубокой сосредоточенности, которое бывает только когда он действительно увлечён. — Ага, — кивает он, глядя на настенные часы. — Ещё почти два часа до отбоя. — Два часа, — вздыхаешь ты. — А ещё прописать каллиграфию и поэзию… — Поэзию? — он хмурится. — Ты же уже написала то стихотворение. Которое на латыни. — Нет, это другое. Мистер Холл сказал переписать сочинение про Блейка. Убрать эмоции, — ты морщишь нос. — Сделать поспокойнее. — Убрать эмоции? — Нейтан скептически поднимает бровь. — Из стихов? Это вообще законно? — Видимо, да, если мистер Холл так сказал, — ты берёшь чистый лист и проводишь пальцем по его гладкой поверхности. — У меня уже эмоций-то не осталось сегодня. Совсем. — Выжали? — в его голосе слышится усмешка. — Выжали, — ты киваешь. — Досуха. Ты смотришь на пустой лист. Потом переводишь взгляд на свои каллиграфические работы — вторая уже почти хороша, наклон стал живее, миссис Кларк, наверное, похвалила бы. — Ладно, — решительно говоришь ты. — Сейчас сухое стихотворение вот напишу, и думайте что лучше. Нейтан откладывает своё перо и смотрит на тебя с интересом. — Ты будешь писать стихотворение про Блейка? Или как Блейк? — Не как Блейк, — ты качаешь головой. — Про Блейка. Аналитическое. Без «мне кажется» и «я чувствую». Только факты. Размер, рифма, метафоры — и никакой души. — Звучит ужасно, — честно говорит Нейтан. — Так и есть, — ты опускаешь перо в чернильницу. — Но это ради пятёрки в табеле. А ради пятёрки я готова на всё. — Даже на убийство поэзии? — Даже на убийство, — ты улыбаешься краешком губ. — Но только временное. После табелей воскрешу. Нейтан смотрит на тебя несколько секунд, потом качает головой. — Ты невероятная, Софка. — Знаю, — ты выводишь первую строчку на чистом листе. — А теперь не мешай. Я пишу шедевр без души. Он замолкает, возвращаясь к своему сочинению. Но ты чувствуешь, что он иногда поглядывает на тебя — коротко, тепло. Ты пишешь. «Уильям Блейк. «Тигр». Анализ стихотворения. Стихотворение написано четырёхстопным хореем с перекрёстной рифмовкой. Состоит из шести четверостиший. Основной приём — риторический вопрос, повторяющийся в каждом катрене…» Рука идёт ровно, слова льются сухо и правильно. Без души. Без чувств. Именно так, как хочет мистер Холл. Ты почти не задумываешься — просто пишешь, потому что знаешь этот материал наизусть. Тигр, симметрия творца, огонь и лёд, дерзость создания… Через пятнадцать минут ты ставишь точку. — Готово, — объявляешь ты, откладывая перо. Нейтан поднимает голову. — Дай посмотреть, — протягивает руку. Ты отдаёшь ему лист. Он читает — медленно, водя пальцем по строчкам. На его лице не появляется ни улыбки, ни насмешки. Он просто читает. — Хорошо, — говорит он наконец. — Очень хорошо. Если мистер Холл оценивает работу без души, то это — пятёрка. — А с душой было бы лучше? — спрашиваешь ты тихо. — С душой, — он возвращает тебе лист, — было бы честнее. Но не всем учителям нужна честность. Некоторым нужны правильные ответы. Ты киваешь. Убираешь лист в тетрадь. — Осталась каллиграфия. — Переписывай третью, — советует Нейтан, кивая на твои листы. — Вторая хорошая, но третья будет ещё лучше. Я в тебя верю. — С каких пор ты разбираешься в каллиграфии? — ты прищуриваешься. — Я не разбираюсь, — он улыбается — той самой улыбкой, настоящей, которую ты видела только сегодня утром и в