Часть 25. Приговор

12 августа, среда. Черемушкинский районный суд Москвы, 10:00. До суда Вера не верила, что этот день настанет. Дело тянули больше трёх месяцев — бесконечные экспертизы, допросы, очные ставки, бумажная волокита. Следователи собирали доказательства с дотошностью, которая иногда казалась издевательством: каждую деталь перепроверяли по три раза, каждый эпизод реконструировали, каждую улику описывали. Андрей, Влад, Каролина — всех вызывали на допросы ещё в мае, записывали показания, уточняли, задавали одни и те же вопросы. Вера давала показания дважды: один раз в больнице, второй — в конце мая, уже дома, когда следователь приехал к ней с переносным видеофиксатором. Ей казалось, что это будет продолжаться вечность. Но теперь, стоя перед зданием районного суда, она понимала: конец близко. За неделю до процесса адвокаты потерпевших и журналисты подали совместные ходатайства о допуске видеозаписи. Судья, понимая общественный резонанс, вынесла постановление: разрешить фото и видеосъемку в зале заседаний в той мере, в какой это не мешает порядку. Формально в Уголовно-процессуальном кодексе не было прямого запрета на трансляции — все решала судья, и она решила, что открытость пойдёт на пользу правосудию. Так сегодняшний процесс превратился в прямой эфир. Федеральные каналы поставили камеры на заднем ряду, один оператор сидел прямо под гербом, ещё две камеры — у стен. Красные огоньки горели. От одной только мысли, что каждое её слово, каждое дрожание ресниц увидят сотни тысяч незнакомых людей, у Веры сводило живот. Августовское солнце палило нещадно, и асфальт плавился под ногами. Вера, на восьмом месяце беременности, чувствовала себя огромной и неуклюжей. Живот выпирал так, что она уже не видела собственных ступней, а любое резкое движение отдавалось тупой болью в пояснице. Она носила свободное летнее платье — единственное, что ещё налезало, — и то и дело вытирала платком вспотевший лоб. Рядом стояли Андрей, Каролина и Влад. Андрей нервно теребил ремень сумки с документами — повестками, паспортами, какими-то справками, — и лицо его, осунувшееся и бледное, несмотря на загар, выдавало бессонную ночь. Каролина сжимала локоть Веры, и её пальцы были холодными, несмотря на жару. Влад, как всегда, старался шутить, но шутки выходили натянутыми. — Ну что, дамы и господа, шоу начинается, — сказал он, оглядывая массивные деревянные двери с гербом. — Никогда не думал, что буду свидетелем в суде. Я представлял себя только в качестве обвиняемого. — Не каркай, — буркнула Каролина. — И без тебя тошно. Вера ничего не сказала. Она смотрела на здание суда — массивное, с высокими окнами и тяжёлыми дверьми , — и чувствовала, как внутри нарастает знакомая волна паники. Она попыталась применить технику заземления: пять предметов — дверь, вывеска, урна, берёза у крыльца, флаг на флагштоке. Четыре ощущения — горячий асфальт под подошвами, ткань платья, пот на висках, локоть Андрея, за который она держалась. Три звука — шум проезжающей машины, голоса прохожих, собственное дыхание. Помогло, но не до конца. Страх остался. — Ты справишься, — сказал Андрей, наклоняясь к ней. — Мы рядом. — Я знаю. Они вошли внутрь. В здании суда было прохладно и пахло казённой мебелью, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым — может быть, страхом, который накопился здесь за десятилетия. Охранник проверил документы, попросил выложить телефоны, провёл через рамку металлодетектора. Потом их проводили на второй этаж, в зал номер четыре — небольшой, светлый, с рядами деревянных скамей, столом для защиты и обвинения и высокой трибуной для судьи. На стене висел герб, а над ним — российский флаг. Вера заняла место на скамье для потерпевших, рядом с Андреем. Каролина и Влад сели позади, на скамье для свидетелей. Народу было немного: помимо них, в зале присутствовали прокурор, адвокат подсудимого — высокий, холёный мужчина в дорогом костюме, — и несколько журналистов, которых пустили по аккредитации. Вера заметила, как адвокат перебирает бумаги, и поймала на себе его мимолётный взгляд — презрительный, оценивающий. Ей стало не по себе. — Встать! Суд идёт! Все поднялись. В зал вошла судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгим пучком черных волос. Она заняла место за трибуной, поправила очки и объявила: — Слушается дело