Часть 6. Знаки старой гиманазии

22 января, четверг. Школа №1003, кабинет химии, 15:40. Последний урок закончился, и коридоры школы постепенно пустели. Где-то внизу хлопали двери раздевалок, слышались крики младшеклассников, торопящихся домой, но на третьем этаже было тихо — только люминесцентные лампы гудели под потолком да ветер постукивал голой веткой в окно. За стеклом сгущались ранние январские сумерки, и снег, начавшийся ещё утром, всё сыпал и сыпал, укрывая школьный двор белой пеленой. Вера стояла у двери кабинета химии и собиралась с духом. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони, сжимавшие лямку рюкзака, вспотели, несмотря на холод. Она плохо спала этой ночью — карта с пятью красными точками, символы в блокноте, статья о заброшенной голубятне крутились в голове, не давая покоя. К утру она твёрдо решила: нужно снова поговорить с Ириной Валентиновной. И на этот раз — без свидетелей. Она постучала. Звук получился глуховатым — дверь была старой, массивной, обитой потрескавшимся дерматином. — Войдите, — донёсся тихий голос. Учительница сидела за своим столом, склонившись над стопкой тетрадей. Настольная лампа под зелёным абажуром бросала круг желтоватого света на бумаги, оставляя остальную часть кабинета в полумраке. Когда Ирина Валентиновна подняла голову и увидела Веру, лицо её мгновенно изменилось — не то чтобы испугалось, но как-то осунулось, словно она ждала этого визита и боялась его. Под глазами залегли тёмные круги, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. — Вера, — сказала она, откладывая ручку. — Ты что-то хотела? — Поговорить, — ответила Вера, закрывая за собой дверь. — О том, что случилось на уроке. Ирина Валентиновна сняла очки и принялась протирать их платком — медленно, слишком медленно, будто пыталась оттянуть неизбежное. Пальцы её чуть заметно дрожали. В полутьме кабинета, среди колб, пробирок и старого вытяжного шкафа, пахнущего реактивами, она казалась особенно хрупкой и беззащитной. — Я же сказала: голубь залетел случайно. Я его спрятала. Ничего особенного. — Вы сказали не это. — Вера прошла к первой парте и села напротив учительницы. — Вы сказали: «Не говори никому. Потому что это не то, что ты думаешь». Что это значит? Что я должна думать? — Мало ли что я говорю, — пробормотала Ирина Валентиновна, не глядя на неё. — Я уже немолода. Иногда заговариваюсь. — Вы не заговариваетесь. Вы прекрасно всё помните. — Вера достала из рюкзака блокнот и раскрыла его на странице с зарисовками символов. — Посмотрите. Вот это было вырезано на теле первой жертвы. Это — на второй. Это — на третьей, четвёртой, пятой. Я изучила их. Это не случайные узоры. Это ритуальные знаки. Ирина Валентиновна бросила взгляд на рисунки — и тут же отвела глаза. Но Вера успела заметить: она узнала их. — Откуда у тебя это? — спросила учительница глухо. — Из интернета. Из новостей. Там всё есть, если поискать. — Ты не должна этим заниматься. — Ирина Валентиновна встала, подошла к окну и задёрнула штору плотнее, будто кто-то мог подсматривать с улицы. Потом обернулась, и Вера увидела, что руки у неё дрожат. — Ты не понимаешь, во что лезешь. — Тогда объясните. В кабинете повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как на первом этаже сторож гремит ключами, обходя классы. Ирина Валентиновна стояла у окна, прижав ладони к груди, и смотрела куда-то в пустоту. Потом она глубоко вздохнула и заговорила — тихо, почти шёпотом, будто сама себе. — Когда-то эта школа была гимназией. Я тогда здесь преподавала. И эти символы... они имеют отношение к тому времени. К этой школе. Вот и всё. — Если вы работали в этой школе тогда, вы должны знать как связаны знаки и убийства — сказала Вера, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Верно? — Да. Но подробностей я не скажу. Не проси. — Ирина Валентиновна говорила отрывисто, будто выдавливая слова через силу. — Это всё, что тебе нужно знать. — Но этого мало! — Вера подалась вперёд. — Что это за символы? Кто их использовал? Почему они снова появились на телах убитых? Вы же были там, вы знаете, кто за этим стоит. Почему вы их покрываете? — Я не покрываю! — голос учительницы дрогнул. — Я... я