Ты ещё умолять меня будешь

Пак Чимин опаздывал на съёмку ровно на пятнадцать минут, и его это ни капли не волновало. Он вообще давно перестал считать пунктуальность чем-то обязательным для себя — ну, знаете, как это бывает, когда ты модель с лицом, которое платит за аренду целого офисного здания в центре Сеула, и каждый твой каприз превращается в маленькую традицию для съёмочной группы. Ассистенты уже привыкли, что Чимин появляется тогда, когда сам сочтёт нужным, стилисты вздыхают, но улыбаются, потому что с ним всё равно легко работать — он не капризничает, не устраивает скандалов из-за костюмов, просто любит чувствовать себя главным в этом маленьком театре под названием «рекламная съёмка». Сегодня у него было хорошее настроение: солнце светило прямо в окна его квартиры, кофеварка сварила идеальный эспрессо без всякого намёка на горечь, а впереди маячил вечер, который он планировал провести не в одиночестве. Чимин ещё не знал с кем, но это никогда не было проблемой — достаточно улыбнуться, бросить пару комплиментов, и всё, дело в шляпе. Он любил эту простую механику: ты красивый, ты популярный, ты можешь получить почти всё, что захочешь, и грех этим не пользоваться, особенно, когда тебе двадцать шесть и у тебя нет никаких обязательств. Войдя в павильон, он привычно кивнул администратору, перекинулся парой фраз с фотографом, который уже раскладывал оборудование, и направился в гримёрку, мысленно прикидывая, кого ему сегодня подсунут в визажисты. Обычно это были милые девушки в идеально отутюженных блузочках, которые начинали нервно смеяться, стоило ему просто посмотреть в их сторону, и заканчивали тем, что оставляли свой номер телефона на зеркале заднего вида его машины. Чимину это надоело, если честно, но не настолько, чтобы отказываться от лёгкого флирта между мазками кисточки. Работа есть работа, а развлечения есть развлечения, и он давно научился их не смешивать — ну, почти. Он толкнул дверь гримёрки, уже открывая рот для привычной приветственной фразы в духе «Ну что, красавицы, кто сегодня будет делать из меня божество?», но слова застряли где-то в горле, потому что за столом, где обычно сидели вежливые и предсказуемые девушки, сейчас находилась она. Чимин моргнул один раз, потом второй, потому что его мозг отказывался обрабатывать увиденное слишком быстро. Девушка, сидевшая перед зеркалом с кистями в руках, выглядела так, будто сошла с обложки альтернативного журнала мод, который он иногда листал, чтобы казаться глубоким. Волосы чёрные, тяжёлые, падающие на плечи ровной волной без всяких дурацких локонов, которые ему обычно делали на съёмках. Глаза голубые, и это были не линзы, нет, он достаточно хорошо разбирался в женских уловках, чтобы отличить полимер от настоящей радужки: такой яркий, почти неестественный оттенок, который заставил его замереть на секунду, как будто она смотрела прямо сквозь него, даже не поднимая головы. А потом он заметил пирсинг, тонкое серебряное кольцо в левой ноздре и ещё одно, крошечное, почти незаметное, под нижней губой, которая сейчас была сжата в ровную линию полного безразличия. Татуировки выглядывали из-под рукава чёрной футболки. Чимин успел уловить линии, завитки, какие-то символы, которые хотелось разглядывать ближе, прикасаться пальцами, водить по ним, спрашивать, что они значат и почему выбрала именно эти рисунки. «Чёрт», — подумал Чимин, и это была не просто мысль, а целый взрыв в голове, потому что он вдруг понял, что его привычный план на вечер только что нарисовал в воображении совершенно другую картину с участием этой девушки с голубыми глазами, которая даже не посмотрела на него, когда он вошёл. Он быстро взял себя в руки, самоуверенная улыбка вернулась на место, плечи расправились, походка стала лёгкой, почти танцующей. Чимин подошёл к креслу, плюхнулся в него с грацией кота, который знает, что ему всё позволено, и повернулся к ней с прищуром, от которого обычно плавились даже самые неприступные девушки. — Привет, — протянул он, наклоняя голову набок и давая возможность свету из окон поиграть на скулах, потому что он отлично знал, как выглядит в этом ракурсе. — Я думал, что сегодня со мной будет работать добрая фея визажа, а оказалось, что ко мне пришла готическая принцесса. Ты потерялась по дороге на съёмку хоррора или просто решила добавить моему дню порцию адреналина? Она наконец подняла голову, и Чимин почувствовал этот