танцевальном классе. — Я просто верю в тебя. Это разное. Ты молчишь. Что-то тёплое разливается в груди. — Ладно, — ты берёшь чистый лист. — Третья. Но если и она не понравится миссис Кларк, я спишу это на твою плохую карму. — Договорились, — он снова берётся за перо. — Пиши. А я пока закончу про Диккенса. Библиотека живёт своей тихой жизнью. Камин потрескивает. Свечи мерцают. Где-то на башне бьют часы — половина восьмого. Ты выводишь букву за буквой, стараясь вдохнуть в них жизнь. Чуть сильнее наклон. Чуть мягче нажим. Пусть буквы не маршируют, пусть танцуют. «Осень — это вторая весна, когда каждый лист становится цветком.» Ты пишешь, и тебе кажется — получается. Получается лучше, чем на уроке. — Готово, — ты откладываешь перо в третий раз за вечер. — Если и это не пятёрка, я иду к директору. Нейтан забирает лист, рассматривает. — Красиво, — говорит он, и в его голосе нет иронии. — Реально красиво. Буквы живые. — Ты правда так думаешь? — Правда, — он возвращает лист. — Миссис Кларк будет в восторге. Ты смотришь на свои строки. Может, и правда. Может, сегодняшний день не прошёл зря. Ты складываешь листы, убираешь их в папку. Часы показывают 19:40. — Ещё есть время, — ты открываешь учебник алгебры. — Давай ещё пару уравнений. Для уверенности. — Давай, — Нейтан пододвигает свой стул ближе. Вы склоняетесь над тетрадями. В библиотеке тепло и тихо. Камин догорает, но вы не замечаете холода. У вас есть друг у друга и есть уравнения, которые вы обязательно решите — все до одного. 19:50. Нейтан решает последнее уравнение, откладывает перо и смотрит на тебя. — Софк, — говорит он тихо. — Ты знаешь, что я тобой горжусь? Ты поднимаешь голову, удивлённая — он редко говорит такое вслух. — Чем именно? — спрашиваешь ты. — Всем, — он пожимает плечами. — Что ты есть. Что ты всегда рядом. Что ты… — он запинается, — что ты не сбежала после всего, что я натворил. Что ты не стыдишься меня. — Нейт, — ты кладёшь руку на его ладонь. — Ты мой брат. Я всегда буду рядом. Даже когда ты будешь вести себя как дурак. Даже когда папа будет… ну, ты понимаешь. — Спасибо. Вы молчите. Камин почти погас. Миссис Плам за своей кафедрой дремлет, уронив голову на книгу. — Пора собираться, — ты убираешь руку и начинаешь складывать вещи. — Скоро отбой. — Ага, — Нейтан тоже собирает свои тетради. Вы встаёте из-за стола, тихо, чтобы не разбудить миссис Плам и мистера Пенна. Направляетесь к выходу. В дверях библиотеки Нейтан останавливается. — Завтра увидимся, — говорит он. — Спокойной — киваешь ты. Он уходит в сторону мужского крыла. Ты — в женское. В коридоре пусто, только дежурные воспитатели ходят по этажам. Ты идёшь быстро, но не бежишь. Твоя комната ждёт тебя. Комната Софьи, 20:45. Ты закрываешь дверь, прислоняешься к ней спиной и выдыхаешь. День был длинным. Слишком длинным. Ты смотришь на пустую кровать Вики — аккуратно застеленную, с подушкой, которая всё ещё хранит запах её духов. Жасмин и что-то ещё, лаванда. Ты скучаешь по ней. В четверг она вернётся — ты уже считаешь дни. Ты переодеваешься в ночную рубашку, расплетаешь косу. Волосы падают на плечи мягкой волной. Подходишь к окну. За стеклом — ноябрьская темень, фонари во дворе горят жёлтым, и где-то там, в мужском крыле, Нейтан, наверное, тоже смотрит в окно. Ты ложишься в кровать. Ты закрываешь глаза. Спокойной ночи, Софья.