Часть 27. Клеймо

8 октября, четверг. Городской перинатальный центр, 12:30. Пять дней после кесарева тянулись медленно. Вера спала урывками — между кормлениями, осмотрами, анализами, которые брали у неё и у ребёнка каждое утро. Швы заживали нормально, но каждое резкое движение напоминало о себе тупой болью внизу живота, а вставать с кровати без посторонней помощи она научилась только на третий день. Врач сказал, что через пару недель станет легче, а пока — никаких нагрузок, никаких подъёмов по лестнице, никакого волнения. Последнее было самым трудновыполнимым. Ещё вчера вечером медсестра, менявшая капельник, шепнула, что в новостях прошёл сюжет. Журналисты дежурили у ворот с раннего утра. Пол ребёнка не упоминали — видимо, в больнице не нашлось того, кто согласился бы слить эту информацию за деньги. Но Вера знала: именно это станет первым вопросом, как только она выйдет за дверь. — Я поеду с вами, — сказал папа, когда они собирали вещи. Он стоял в дверях палаты, засунув руки в карманы старой рабочей куртки и смотрел на дочь. За эти месяцы он поседел сильнее, и морщины у рта стали глубже. — У центра есть охрана, но я попросил одного из них, Николая, проводить нас до машины. Толпа там небольшая, но эти, с камерами, могут полезть. — Хорошо, — кивнула Вера. Она как раз заканчивала одевать дочь. Крошечное тело, ещё такое хрупкое, что было страшно прикасаться, она укутала в белый конверт с вышитыми зайцами — подарок Каролины. Девочка не спала, но и не плакала: просто лежала и смотрела куда-то в пространство своими мутно-голубыми, ещё не сфокусированными глазами. Вера провела пальцем по её щеке — кожа была тёплой и бархатистой. Светлый пушок на голове дочери, почти белый, мягко курчавился, и Вера подумала, что девочка, кажется, пошла в отца. Андрей застёгивал переноску. За эти пять дней он научился обращаться с дочерью с той молчаливой уверенностью, которая удивляла даже Веру: поддерживать головку, проверять температуру смеси тыльной стороной запястья, укачивать ровно с той амплитудой, которая успокаивала за минуту. Он изменился за последние месяцы — стал спокойнее. Исчезла та нервная настороженность, которая преследовала его с февраля. — Готова? — спросил он, поднимая переноску. — Готова. В коридоре их ждали мама, Каролина и Влад. Елена Викторовна, увидев дочь, тут же подхватила сумку, которую до этого держал Дмитрий Алексеевич. Каролина обняла Веру — осторожно, помня о швах, — и заглянула в переноску. — Она ещё красивее, чем вчера. И волосики светлые, как у Андрея. Копия папы. — Вот уж спасибо, — буркнул Андрей без злости. — Лишь бы не характер. — Это мы ещё посмотрим, — хмыкнул Влад. — Там, внизу, — сказал папа, когда они подошли к лифту, — человек пять, может, шесть. Я поговорил с охранником. Он проводит нас до машины. Вопросы будут задавать, это понятно. Ваша задача — не останавливаться. Идёте к машине, садитесь, и мы уезжаем. Всё остальное — не ваше дело. Вера кивнула. Она чувствовала, как внутри снова поднимается знакомая волна паники, и попыталась применить технику, но в голове шумело. Она просто взяла Андрея за руку и вошла в лифт. ——— Вестибюль встретил их гулом. Сквозь стеклянные двери было видно: у крыльца стоят люди. Трое с камерами, один с микрофоном, ещё двое с телефонами — не то блогеры, не то просто зеваки, снимавшие для соцсетей. У тротуара — белый фургон с логотипом федерального канала, рядом — легковушка, из которой доносился голос ведущей прямого эфира: «…мы ожидаем появления Веры, той самой девушки, которая пострадала от рук обвиняемого в серийных убийствах, и сегодня её выписывают из перинатального центра…» Николай — пожилой охранник с седыми усами и бейджем на лацкане — уже ждал у дверей. — Я провожу вас до машины, — сказал он, обращаясь к Дмитрию Алексеевичу. — По закону они могут стоять на тротуаре, но не имеют права преграждать дорогу. Если полезут — вызываем полицию. Я предупредил. — Спасибо, — кивнул папа. — Пошли. Двери открылись, и октябрьский ветер ударил в лицо. Вера прижала переноску к груди и пошла, глядя прямо перед собой. Андрей шёл слева, папа — справа, мама и Каролина замыкали. Влад двигался впереди, на полшага опережая Веру. Журналисты налетели мгновенно. Их было больше, чем казалось из вестибюля: человек восемь, а то и десять. Несколько операторов, корреспонденты с микрофонами, пара человек с телефонами на вытянутых руках. Вспышки защёлкали одновременно, создавая мерцающий, слепящий коридор. — Вера! Сюда! На пару слов! — выкрикнул высокий мужчина в расстёгнутом пальто, перегораживая дорогу. Микрофон качнулся перед её лицом. — Кого вы родили? Мальчика или девочку? — Без комментариев, — бросил Андрей, заслоняя её плечом. — Почему вы скрываете пол ребёнка? — подключилась журналистка с местного канала, пробиваясь ближе. — Это как-то связано с тем, что ребёнок — наследник Воронцовых? Вы боитесь, что мальчика будут осуждать больше, чем девочку? Вера не ответила. Она шла, прижимая переноску к себе, чувствуя, как дрожат колени. Вспышки слепили. Ещё одна журналистка, с планшетом, выкрикнула сбоку: — В соцсетях обсуждают, что вы намеренно скрываете подробности, чтобы продать эксклюзивное интервью! Это правда? Папа шёл молча, сжимая кулаки в карманах. Охранник Николай пытался создать живой коридор, но журналистов было больше, и они наступали, сжимая кольцо. И тогда началось то, к чему никто не был готов. Первым к переноске сунулся молодой парень с ручной камерой — он наклонился и направил объектив прямо в лицо спящему ребёнку с расстояния в несколько сантиметров. Красный огонёк записи горел, не мигая. Вера развернулась, закрывая дочь собой, и ударила по камере ладонью — объектив дёрнулся вверх. — Убери камеру! Оператор отшатнулся, но в ту же секунду с другой стороны к Вере метнулась журналистка в красном шарфе — та самая, что кричала про эксклюзив. Она не пыталась задавать вопросы. Она просто протянула руку и вцепилась в край переноски, пытаясь развернуть её к себе. — Дайте хоть одним глазком! Мальчик или девочка? Мы имеем право знать! Вера почувствовала, как переноска дёрнулась в её руках. Чужая рука с ярко-красным маникюром скользнула по белому конверту, сжала край одеяльца и потянула на себя. Девочка внутри вздрогнула и издала тонкий, пронзительный крик. — Убери руки! — закричала Вера, разворачиваясь всем корпусом, чтобы закрыть дочь. Андрей перехватил руку журналистки, сжал запястье и отвёл в сторону — жёстко, без церемоний. — Отойдите от ребёнка. Ещё раз прикоснётесь — будете разговаривать с полицией. Журналистка выдернула руку. — Вы не имеете права меня трогать! Это нападение! Я буду писать заявление! — Пишите. А я напишу, что вы пытались схватить новорождённого. Но крик девочки уже привлёк всеобщее внимание. Журналисты, почуяв сенсацию, стали напирать ещё сильнее. Оператор, которого Вера ударила по камере, снова поднял объектив и теперь снимал плачущего ребёнка крупным планом, ловя каждый всхлип. Журналистка с местного канала затараторила в микрофон: — Вы видите, потерпевшая проявляет агрессию! Только что она ударила нашего оператора, а её спутник применил силу к нашему корреспонденту! — Это вы довели её! — рявкнул Влад, заслоняя Веру. — Вы суёте камеры в лицо младенцу! — Мы выполняем свою работу! С другой стороны к Вере уже тянулся ещё один журналист — пожилой, с седыми усами, с диктофоном в одной руке и телефоном в другой. Он не пытался схватить переноску — подойдя вплотную, он навис над Верой и выкрикнул ей прямо в ухо: — Вы родили внучку убийцы! Вы это понимаете? Внучку человека, который резал подростков! Как вы будете ей объяснять, кто её дед? Вера споткнулась. Слова ударили, как пощёчина. Она открыла рот, но не смогла ничего ответить. — Отойдите от неё! — крикнула Каролина, отталкивая журналиста плечом. Но с другой стороны уже наступала ещё одна — молодая женщина с микрофоном, которая до этого молчала. Она извернулась и, обойдя Влада, схватилась за ручку переноски. — Дайте нам увидеть ребёнка! Люди требуют справедливости! Покажите, на кого похожа внучка убийцы! Переноска дёрнулась в третий раз. Девочка зашлась в плаче — громком, надрывном, отчаянном. Вера почувствовала, как чужие пальцы скользнули по её руке, пытаясь развернуть переноску к свету, к камерам, к объективам, которые жадно ловили каждый миг. — Прекратите! — закричала она, и её голос сорвался на визг. — Это ребёнок! Ей пять дней! Что вы творите?! Андрей уже не сдерживался. Он оттолкнул журналистку, схватившуюся за переноску, и встал перед Верой, закрывая её собой