взгляд всем телом как холодный душ с ледяной воды, которую выливают на голову в тот момент, когда ты думаешь, что сейчас тебя будут хвалить. Голубые глаза смотрели ровно, спокойно, без капли того восхищения, к которому он привык, и это было так непривычно, что у него на секунду перехватило дыхание. — Ким Сохи, визажист, — представилась она тем самым ледяным тоном, который не предвещал ничего хорошего для его эго, и отвернулась к столу, чтобы начать раскладывать кисти в идеальном порядке. — Буду с тобой работать ближайшие несколько часов. И нет, я не потерялась, и нет, я не готическая принцесса. Просто у меня есть вкус, и он не включает в себя розовые бантики и воздушные поцелуйчики. Чимин открыл рот, чтобы выдать очередную остроту про то, что она слишком серьёзна для человека, который работает в индустрии красоты, но она уже пододвинулась ближе и начала поправлять освещение перед зеркалом, игнорируя его как какую-то надоедливую муху. Это было странно. Непривычно. И почему-то это чертовски заводило. — Может, расскажешь мне что-нибудь о себе? — не унимался он, подаваясь вперёд и стараясь поймать её взгляд в отражении. — Например, как давно ты работаешь в этой сфере и почему я вижу тебя впервые, потому что такую внешность, как у тебя, я бы точно запомнил. Ты уверена, что мы раньше не пересекались? Может, на неделе моды в Париже? Или ты работала с кем-то из моих коллег? Она взяла спонж и начала пропитывать его тональным средством, не глядя на Чимина, но уголки её губ чуть дёрнулись — не улыбка, нет, скорее насмешка, которую она даже не считала нужным скрывать. — Я работаю в этой сфере достаточно долго, чтобы отличать профессиональные вопросы от попыток флирта, Пак Чимин, — ответила она спокойно, и каждое слово ложилось на поверхность, как камень в воду — без единого всплеска эмоций. — Если тебе правда интересно, как я сюда попала, то меня пригласил фотограф, с которым мы уже работали раньше. И нет, мы не пересекались в Париже или где-либо ещё, потому что я предпочитаю держаться подальше от моделей, которые считают, что мир вращается вокруг их скул и челюсти. А теперь, если ты не против, я хотела бы начать работу, потому что у нас всего час на твой макияж и причёску, а я не привыкла делать что-то в спешке. Чимин хотел сказать что-то едкое про то, что она слишком высокого мнения о своей важности, но вместо этого он вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится, как она говорит. Чётко, уверенно, без нервных смешков и заискиваний. Обычно девушки на её месте уже давно бы таяли, стоило ему просто улыбнуться, но эта, смотрела на него так, будто он был очередным клиентом, которые приходят и уходят, не оставляя никакого следа в её памяти. Это задевало. И одновременно с этим заставляло его внутреннего собственника включать какие-то рычаги, которые он давно не использовал. — Ну ладно, — пожал он плечами, откидываясь на спинку кресла с видом человека, который просто решил подождать, когда кто-то другой сделает первый шаг. — Я просто подумал, что между нами могло пробежать что-то интересное, знаешь? Такая атмосфера, такая интимная обстановка. Ты и я в этой маленькой комнатке, ты будешь прикасаться к моему лицу ближайшие пару часов. Это же практически свидание, разве нет? Только без ужина и с большим количеством косметики. Она наконец посмотрела на него в упор, и Чимин на секунду забыл, как дышать, потому что в этом взгляде не было ни тени кокетства или смущения, только спокойная, почти клиническая оценка. — Хочешь совет, Пак? — спросила она, поднося спонж к его скуле и начиная вбивать тональное средство резкими, уверенными движениями. — Перестань использовать рабочие отношения как повод для соблазнения. Это выглядит жалко, особенно когда твои шутки про свидания уже слышали десять других визажисток до меня, и каждая из них, наверное, думала, что она особенная. Спойлер: я так не думаю. Я просто хочу сделать свою работу и уйти домой к кошке, а не слушать комплименты про мои глаза или татуировки. Чимин почувствовал, как его щёки начали гореть — то ли от её резких движений спонжем, то ли от того, что она только что разобрала его по косточкам за три минуты знакомства. Он привык быть охотником, но здесь пахло скорее тем, что добыча вдруг обернулась и показала клыки побольше его собственных. — А кто сказал, что я соблазняю? — попытался отбиться он, улыбаясь той самой улыбкой, которая