по обвинению Воронцова Сергея Игоревича в совершении преступлений, предусмотренных пунктами «в», «д», «ж» части 2 статьи 126, частью 3 статьи 30 — пунктами «а», «в», «г» части 2 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации. Судебное заседание объявляется открытым. Вера слушала эти слова, и они казались ей чуждыми, не имевшими отношения к тому, что случилось той ночью в голубятне. Но когда в зал ввели подсудимого, всё стало реальным. Сергей Игоревич Воронцов вошёл в сопровождении двух конвоиров. Он был одет в серый тюремный костюм, и от этого выглядел старше и мельче, чем в ту ночь. Но осанка осталась прежней — прямая, властная, как у человека, который даже в наручниках считает себя хозяином положения. Он обвёл зал взглядом, и когда его глаза встретились с глазами Веры, она почувствовала, как внутри всё сжалось. Ни раскаяния, ни страха — только холод. Тот самый, который она запомнила ещё с первой встречи в особняке. Андрей, сидевший рядом, напрягся, но не отвёл взгляда. Он смотрел на отца в упор, и Вера знала, чего ему это стоит. — Подсудимый, представьтесь, — сказала судья. — Воронцов Сергей Игоревич, — ответил он спокойно. — Год рождения — тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Место рождения — город Москва. — Подсудимый, вам разъясняются ваши права. Вы имеете право давать показания либо отказаться от дачи показаний. Вам понятно? — Понятно. Судебное следствие началось. Первым огласили обвинительное заключение. Прокурор, сухонький мужчина с острым кадыком, зачитал его монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю: похищение Каролины, покушение на убийство Веры и её нерождённого ребёнка, угроза убийством Владу, насильственные действия. Об убийствах — ни слова. Горелову и его команде так и не удалось собрать достаточно доказательств, чтобы предъявить Воронцову обвинения. Экспертизы не дали однозначных результатов, свидетельские показания были косвенными, а сам подсудимый категорически отрицал причастность к смертям. Вера знала, что это значит: человек, возможно лишивший жизни шестерых, по документам оставался виновным лишь в покушении и похищении. И хотя она понимала, почему так вышло, от этого было горько. — Подсудимый, вы признаёте себя виновным? — Частично, — ответил Воронцов. — Я признаю, что ограничивал свободу передвижения гражданки С., но это не было похищением в смысле статьи сто двадцать шестой. Что касается покушения на убийство — я не имел намерения убивать. Я лишь защищал свои интересы. Интересы науки. По залу прокатился ропот. Журналисты зашелестели блокнотами. Вера сжала руку Андрея и почувствовала, как вспотели её ладони. Затем начался допрос свидетелей. Первой вызвали Веру. Когда она поднималась со скамьи и шла к трибуне, ей казалось, что пол качается под ногами. Она положила руку на живот — инстинктивный, защитный жест, — и это помогло сосредоточиться. Она дала присягу говорить правду и начала рассказывать. Это было самое трудное. Ей пришлось вспоминать каждую деталь той ночи: как она получила дневник Оли, как позвонила Каролине, как они нашли её телефон и шарф на перекрёстке, как поехали в голубятню. Голос иногда срывался, но она заставляла себя продолжать. Когда она дошла до момента, где Воронцов ударил Андрея и толкнул её на пол, слёзы подступили к глазам, но она справилась — вспомнила технику дыхания, которой учила Вероника Сергеевна: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. — Он сказал: «Ты слишком ценна. Ты и то, что внутри тебя», — произнесла она, голос её был слабым, но в тишине зала его услышали все. — Он хотел использовать моего ребёнка для какого-то ритуала. Он говорил о «двойной концентрации крови». Адвокат попытался оспорить эти показания: «Свидетельница могла неверно интерпретировать слова подсудимого в состоянии стресса». Судья отклонила протест. Потом Веру допрашивали о её расследовании — о том, что они нашли в архиве, о списке участников кружка, о дневнике Оли. Она отвечала чётко, стараясь не смотреть на Воронцова-старшего. Но один раз их взгляды всё же встретились, и она увидела в его глазах всё тот же непробиваемый лёд. Ни раскаяния, ни сожаления. Только досада — как у человека, чей эксперимент прервали на самом интересном месте. После Веры вызвали Андрея. Он держался спокойно, но Вера видела, как напряжены его