Часть 24. Разговор

19 мая, вторник. Квартира Веры, 17:30. Вера вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату, заливая кухню тёплым оранжевым светом. Она сняла куртку, разулась и прошла в комнату, чувствуя, как приятно ноют мышцы после первой за две недели настоящей прогулки. Слабость ещё давала о себе знать, но внутри что-то изменилось: разговор с Вероникой Сергеевной расставил мысли по местам, и страх, сидевший в груди последние недели, немного отступил. Родители были дома — редкий случай, когда их смены совпали. Мама хлопотала у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Оттуда поднимался пар, пахло куриным бульоном и укропом — запах дома, уюта, безопасности. Папа сидел за кухонным столом, листая старую газету трёхдневной давности. Он был в домашней футболке, и Вера заметила, как сильно он осунулся за последние недели: плечи будто стали уже, а на висках прибавилось седины. — Как ты? — спросила мама, оборачиваясь от плиты. — Была у психолога? — Да. Хороший специалист. Сказала, что у меня посттравматическое расстройство, но это лечится. Нужно время и работа. — Это правильно, — кивнула мама, вытирая руки полотенцем. — Садись, поешь. Ты сегодня почти не завтракала. Вера села за стол. Мама поставила перед ней тарелку супа, положила ложку. Папа отложил газету и посмотрел на дочь. Он ничего не говорил, но Вера знала этот взгляд — тяжёлый, внимательный, за которым пряталось гораздо больше, чем он готов был высказать вслух. — Нам надо поговорить, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто он долго собирался с духом. — По-настоящему. Без больничных стен, без врачей. Мы с матерью толком не успели с тобой обсудить... всё это. Вера отодвинула тарелку. Аппетит пропал мгновенно. — Я знаю, — сказала она. — Я сама хотела поговорить. Просто не знала, как начать. — Начни с главного, — папа откинулся на спинку стула. — Беременность. Как это случилось? — Дима, — мама положила ладонь ему на плечо. — Она и так напугана. Давай без допросов. — Я не допрашиваю. Я спрашиваю. Потому что мне нужно понимать, что теперь делать. Вера посмотрела на отца. Его лицо, обветренное, с глубокими складками у рта, выражало не злость — скорее, растерянность. Человек, привыкший всё контролировать, столкнулся с ситуацией, которую невозможно починить гаечным ключом. И он не знал, что с этим делать. — Это случилось в феврале, — сказала она. — На дне рождения Влада. Мы были за городом, началась метель, все остались ночевать. Я выпила ликёра — глупо, я знаю. И мы с Андреем... — она запнулась, подбирая слова. — Это был один раз. Я почти ничего не помню. Не предохранялись. Я не думала, что так может получиться. — Ты не думала, — повторил папа и сжал край стола так, что побелели костяшки. — А теперь у нас в доме будет ребёнок. Тебе шестнадцать. Ты в школе. Он в школе. Куда вы пойдёте? На что жить? Вы вообще понимаете, что такое ребёнок? Это не кукла. Это бессонные ночи, болезни, деньги, от которых вы зависите. Деньги, Вера! Где вы их возьмёте? — Я понимаю, — сказала Вера. — Я всё это понимаю. Но что мне теперь делать? Аборт? Уже поздно. Да и я не хочу. Я не смогу. Папа замолчал. Он смотрел на дочь, и в его глазах боролись гнев и что-то ещё — может быть, страх. Мама стояла рядом, по-прежнему держа ладонь на его плече, и молчала. — Я не знаю, как мы будем жить, — продолжала Вера. — Я не знаю, где брать деньги. Я не знаю, как совмещать учёбу и ребёнка. Но я знаю одно: я не брошу его. И Андрей не бросит. Он сказал, что будет рядом. Он не такой, как его отец. Он не хочет быть таким. — Его отец, — папа усмехнулся. — Тот самый, который пытался тебя убить. Хорошая у ребёнка будет родословная. — Дима! — мама повысила голос. — Прекрати. Она не виновата в том, кто его отец. Она вообще ни в чём не виновата. Она жертва. Ты это понимаешь? Отец замолчал. Он долго смотрел в стол, потом перевёл взгляд на Веру. — Ты хоть понимаешь, как мы испугались? — спросил он тихо, и голос его дрогнул. — Когда нам позвонили из больницы и сказали, что ты в реанимации... У меня земля из-под ног ушла. Я думал, всё. Дочка. Конец. А потом ещё это — беременность. Как будто мало нам было проблем. — Я понимаю, — сказала Вера, и слёзы подступили к глазам. — Я сама испугалась. Я до сих пор боюсь. Каждую ночь мне снится та голубятня. И папа, я не хотела, чтобы так получилось. Ни с ребёнком, ни с тем, что случилось. Я просто пыталась... мы пытались найти правду. Потому что никто другой не искал. —Ты хоть понимаешь, что эта правда могла стоить тебе жизни? И не только тебе. Твоим друзьям. Твоему ребёнку. — Понимаю. И я больше не лезу. Меня Андрей, Влад и Каролина уговорили сидеть дома. Я сижу. Я больше не рискую. Но я не могла просто сидеть и ждать, пока убьют ещё кого-то. Ты бы сам так поступил на моём месте. Папа долго молчал. Мама налила ему чай, поставила кружку перед ним, но он к ней не притронулся. — Я не знаю, как мы справимся, — сказал он наконец. — Денег нет. Квартира маленькая. Ты несовершеннолетняя. Но... — Он поднял глаза на Веру. — Ты моя дочь. И я тебя не брошу. Никогда. И внука не брошу. Если он родится — значит, будем растить. Вместе. Как-нибудь. Вера всхлипнула. Она не ожидала от отца этих слов — по крайней мере, не сегодня. Он всегда был скуп на ласку, но в трудные моменты оказывался надёжным, как скала. И сейчас, несмотря на гневные слова, он дал ей то, что было важнее всего: поддержку. — Я помогу, чем смогу, — сказала мама. — У нас в больнице есть социальный работник, я уже поговорила с ней. Положены выплаты, пособия. Это не решит всех проблем, но хоть что-то. И с учёбой я поговорю с директором — может, переведёшься на домашнее обучение до самых родов. А потом, когда малыш подрастёт, вернёшься в школу. Или пойдёшь в вечернюю. Всё решаемо. — Андрей поможет, — добавила Вера. — Он уже сказал. Его отец сейчас в СИЗО, но у Андрея есть кое-какие сбережения — дед оставил. И он сам ищет подработку. — Сам ещё ребёнок. — Папа покачал головой. — Но если решил — пусть работает. Это правильно. Мужчина должен отвечать за свои поступки. Он встал, подошёл к Вере и, помедлив секунду, обнял её — неуклюже, сдержанно, но крепко. От него пахло железом и машинным маслом — запах, который Вера помнила с детства. Запах отца. — Я всё ещё злюсь, — сказал он глухо. — И буду злиться, наверное, долго. Но я тебя люблю. И поддержу. Что бы ни случилось. — Спасибо, пап, — прошептала она. Мама подошла с другой стороны и обняла их обоих. Несколько минут они стояли так — втроём, посреди маленькой кухни, залитой закатным светом. А потом мама вытерла слёзы и сказала: — Суп стынет. Давайте есть. И они сели ужинать. Впервые за долгое время — спокойно, почти мирно. Как раньше. Как будто всё ещё можно исправить.