работала безотказно на протяжении последних пяти лет. — Может, мне просто скучно сидеть молча, пока ты колдуешь над моим лицом, и я пытаюсь заполнить паузу интересным разговором. Ты же не хочешь, чтобы я заскучал и начал петь песни, правда? Сохи чуть приподняла бровь, отчего колечко в ноздре блеснуло в свете ламп, и это движение было таким небрежно-изящным, что Чимин снова поймал себя на том, что рассматривает её лицо с каким-то почти голодным интересом. — Петь можешь сколько угодно, — ответила она, переключаясь на его веки и начиная наносить базу под тени мягкими, круговыми движениями, которые почему-то казались слишком интимными для такой холодной девушки. — А если серьёзно, Пак, просто расслабься и дай мне сделать свою работу. Я не кусаюсь, если меня не провоцировать. В отличие от тебя, я умею держать руки при себе и не лезть с флиртом туда, где меня не просили. Она подвинулась ещё ближе, чтобы лучше видеть его веки, и Чимин вдруг почувствовал запах её парфюма, что-то дымное, чуть сладковатое, с нотками ванили и табака, и этот аромат ударил в голову сильнее, чем любой алкоголь, который он пробовал на вечеринках. Он задержал дыхание, стараясь не выдать, как сильно его заводит её близость, и этот её невозмутимый тон, будто она вообще не замечает, что находится в паре сантиметров от лица, за которое девушки готовы отдать ползарплаты. — А если я скажу, что мне нравится, когда меня провоцируют? — спросил он тихо, почти шёпотом, наклоняясь вперёд настолько, насколько это позволяло её положение с кистями. — Что, если я люблю, когда девушки сначала говорят «нет», а потом понимают, что на самом деле они просто боялись сказать «да»? Это же классика, Сохи. Ты симпатичная, и я красавчик. Зачем усложнять то, что может быть так просто? Она отстранилась на полшага, посмотрела на него с выражением, которое сложно было назвать иначе как «ты серьёзно?», и покачала головой с таким видом, будто сожалела о том, что человечество вообще зашло так далеко в своей самоуверенности. — Пак, — произнесла она медленно, и каждое слово звучало так, будто она объясняла прописные истины ребёнку, который никак не может понять, почему нельзя трогать горячую плиту. — Ты не первый красивый мальчик, который пытается убедить меня в том, что «это просто» и «зачем усложнять». И ты, к сожалению, не последний. Но есть один маленький нюанс: я не из тех девушек, которые падают в постель после пары комплиментов и взгляда с поволокой. У меня есть принципы, и один из них гласит: не смешивать работу с личной жизнью. Особенно с моделями, которые за неделю меняют девушек как перчатки. Так что давай договоримся сразу: ты позируешь, я крашу, в конце съёмки расходимся в разные стороны, и никто никому ничего не должен. Чимин хотел возразить, сказать что-то про то, что она слишком много о нём думает, если верит всему, что пишут в интернете, но в этот момент она снова пододвинулась к нему и он почувствовал тепло её пальцев. Это было так невинно и одновременно так интимно, что у него пересохло в горле. — А если я предложу дружбу? — выдавил он, понимая, как глупо это звучит, но не в силах остановиться. — Просто два человека, которые работают вместе и иногда болтают о жизни. Без намёков, без подкатов. Ты умеешь дружить, Ким Сохи, или твои принципы запрещают тебе даже это? Она чуть улыбнулась — первый раз за всё время, и это была не та снисходительная усмешка, которая появлялась раньше, а что-то более тёплое, почти человеческое, но всё равно сдержанное, как будто она не хотела показывать ему, что он смог до неё достучаться. — Дружить я умею, Пак, — ответила она, отступая назад и оценивая свою работу, склонив голову то в одну, то в другую сторону. — Но для этого нужно быть хотя бы минимально интересным как личность, а не просто красивой картинкой на постере. Ты пока не доказал, что умеешь быть кем-то больше, чем твоя улыбка и твои скулы. Так что давай сначала сделаем макияж, а потом ты можешь рассказать мне что-нибудь умное, чтобы я поверила, что под этой красивой обёрткой есть хоть что-то, кроме желания уложить меня в постель к концу вечера. Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное про то, что он умеет быть разным, но она уже отвернулась к столу, роясь в косметичке в поисках нового инструмента, и в этом движении было столько безразличия к его словам, что он вдруг понял: она не играет. Она действительно не ждёт от него ничего, не строит планов на вечер и не гадает, понравилась она ему или нет. Ей просто плевать на него как на мужчину, и это осознание ударило куда-то ниже пояса, разбудив в нём зверя, который привык всегда получать то, что хочет. Он выждал несколько секунд, пока она снова приблизилась к нему с кисточкой в руках, и когда её пальцы коснулись его подбородка, чтобы зафиксировать голову для нанесения румян, Чимин действовал на чистом инстинкте, не думая о последствиях. Он поднял руку и мягко, но настойчиво накрыл её ладонь своей, разворачивая её лицо к себе и заглядывая в эти голубые глаза, которые сейчас смотрели на него с холодным любопытством, как будто она наблюдала за животным в зоопарке. Его пальцы скользнули выше, к её подбородку, пытаясь повернуть его к свету, чтобы лучше рассмотреть пирсинг под губой — просто предлог, просто повод прикоснуться к ней, почувствовать тепло её кожи, вдохнуть этот дымный запах её духов полной грудью. Но Сохи среагировала быстрее, чем он успел закончить движение. Её рука метнулась вверх, пальцы сомкнулись вокруг его запястья с такой силой, что он на секунду забыл, как дышать, и она отвела его руку в сторону, не спеша, почти лениво, но так, что стало ясно: любое следующее движение без её разрешения закончится для него больнее. Её лицо оказалось совсем близко, Чимин мог разглядеть каждую ресницу, каждый волосок, каждую крошечную родинку на её коже, и от этого его сердце забилось где-то в горле с такой силой, что он испугался, что она услышит этот грохот. — Руки держи при себе, модель, — произнесла она тем же ледяным тоном, но в глубине её голубых глаз вдруг мелькнуло что-то живое, какая-то искра, которую она тут же погасила, опуская ресницы. — Лицо у тебя хорошее, но характер портит всё впечатление.

***

После той сцены в гримёрке Сохи ещё минут пять работала молча, Чимин тоже не произнёс ни слова. Впервые за всё время их общения он просто сидел смирно, позволяя ей водить кистями по его лицу, и только иногда бросал на неё короткие взгляды исподлобья, будто примерялся, с какой стороны лучше подойти к этой крепости, которую она выстроила вокруг себя. Сохи чувствовала эти взгляды кожей — каждый раз, когда его тёмные глаза останавливались на её лице, у неё внутри что-то сжималось, какая-то предательская ниточка натягивалась до звона, и ей приходилось специально замедлять движения, чтобы он не заметил, как дрожат её пальцы. Она ненавидела в себе эту реакцию — глупую, девчачью, совершенно нелогичную, потому что этот парень был ходячим клише, красивой картинкой с обложки, пустышкой, которая привыкла получать всё и сразу, и Сохи тысячу раз давала себе слово, что больше никогда не поведётся на красивые лица. Но тело, кажется, не спрашивало у неё разрешения — оно просто реагировало на его близость, на тепло, которое исходило от его кожи, на этот запах дорогого парфюма с нотками бергамота и амбры, и на то, как низко и вкрадчиво звучал его голос, когда он обращался к ней. Когда макияж был готов и Чимин переоделся в первый съёмочный образ — облегающую чёрную рубашку, расстёгнутую на три пуговицы, и брюки, которые сидели на нём так, что любая девушка с нормальным зрением потеряла бы дар речи, Сохи выдохнула с облегчением, потому что теперь он хотя бы не будет сидеть в полуметре от неё, позволяя разглядывать каждую родинку на своей шее. Она отошла к стене, скрестила руки на груди и приняла позу наблюдателя — профессионала, который следит за светом, за бликами, за тем, не потечёт ли тональный крем под софитами. Но Чимин, кажется, решил, что её роль зрителя — это приглашение к танцу. Он вышел в центр павильона, встал под свет, фотограф начал щёлкать камерой, но Сохи сразу поняла, что этот парень снимается не для объектива — он снимается для неё. Каждый его поворот головы, каждый взгляд через плечо, каждое движение рукой, которое он делал, будто случайно оголяя запястье или проводя пальцами по своей скуле, — всё это было адресовано ей, и она это прекрасно знала, потому что в какой-то момент поймала его отражение в большом зеркале, стоявшем у противоположной стены. Он смотрел прямо на неё — не на фотографа, не на ассистентов, а именно на неё. Его губы чуть дрогнули в полуулыбке, когда их взгляды встретились в зеркале, и он медленно, почти вызывающе провёл языком по нижней губе, так, будто пробовал что-то на вкус, и это «что-то» ему определённо нравилось. Сохи отвела глаза