плечи и как побелели костяшки пальцев, сжимавших трибуну. Он рассказал о той ночи, о том, что его отец говорил о ритуале, о «крови от крови», о том, как тот ударил его рукоятью пистолета. Потом его спросили об отце. — Какие у вас были отношения с подсудимым? — Сложные, — ответил Андрей. — Он всегда контролировал мою жизнь. Распланировал её на десять лет вперёд. Я не имел права на собственное мнение. — Вы знали о его участии в биологическом кружке в 1994 году? — Нет. Я узнал об этом в феврале, когда мы с Верой нашли газетную статью. — Подсудимый, вы хотите задать вопрос свидетелю? — обратилась судья к Воронцову. Тот поднял глаза на сына. — Андрей, — произнёс он, и в его голосе не было эмоций — только усталость. — Ты правда думаешь, что я желал тебе зла? Андрей молчал несколько секунд. — Я думаю, что ты вообще не думал обо мне как о человеке. Я был для тебя проектом. А когда проект пошёл не по плану, ты решил использовать его как материал. Это всё, что мне нужно знать. Воронцов-старший раздраженно отвёл глаза и больше вопросов не задавал. Следующими давали показания Каролина и Влад. Они рассказали о похищении, о том, что слышали в голубятне. Потом вызвали экспертов — судмедэксперта Бройде, который описывал характер травм Веры, врача из больницы, который подтвердил угрозу жизни плода. Огласили результаты баллистической экспертизы, протоколы осмотра голубятни, где нашли перья и семена, дневник Оли — его приобщили к делу как вещественное доказательство. Заседание длилось почти пять часов. К концу Вера уже плохо соображала — спина болела, живот тянул, и она мечтала только о том, чтобы сесть и вытянуть ноги. Но она держалась. Ради себя. Ради Андрея. Ради ребёнка, который, казалось, тоже чувствовал напряжение и время от времени толкался внутри. Наконец объявили перерыв, а затем — прения сторон. Прокурор запросил для Воронцова-старшего двадцать два года лишения свободы в колонии строгого режима. Адвокат, напротив, настаивал на переквалификации: его подзащитный не имел умысла на убийство, действовал в состоянии аффекта, а показания подростков ненадёжны. Последнее слово подсудимого было коротким. — Я не признаю вину в том объёме, который мне вменяют, — сказал Воронцов. — Я учёный. Я действовал в интересах человечества. История рассудит. Судья удалилась для вынесения приговора. Эти двадцать минут ожидания показались Вере вечностью. Она сидела на скамье, откинувшись на спинку и прикрыв глаза, и чувствовала, как дрожат её руки. Андрей держал её ладонь в своей и молчал. — Встать! Суд идёт! Все поднялись. Судья вошла в зал с листом бумаги в руках. Вера затаила дыхание. — Именем Российской Федерации, — начала судья, — Черемушкинский районный суд города Москвы, рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело в отношении Воронцова Сергея Игоревича, признал его виновным в совершении преступлений, предусмотренных пунктами «в», «д», «ж» части 2 статьи 126 УК РФ — похищение человека, заведомо несовершеннолетнего, с угрозой применения насилия, опасного для жизни и здоровья; частью 3 статьи 30 — пунктами «а», «в», «г» части 2 статьи 105 УК РФ — покушение на убийство двух лиц, одно из которых заведомо для виновного находилось в состоянии беременности, с особой жестокостью. На основании части 3 статьи 69 УК РФ по совокупности преступлений суд приговаривает Воронцова Сергея Игоревича к лишению свободы сроком на девятнадцать лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима. В зале повисла тишина. Девятнадцать лет. Вера выдохнула — длинно, прерывисто. Это не справедливость в полном смысле слова — убийства остались недоказанными, а настоящие заказчики, те, кто стоял за кружком, всё ещё находились на свободе. Но это был ответ. За Каролину, которую он держал связанной в голубятне. За неё саму, едва не потерявшую ребёнка. За страх, который она испытывала каждую ночь. Воронцова-старшего начали выводить из зала. Конвоиры взяли его под руки, и он уже сделал шаг к двери, ведущей в камеру, но вдруг остановился и обернулся. Вера замерла. Вокруг неё были люди, шум, движение, но в эту секунду всё исчезло — остались только его глаза. Серые, холодные, как февральское небо. И в них она прочитала то, чего не смогла бы выразить словами. Это не было угрозой — угроза подразумевает эмоцию, а в его взгляде не было эмоций. Это