просто не могу. Ты не понимаешь... — Пять человек погибли! — Вера встала и шагнула ближе. Её голос зазвенел от едва сдерживаемых эмоций. — Пять! И если вы знаете хоть что-то, что может помочь остановить убийцу, вы обязаны сказать! Эти слова стали последней каплей. Ирина Валентиновна вдруг схватилась за голову и издала странный звук — не то всхлип, не то стон. Лицо её исказилось, как от внезапной боли, и она начала раскачиваться из стороны в сторону, прижимая ладони к вискам. Очки, соскользнув с носа, упали на пол и покатились под стол. — Нет, нет, нет, нет... — забормотала она, и голос её становился всё выше, всё пронзительнее. — Я не могу! Я не хочу! Я не виновата! Я просто... я просто... — Ирина Валентиновна? — Вера растерялась. — Что с вами? Но учительница её не слышала. Она словно провалилась в какой-то собственный кошмар, в котором не было места ни Вере, ни этому кабинету, ни реальности вообще. Из её горла вырвался сдавленный крик — высокий, надрывный, полный такого ужаса, что Вера невольно отступила к двери. Этот крик эхом прокатился по пустому кабинету, отразился от стен, увешанных таблицами, и затих где-то в углу, среди колб и пробирок. — Не трогайте их! — закричала Ирина Валентиновна, глядя куда-то в пустоту расширенными зрачками. — Не надо! Я всё сделаю! Я всё... не подходите к ней! Не трогайте! Она рухнула на стул и зарыдала — громко, взахлёб, как плачут люди, потерявшие всё. Плечи её тряслись, пальцы скребли по столу, сбрасывая тетради на пол, и в этом хаосе звуков и движений Вера увидела то, чего не ожидала: не просто страх, а полный, абсолютный распад человека, который слишком долго держался. Седые пряди выбились из причёски и прилипли к мокрым щекам. Лицо покраснело и опухло. Это была не та странная, но сдержанная учительница, которую знала школа, — это была сломленная, раздавленная женщина, которая годами носила в себе тайну, пожиравшую её изнутри. Вера попятилась к двери, нащупала ручку, рванула на себя и выскочила в коридор. За спиной всё ещё звучали всхлипывания и обрывки бессвязных фраз. Она бежала по коридору, не оборачиваясь, пока не оказалась у лестницы. Там она остановилась, тяжело дыша, и прижала ладонь к груди — сердце колотилось как сумасшедшее. В висках стучало. Во рту пересохло. «Что это было? — билось в голове. — Что с ней случилось?» Истерика. Настоящая истерика, которая не была игрой или притворством. Эта женщина была сломана — и . Кем? И почему она говорила, что не виновата? Вера сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Она получила только обрывок информации. И все остальные вопросы повисли в воздухе, а истерика учительницы лишь подтвердила, что тайна гораздо глубже, чем Вере казалось. Она достала телефон. Пальцы всё ещё дрожали, и ей понадобилось две попытки, чтобы набрать номер Андрея. — Алло? — его голос звучал удивлённо: она звонила редко, почти никогда первая. — Нам нужно поговорить, — сказала Вера, и голос её прозвучал хрипло. — О школе. О том, что здесь происходило раньше. Я только что говорила со Сваровской, и она... она сорвалась. Буквально. — Всмысле? — В прямом. Истерика. Кричала, плакала. Но до этого сказала, что символы связаны с историей школы. Что она преподавала здесь ещё когда школа была гимназией. И всё. Больше ничего не успела — её просто... разорвало. На том конце повисла пауза. Вера слышала, как Андрей дышит — медленно, размеренно, будто обдумывая каждое слово. — Охереть, — сказал он наконец. — Ты в порядке? — Да. Но нам нужно искать дальше. Я уверена: ответы — в архивах школы. Может, даже в старых журналах, где записаны ученики и учителя. Мы должны узнать, кто ещё учился здесь в те годы, когда всё началось. — Согласен. Она сбросила вызов и посмотрела в окно в конце коридора. За стеклом, в сгущающихся январских сумерках, кружили голуби — серые, вездесущие, равнодушные. Они садились на карнизы, нахохлившись от холода, и смотрели вниз своими круглыми, ничего не выражающими глазами. И Вере вдруг показалось, что они смотрят на неё. Следят. Ждут. Она вздрогнула и быстро пошла к выходу. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Завтра начнётся новый этап. И отступать она не собиралась.