первой. Она ненавидела себе за это, но отвела, потому что ещё секунда и она бы сорвалась, показала бы ему, что его провокации работают, что где-то глубоко внутри, под слоями принципов и холодной вежливости, этот спектакль заставляет её кровь бежать быстрее, а дыхание сбиваться с ритма. Она сделала шаг в сторону, спряталась за спиной ассистента по свету, делая вид, что поправляет собственную причёску. Сердце колотилось где-то в горле, и ей пришлось сделать три глубоких вдоха, прежде чем пульс вернулся к более-менее нормальным значениям. «Ты ведёшь себя как идиотка, Ким Сохи, — сказала она себе жёстко, прикусывая пирсинг под губой, чувствуя, как металл холодит кожу. — Ты прекрасно знаешь этот тип. Красивые мальчики с пустыми глазами, которые говорят нужные слова, пока не получат то, что хотят, а потом уходят, даже не оглядываясь. Ты уже проходила это с Джинхёком, с тем, кто тоже умел смотреть так, будто ты — центр вселенной, а через месяц сказал, что карьера важнее. Не ведись. Пожалуйста, только не ведись». Но Чимин, кажется, читал её мысли, потому что после перерыва он стал ещё откровеннее. Он откинул голову назад, открывая линию шеи, и посмотрел на неё уже не в зеркало, а прямо, без всяких посредников, и в этом взгляде было столько голодного, почти животного интереса, что Сохи на секунду показалось, будто воздух в павильоне повысился градусов на десять. Он улыбнулся медленно, с какой-то ленивой уверенностью человека, который знает, что его улыбка может растопить даже самый толстый лёд, и Сохи с ужасом почувствовала, как её собственные губы начинают подрагивать в ответ, как будто они собирались предать её и улыбнуться ему в ту же секунду. Она сжала челюсть и отвернулась к стене, демонстративно изучая какой-то кабель, лежащий на полу, хотя на самом деле перед глазами всё плыло, и единственное, что она видела — это его лицо, запечатлённое на сетчатке, как навязчивое пятно после долгого взгляда на солнце. Съёмка закончилась через сорок минут, и Чимин, вместо того чтобы пойти переодеваться или взять воду у ассистента, направился прямиком к ней. Сохи заметила его движение краем глаза и внутренне сжалась, готовясь к очередному раунду этой дурацкой игры. Он подошёл и сел на подлокотник кресла, стоявшего рядом с её рабочим столом. Сел так близко, что его бедро почти касалось её бедра, и Сохи пришлось сделать шаг в сторону, чтобы восстановить дистанцию. Но это не помогло, потому что он наклонился к ней, сокращая расстояние снова, и теперь она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, чуть учащённое, как будто он тоже не был таким спокойным, каким хотел казаться. — Знаешь, Ким Сохи, — начал он тем самым низким, вкрадчивым голосом, который наверняка уже отправил не одну девушку в состояние, близкое к обмороку, — я тут подумал, пока стоял под софитами и делал вид, что меня интересует мнение фотографа… ты очень интересно смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Вот сейчас, например, когда ты пряталась за тем парнем со светом — я заметил. Ты смотрела на мои руки. Я прав? Сохи продолжала делать вид, что его не существует, не поднимая головы, хотя внутри у неё всё переворачивалось от того, как он произнёс её имя, с паузой между «Ким» и «Сохи», будто пробовал его на вкус, и ей это нравилось гораздо больше, чем она готова была себе признаться. — Я смотрела на свет, Пак, — ответила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это моя работа, следить за тем, как тени падают на твоё лицо, чтобы в случае чего поправить тональный крем или хайлайтер. Не принимай на свой счёт, у меня нет привычки пялиться на моделей, даже если они такие же самоуверенные, как ты. — А если я скажу, что мне нравится, когда ты на меня смотришь? — спросил он, чуть наклоняя голову, и его волосы упали на лоб, делая его похожим на мальчишку, который только что придумал самую гениальную шалость в своей жизни. — Что, если я специально поворачивался так, чтобы ты видела меня в зеркале, потому что мне нравится твоё лицо, когда ты злишься? У тебя глаза темнеют, когда ты злишься, заметила? Становятся глубоко синими, вот такой насыщенный оттенок, как будто в них что-то закипает. И мне, знаешь, очень хочется узнать, что именно. Он говорил это так, будто рассказывал ей погоду, легко, непринуждённо, но каждое слово врезалось в неё, как пуля, оставляя после себя след, который потом будет саднить, сколько