полностью. — Всё! — рявкнул он. — Полиция уже едет! Кто ещё раз приблизится — пеняйте на себя! Охранник наконец пробился сквозь толпу и встал между журналистами и семьёй, разведя руки в стороны. — Пресса, отходим! — закричал он. — Вы нарушаете закон! Если ещё кто-то приблизится — я вызываю Росгвардию! Вы все зафиксированы на камерах! Кто-то из журналистов продолжал выкрикивать вопросы — про убийцу, про внучку, про справедливость, — но охранник уже оттеснял их, создавая узкий проход к машине. Папа схватил Веру за плечо и почти силой повёл вперёд. Мама бежала рядом, прикрывая переноску с другой стороны. Плач ребёнка всё ещё звенел в ушах, когда Вера наконец рухнула на заднее сиденье. Мама захлопнула дверь, Андрей сел с другой стороны. Папа завёл двигатель, и машина рванула с места. Вера прижала переноску к себе и, укачивая её, тихо заговорила: — Тихо, тихо, маленькая. Всё хорошо. Мама здесь. Мама рядом. Плач постепенно стихал. Через пару минут девочка затихла, и в машине наступила тишина — глубокая, звенящая, нарушаемая только шумом колёс. ——— Ехали молча. Мама гладила Веру по плечу. Папа вёл машину, не отрывая взгляда от дороги. Андрей сидел с другой стороны от переноски, и его пальцы были сжаты в кулак. На скулах ходили желваки. — Ты как? — спросил он наконец. — Не знаю, — ответила Вера. — Она трогала её. Эта тётка вцепилась в одеяльце. А тот, с усами… ты слышал, что он крикнул? Ей пять дней. Пять, Андрей. А они уже… — Я слышал. — И ещё та, вторая, схватила за ручку переноски. Я думала, она вырвет её у меня из рук. Я думала, они все набросятся и разорвут. — Всё обошлось. Мы были рядом. — А если бы не были? Если бы я выходила одна? Андрей не ответил. Он просто взял её руку и сжал. Папа негромко кашлянул с водительского сиденья. — Я позвоню Горелову, — Попрошу, чтобы на следующие дни прислали кого-нибудь. Хотя бы на неделю, пока шум не уляжется. И надо написать заявление. То, что они делали, — это уголовщина. Вмешательство в частную жизнь, угроза здоровью ребёнка. — Да, — сказал Андрей. — Я напишу. Вера молча смотрела на дочь. Светлые кудряшки прилипли к влажному лбу. Крошечные пальчики всё ещё вздрагивали во сне, как будто она и во сне не могла забыть, что только что случилось. ——— Дома, когда все разошлись, а родители ушли на кухню, Вера сидела в своей комнате и кормила дочь. В комнате было тихо — только тикали часы да шумел ветер за окном. Андрей вошёл неслышно и сел рядом. — Полина, — сказал он негромко. — Красивое имя. — Ты всё ещё не передумал? — Нет. Имя хорошее. Светлое. — Он помолчал. — Я вот о чём думал. Фамилия. — Ты о чём? — не поняла Вера. — Воронцова. Я не уверен, что хочу, чтобы она её носила. Сегодня они кричали «внучка убийцы». Завтра она пойдёт в школу, и учительница назовёт её фамилию. И все сразу вспомнят. Я не хочу, чтобы ей задавали вопросы, на которые у неё нет ответов. Вера отложила бутылочку, вытерла дочери подбородок и переложила её на плечо. — И что, поможет? — спросила она. — Они всё равно будут знать, что она твоя дочь. От людей не спрячешься. — Но ей было бы легче. — Или нет. Может, наоборот: расти с фамилией матери и гадать, почему папа не дал свою. Что он скрывает. Андрей молчал. — Я не хочу делать вид, что нам есть чего стыдиться, — сказала Вера. — Твой отец совершил ужасные вещи. Но ты — это не он. Она — не он. Прятаться за чужой фамилией — значит признать, что они правы. Те, кто нас осуждает. А я не хочу признавать. — То есть ты хочешь оставить Воронцову? — Хочу. Когда она вырастет и спросит, почему у неё фамилия человека, которого все ненавидят, мы расскажем ей правду. Расскажем, что ты был лучшим, что случилось в моей жизни. Что ты боролся за неё. Что ты — не твой отец. — Она помолчала. — Но решать тебе. Это твоя фамилия. Твоё имя. Твоё право. Андрей протянул руку и осторожно коснулся светлых волосиков дочери. — Полина Андреевна Воронцова, — произнёс он медленно. — Пусть будет так. Я не позволю, чтобы его фамилия значила для неё то же, что для меня. Она сделает её своей. Вера кивнула и прижалась к его плечу. За окном темнело, но в комнате горел тёплый свет настольной лампы. И в это мгновение она впервые за долгое время почувствовала себя не загнанной жертвой, а просто человеком. Уставшим, но живым.