было обещание. Спокойное, расчётливое обещание человека, который знает что-то, чего не знает она. Человека, для которого девятнадцать лет — не конец, а лишь пауза. Вера почувствовала, как внутри поднимается волна паники — знакомая, липкая. Ей показалось, что она снова в голубятне, на грязном бетонном полу, усыпанном перьями, а он стоит над ней и говорит: «Ты слишком ценна». Она схватилась за край скамьи и попыталась применить технику заземления. Пять предметов: скамья, флаг, герб, лампы, занавески. Четыре ощущения: дерево под пальцами, ткань платья, холодный воздух из кондиционера, тепло Андрея рядом. Три звука: шаги конвоиров, шорох бумаг, чей-то кашель. Два запаха: старая бумага, дорогой одеколон. Один вкус: соль на губах. Воронцов-старший развернулся и скрылся за дверью. Конвоиры увели его, и через мгновение дверь захлопнулась с глухим, металлическим звуком. В зале снова зашумели, задвигались, но Вера ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Андрей смотрел туда же, и в его глазах не было ни торжества, ни злорадства — только пустота. Человек, который должен был быть отцом, исчез за дверью, ведущей в камеру, и Андрей знал, что больше никогда не назовёт его папой. Но, кажется, он тоже что-то почувствовал — потому что его ладонь, державшая руку Веры, сжалась сильнее. ——— Выйти из здания суда незамеченными им не удалось. Ещё в коридоре Вера услышала гул с улицы — приглушённый, но настойчивый, похожий на жужжание огромного улья. Сердце пропустило удар. Когда двери распахнулись, и они шагнули на крыльцо, её ослепило не только солнцем, но и вспышками камер. Перед входом в суд собралась толпа. Десятки людей стояли полукругом за оградительной лентой — кто-то с плакатами, на которых пестрели надписи «Справедливости для жертв», «Шесть смертей — ни одного ответа», «Убийца должен сидеть». У обочины теснились фургоны телевизионных служб с выдвинутыми спутниковыми антеннами. Рядом с одной из машин женщина в строгом костюме вела прямой эфир, глядя в камеру с заученной скорбью на лице. Вера не сразу разобрала, что именно она говорит, но до неё долетели обрывки фраз: «…девятнадцать лет колонии строгого режима… суд не смог доказать причастность к убийствам… потерпевшая, шестнадцатилетняя Вера, находится на восьмом месяце беременности…» Камера развернулась к ней, и Вера инстинктивно прикрыла живот рукой. Журналисты заметили их мгновенно — словно хищники, затаившиеся в засаде. Крыльцо суда не было оборудовано специальным коридором для потерпевших, и пресса могла подойти вплотную. Первым к ней метнулся высокий мужчина в помятой рубашке с микрофоном, за ним — оператор с камерой на плече, за ними — ещё трое с диктофонами и телефонами. Вспышки телефонов сливались в непрерывный мерцающий свет. Вера зажмурилась. — Вера! Вера, на пару слов! — выкрикнул высокий, суя микрофон ей в лицо. — Как вы прокомментируете приговор? Девятнадцать лет — это справедливо? Как вы оцениваете решение суда? — Я не буду это комментировать, — пробормотала она, пытаясь отступить, но сзади уже стояли другие журналисты. — Но ведь люди требуют справедливости! — не унимался он, перекрикивая гул толпы. — Шесть трупов — и ни одного обвинения в убийстве! Все знают, что Воронцов причастен, но его отмазали лучшие адвокаты. Что вы на это скажете? — Это не ко мне. Это к прокуратуре. — Но вы — потерпевшая! Вы были там! Как вы себя чувствуете, зная, что убийца вскоре уже может быть на свободе, а вы беременны от его сына? Андрей, шедший рядом, сжал её локоть и попытался заслонить собой, но микрофон уже тянулся к нему. — Андрей! Вы сын подсудимого. Вы верите, что ваш отец невиновен? Почему вы покрываете его? — Я не покрываю. Я дал показания. Всё, что знал, я рассказал следствию. Если у вас есть вопросы — задавайте их адвокату. Третий журналист, коренастый мужчина в синем пиджаке, протолкался ближе и выкрикнул, перекрывая гомон: — Скажите, Вера, это правда, что вы намеренно забеременели, чтобы получить доступ к деньгам семьи Воронцовых? Ведь теперь, когда Сергей Игоревич осуждён, его сын — то есть ваш молодой человек — по сути становится наследником всего состояния. Вы это планировали? Вера замерла. Вопрос ударил, как пощёчина. Она видела, как камера за плечом оператора приближается, ловя её реакцию крупным планом. Где-то в толпе кто-то одобрительно