бы она ни пыталась делать вид, что ничего не произошло. Сохи наконец подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, в которых сейчас плясали искорки вызова и какого-то щенячьего восторга от того, что он смог её достать. — Пак, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она планировала, но всё ещё твёрдо, — ты серьёзно думаешь, что эти разговоры про мои глаза и тени на твоих скулах это то, что заставит меня растаять? Я должна тебя разочаровать: я слышала комплименты и получше, от людей, которые не пытались одновременно с этим уложить меня в постель до конца рабочего дня. Он хмыкнул, этот звук вырвался у него где-то из груди, низкий и тёплый, и Сохи почувствовала, как её щёки начинают предательски розоветь, несмотря на все усилия сохранять каменное лицо. — А кто сказал, что я хочу уложить тебя в постель именно до конца рабочего дня? — спросил он, наклоняясь ещё ближе, так что теперь их разделяли какие-то жалкие десять сантиметров, и она могла разглядеть каждую ресницу, каждое крошечное движение его губ. — Может, я хочу сначала узнать, какую музыку ты слушаешь, какие сериалы смотришь, когда остаёшься одна, и что заставляет тебя улыбаться по-настоящему, а не вот этой твоей холодной вежливой усмешкой. Может, мне просто интересно, кто ты есть на самом деле, Ким Сохи, а не только то, как ты выглядишь, когда злишься на меня. Она сглотнула. Ком в горле появился из ниоткуда, и Сохи ненавидела его за то, что он мешал ей говорить так же спокойно и уверенно, как минуту назад. Его слова попали в какую-то точку, о существовании которой она даже не подозревала, туда, где пряталась девчонка, которой хотелось, чтобы её увидели настоящую, а не просто красивую картинку с пирсингом и татуировками. Но она быстро взяла себя в руки, потому что страх снова оказаться обманутой был сильнее любого тёплого чувства, которое успело зародиться где-то в груди за эти несколько часов. — Слушай, Пак, — сказала она, и её голос на этот раз прозвучал жёстче, почти грубо, как будто она рубила канаты, соединяющие её с ним, один за другим. — Я знаю твой тип. Красивые парни, которые привыкли, что всё падает к их ногам, как спелые яблоки, стоит только протянуть руку. Я знаю, как вы смотрите на таких, как я. Вас привлекает вызов, вас заводит сложность, вам хочется доказать себе, что вы можете заполучить даже ту, которая говорит «нет». А потом, когда вы получаете то, что хотели, эта сложность становится скучной, и вы идёте искать новую игрушку попроще. Она замолчала на секунду, чтобы перевести дыхание, внутри неё всё кипело, она чувствовала, как этот гнев, смешанный со страхом, разгоняет кровь по венам, заставляя сердце биться быстрее. — Со мной этот номер не пройдёт, — закончила она, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе не осталось ни капли той холодной вежливости, которая была в гримёрке — только чистая, неприкрытая честность, которую она редко кому показывала. — Ты не в моём вкусе, Пак Чимин. Успокойся, сэкономь свои комплименты для кого-нибудь, кто на них купится, и дай мне закончить с моей работой, чтобы я наконец могла уйти домой и забыть о том, что сегодня встретила самую настойчивую модель в своей жизни. Чимин замер. На секунду его самоуверенная улыбка дрогнула, и Сохи увидела что-то другое — не маску красивого мальчика, который привык получать всё, а что-то более живое, почти ранимое, что промелькнуло в глубине его глаз и сразу же исчезло, спрятанное за привычной маской безразличия. Он откинулся на спинку кресла, проводя рукой по волосам — жест, который должен был выглядеть небрежным, но почему-то казался почти нервным, как будто ему нужно было занять руки, чтобы не сделать что-то, о чём он потом пожалеет. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем обычно, без привычной игривости, но с каким-то новым оттенком, который Сохи не могла распознать. — Хорошо, Ким Сохи. Ты права. Может, я действительно привык получать то, что хочу, и может, меня заводит именно то, что ты не ведёшься. Но знаешь что? Ты ошибаешься в одном. Он поднялся с кресла, одёргивая рубашку, и посмотрел на неё сверху вниз не с вызовом, скорее с интересом человека, который только что нашёл загадку, которую не может разгадать, и это бесит его больше всего на свете. — Я не ищу игрушек, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась та самая сталь, которую Сохи привыкла слышать только в своём собственном. — И я не бросаю то, что мне действительно важно. Просто я ещё не решил, насколько важна для меня ты. Но это дело времени. Увидимся, Ким Сохи. Он развернулся и пошёл к выходу из павильона, не оглядываясь. Это было так не похоже на того Чимина, который ещё минуту назад сидел рядом с ней и шептал комплименты про её глаза, что Сохи на секунду растерялась. Она смотрела ему в спину, на то, как играют мышцы под тканью рубашки, на то, как он идёт уверенно, но с каким-то напряжением в плечах, которое выдавало, что он далеко не так спокоен, как хочет казаться. «Он обиделся, что ли?» — промелькнуло у неё в голове, и эта мысль была такой абсурдной, что Сохи чуть не рассмеялась вслух. Пак Чимин, звезда обложек и любимец публики, обиделся на то, что какая-то визажистка сказала ему, что он не в её вкусе? Это было бы смешно, если бы не было так… странно. Потому что в его уходе не было привычной театральности, желания показать, как ему всё равно. Было что-то настоящее, почти детское, какая-то обида, которую он не смог или не захотел спрятать. Сохи снова посмотрела в зеркало, висевшее напротив, и увидела своё отражение — растерянную девушку с чуть приоткрытыми губами и руками, которые всё ещё сжимали кисть, которую она так и не положила на место. Она не заметила, как она просто стояла и смотрела на дверь, за которой скрылся Пак Чимин, и чувствовала, как где-то глубоко в груди, под слоями принципов и страхов, что-то медленно, но верно начинает трескаться. «Ты не в моём вкусе, Пак Чимин, — повторила она про себя, но на этот раз эти слова звучали не как приговор, а как вопрос, на который она пока не знала ответа. — Или я просто боюсь признаться, что ты именно тот, кто мне нужен?» Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли, и начала собирать свои кисти, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат, ненавидя себя за эту слабость.

***

Всё, что она делала после ухода Чимина, работала на автопилоте, механически поправляя макияж другим моделям, кивая фотографу, раскладывая кисти по местам, на самом деле было просто попыткой не думать о том, как он посмотрел на неё перед тем, как развернуться и уйти. Она ненавидела себя за то, что вообще думает об этом, за то, что её пальцы всё ещё помнят, как близко он сидел, за то, что в ушах до сих пор звучит его низкий голос, произносящий её имя с этой противной, раздражающей, чертовски притягательной интонацией. «Просто забудь, — приказала она себе, застёгивая молнию на косметичке с такой силой, что чуть не сломала замок. — Он модель, ты визажистка. Вы пересеклись на работе, вы поговорили, вы разойдётесь. Конец истории. Никакого продолжения не будет, потому что ты сама не допустишь этого продолжения, даже если он придёт и встанет на колени посреди павильона с букетом роз и кольцом в придачу». Но когда ассистенты начали выключать софиты, и павильон погрузился в полумрак, Сохи вдруг поняла, что ей совершенно не хочется выходить на улицу. Потому что там, за дверями этого здания, её ждала обычная жизнь, в которой не было места красивым моделям с нахальными улыбками и голосами, от которых у неё внутри всё переворачивалось. А ей, если честно, уже успело надоесть возвращаться домой одной, заваривать чай, включать сериал и делать вид, что её устраивает это одиночество, в котором она так старательно выстроила крепость из принципов и запретов. Только вот крепости, как известно, имеют свойство рушиться, когда кто-то достаточно настойчиво стучится в ворота. Она вышла на улицу последней, задержавшись в гримёрке под предлогом того, что нужно проверить, не забыла ли она свои кисти, хотя прекрасно знала, что всё уже собрано и лежит в косметичке, просто ей нужно было несколько минут, чтобы собраться с мыслями и надеть обратно ту самую маску холодной неприступности, которая, как она надеялась, убережёт её от очередного разбитого сердца. Майский воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом мокрого асфальта. Сохи сделала глубокий вдох, чувствуя, как прохлада оседает в лёгких, вымывая оттуда остатки его парфюма, которые почему-то всё ещё преследовали её. Она достала из кармана джинсовки пачку сигарет, привычным движением выбила одну, зажала губами, пирсинг привычно коснулся фильтра и щёлкнула зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Первая затяжка обожгла горло, и Сохи прикрыла глаза, позволяя никотину сделать свою работу, успокоить