загудел, кто-то крикнул «Позор!», кто-то засмеялся. — Что? — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Вы вообще понимаете, что несёте? — А разве нет? — продолжал коренастый, не обращая внимания на её реакцию. — Ребёнок от наследника миллионера, обвинённого в серийных убийствах. Звучит как беспроигрышный билет в богатую жизнь. Особенно для девушки из простой семьи. Вы не думали, как на это посмотрят родственники погибших? — Прекратите, — процедила Каролина, пытаясь заслонить Веру. — Вы вообще понимаете о чём говорите? — Мы говорим о том, что люди хотят знать правду! — подключился высокий, повышая голос. — И мы будем задавать вопросы! Вера чувствовала, как вокруг сгущается атмосфера. Прохожие останавливались, доставали телефоны, снимали на камеру. Какая-то женщина в летнем платке, проходя мимо с сумкой, громко сказала своей спутнице: «Беременная девка, уже к маньяку в постель прыгнула. Вот молодёжь пошла». Двое мужчин у ларька с шаурмой откровенно разглядывали Веру, перешёптываясь. Влад, стоявший рядом, сжал кулаки. — Отойдите, — прорычал он, загораживая камеру спиной. — Она не обязана реагировать на ваши грязные намёки. — Но это же общественно значимое дело! — выкрикнула журналистка с местного канала, которая вела прямой эфир, и её оператор, не теряя времени, снимал происходящее с разных ракурсов. — Мы имеем право задавать вопросы! Скажите, Вера, вам не страшно рожать ребёнка, у которого такие гены? Вы не думали, что ваш сын или дочь может унаследовать склонность к насилию? Андрей дёрнулся, как от удара, но Вера удержала его за руку. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших ремень сумки, как напряглась челюсть. Но он промолчал. А журналисты всё наседали. Вопросы сыпались градом, один провокационнее другого. «Почему вы не сделали аборт?», «Вы осознаёте, что ваш ребёнок будет всю жизнь носить клеймо внука убийцы?», «Это правда, что подсудимый оплатил вам больницу?», «Вы и раньше были знакомы с Воронцовым или познакомились уже после ареста?» Вера не отвечала. Она стояла, вцепившись в руку Андрея, и смотрела прямо перед собой, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Её учили технике заземления, но сейчас она не могла её применить — слишком много было звуков, слишком много лиц, слишком много всего. Пять предметов — камеры, микрофоны, плакаты, фургон, ограждение. Четыре ощущения — горячий асфальт, ткань платья, прилипшая к спине, дрожь в коленях, холодные пальцы Андрея. Три звука — крики, вопросы, собственное дыхание. Не помогало. Всё равно не помогало. И тут из толпы вышла женщина. Вера увидела её краем глаза — та стояла у ограждения, сжимая в руках небольшой портрет в рамке. Фотография Насти Королёвой. Вера сразу узнала её лицо. Женщина была в чёрном платке, бледная, с опухшими от слёз глазами. За ней стоял мужчина — видимо, муж, отец Насти, — с таким же измождённым, пустым лицом. Журналисты мгновенно расступились, образовав живой коридор. Оператор федерального канала развернул камеру, чтобы захватить и Веру, и женщину с портретом — идеальный кадр для вечернего выпуска. В эфире это будет выглядеть как противостояние: убитая горем мать и беременная девушка, которая, по мнению многих, предала память жертв. — Ты, — произнесла женщина, и её голос, срывающийся на хрип, разнёсся в наступившей тишине. — Ты — та самая, да? Вера не ответила. Она не могла. Она просто стояла и смотрела на портрет Насти. — Моя Настя… — голос женщины задрожал. — Мою девочку убили. Ей было семнадцать. Она была жизнерадостной, хотела поступать на журналистику. А ты… ты спишь с сыном этого чудовища и носишь его внука! Как ты смеешь?! — Простите… — прошептала Вера. — Я… — Не вздумай просить прощения! — женщина сделала шаг вперёд, и муж попытался её удержать, но она вырвала руку. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты? Ты — та, кто нашла улики, кто помогла следствию. Все говорят, ты героиня! Но ты заодно с ними! Ты беременна от сына убийцы! Ты родишь нового монстра! Яблоко от яблони — так ведь говорят? Толпа ахнула. Кто-то снова крикнул оскорбление. Кто-то, наоборот, попытался возмутиться: «Она же сама пострадала!», но голос потонул в общем шуме. Журналисты не вмешивались — они записывали каждое слово, и Вера видела, как горят красные огоньки на камерах. — Я не заодно с ними, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я была там. Я чуть не умерла. Я потеряла бы ребёнка, если бы не врачи. Я не враг вам. Я не хотела, чтобы так вышло. — Но теперь всё есть как есть! — выкрикнула женщина, и слёзы покатились по её щекам. — Моя дочь мертва, а ты будешь растить внука убийцы. Ты будешь жить на его деньги — я знаю, у них счета, бизнес. Ты ни в чём не будешь нуждаться. А моя дочь никогда больше не увидит солнца. Где справедливость?! Она шагнула ещё ближе, и теперь между ней и Верой было всего несколько метров. Никто не решался вмешаться — даже Влад, обычно готовый броситься в драку, застыл, потрясённый этой сценой. — Я не знаю, где справедливость, — тихо ответила Вера, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я не знаю. Я не могу вернуть вам дочь. Я не могу изменить прошлое. Но я не враг вам. Пожалуйста, поверьте мне. — Врагов не выбирают, — глухо произнесла женщина. Она развернулась и пошла прочь, всё так же прижимая к груди портрет. Муж обнял её за плечи и увёл сквозь расступающуюся толпу. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только щелчками затворов и приглушёнными комментариями тележурналистов, которые в прямом эфире описывали «драматическую сцену у здания суда». А потом толпа снова загудела. Прохожие, которые только что были безмолвными зрителями, ожили. Кто-то крикнул: «Правильно она ей сказала!», кто-то наоборот — «Девчонку жалко». Две старушки, стоявшие у газетного киоска, демонстративно перекрестились, глядя на Веру. Мужчина в деловом костюме, проходя мимо, бросил через плечо: «Деньги не пахнут, да?» Подросток, сидевший на скамейке, снимал всё происходящее на телефон и комментировал в прямой эфир своего стрима: «Смотрите, смотрите, это та самая беременная! Щас мамаша её размазала!» Каролина взяла Веру за руку. — Идём. Быстро. Пока они снова не налетели. Но уйти быстро не получилось. Едва они двинулись к остановке, как дорогу снова преградили журналисты — на этот раз трое с микрофонами, за которыми стояли операторы. Один из них, пожилой мужчина с седыми усами, заговорил в камеру: «Мы находимся у здания Черемушкинского районного суда, где только что завершилось громкое заседание. Потерпевшая, шестнадцатилетняя Вера, покидает суд в сопровождении друзей. Только что у неё состоялся тяжёлый разговор с матерью одной из жертв. Мы попытаемся задать ей несколько вопросов…» Вера не стала ждать. Она опустила голову, прижала руку к животу и пошла сквозь толпу, не оглядываясь. Андрей шёл рядом, прокладывая дорогу, сжимая её локоть. Влад и Каролина замыкали шествие, закрывая от камер. Вопросы летели в спину, но она больше не слушала. В автобусе они сели на заднее сиденье. Вера привалилась к плечу Андрея и закрыла глаза. Никто не разговаривал. Только когда автобус отъехал от остановки, Каролина нарушила молчание: — Как они могут? Как они могут задавать такие вопросы? Она же сама чуть не погибла! И ребёнок чуть не погиб! — Это их работа, — глухо ответил Влад. — Им нужен рейтинг. Скандал. А Вера с Андреем — идеальная мишень. — Это не работа, — возразил Андрей. — Это охота на людей. Вера молчала. Она смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома и думала о том, что всё это — осуждение, ненависть, сплетни — не закончится сегодня. В вечерних новостях покажут её заплаканное лицо крупным планом. В соцсетях будут сотни комментариев — таких же, как те вопросы, что бросали ей в лицо. Завтра об этом напишут газеты. И каждое слово будет как камень, брошенный в неё. — Ты справишься, — тихо сказал Андрей. — Мы справимся. — Я знаю, — ответила она. — Но всё равно больно. — Мне тоже. Они проехали ещё несколько остановок. Солнце клонилось к закату, и город постепенно остывал после дневного зноя. Вера чувствовала, как внутри что-то меняется. Она больше не была просто девушкой, пережившей нападение. Теперь она стала публичной фигурой — и одни будут её ненавидеть, а другие — защищать. И никто не спросит, чего она сама хочет. Но у неё был выбор. Она могла замкнуться в себе, могла позволить чужим голосам разрушить себя. А могла продолжать жить. — Пойдёмте домой, — сказала она. — Я устала. И они пошли. Медленно, подстраиваясь под её шаг. Впереди ещё были роды, новая жизнь, незаконченное расследование и много других проблем. Но сегодня, сейчас, они сделали всё, что могли.