нервы, замедлить сердцебиение, вернуть контроль над телом, которое последние несколько часов вело себя так, будто ей снова семнадцать и она впервые влюбилась в красивого парня, который даже не знает её имени. Она стояла у входа, прислонившись спиной к холодной стене здания, и смотрела на пустую парковку, где уже почти не осталось машин, только пара микроавтобусов съёмочной группы и чёрный «Мерседес», который она видела раньше и который, кажется, принадлежал кому-то из администраторов. В голове было пусто и шумно одновременно, как в комнате, где одновременно играют десять разных радиостанций, и ты не можешь разобрать ни слова, но чувствуешь этот гул каждой клеточкой тела. Она докуривала вторую сигарету, когда услышала шаги. Уверенные, неторопливые, принадлежащие человеку, который не привык никуда спешить, потому что мир подождёт, пока он соизволит появиться. Сохи не обернулась. Она уже знала, кто это, ещё до того, как тень легла на асфальт рядом с ней, просто потому, что её тело отреагировало на его приближение раньше, чем мозг успел обработать звук шагов. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, и Сохи пришлось сделать ещё одну затяжку, глубокую, почти болезненную, чтобы не выдать себя дрожью в пальцах, которая вдруг возникла из ниоткуда. Она чувствовала, как он подходит ближе, воздух сзади стал плотнее, теплее, наполнился тем самым запахом бергамота и амбры, от которого у неё внутри всё переворачивалось, и когда Чимин остановился в каких-то пяти сантиметрах от её плеча, почти касаясь его своим, Сохи заставила себя не двигаться, не поворачиваться, не показывать, что его присутствие действует на неё как удар тока. — А я думал, что визажисты не курят, — сказал он тем самым ленивым, вкрадчивым тоном, который звучал так, будто между ними не было этих нескольких часов молчания и его ухода из павильона. — Всякие там вредные привычки портят кожу, снижают чувствительность пальцев, всё такое. Или ты настолько хороша в своём деле, что даже никотин тебе не помеха? Сохи медленно выпустила дым через нос, глядя прямо перед собой на фонарь, который тускло освещал парковку, на лужи, в которых отражались огни здания, куда угодно, только не на него. — А я думала, что модели после съёмок расходятся по домам и не шатаются по парковкам в надежде на продолжение разговора, который закончился несколько часов назад, — ответила она ровно, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как у него, хотя внутри неё всё клокотало. — Или ты настолько плохо знаешь своё дело, что тебе нужно, чтобы кто-то объяснил тебе значение слова «нет» на языке, который ты поймёшь? Он хмыкнул, этот звук прозвучал где-то совсем близко, у самого её уха, и Сохи почувствовала, как по спине пробежали мурашки, которых она никак не могла контролировать. — Моё дело, Ким Сохи, — сказал он, и его голос стал тише, перешёл почти на шёпот, который был слышен только ей, — знать, когда передо мной человек, который говорит «нет», но на самом деле хочет сказать «попробуй ещё раз, только лучше». Я уже много лет в этой индустрии, и поверь мне, я научился отличать настоящий отказ от того, за которым прячется страх. Она наконец повернула голову, не резко, не вызывающе, а медленно, будто нехотя, и посмотрела на него, стоящего в полуметре, прислонившегося плечом к стене, с руками в карманах брюк и с этой его вечной полуулыбкой, от которой хотелось то ли ударить его, то ли поцеловать, то ли сделать и то и другое одновременно. В тусклом свете фонаря его лицо выглядело ещё более рельефным, тени падали на скулы, подчёркивая линию челюсти, и Сохи снова поймала себя на мысли, что он не просто красивый, он какой-то неправильно красивый, как картинка из журнала, которая не может существовать в реальной жизни. — Ты слишком много о себе думаешь, Пак Чимин, — сказала она, затушив сигарету о край урны и чувствуя, как её пальцы всё ещё дрожат, когда она бросает окурок. — Не все девушки, которые тебе отказывают, на самом деле хотят, чтобы ты попробовал ещё раз. Некоторые просто не хотят иметь с тобой ничего общего, потому что ты ходячий красный флаг, и любой человек с минимальным чувством самосохранения обойдёт тебя за километр. Я не боюсь тебя, Пак. Мне просто с тобой неинтересно. Ты предсказуемый, как дешёвый триллер: красивая обложка, пустое содержание и предсказуемый финал, в котором герой уходит к следующей жертве, даже не запомнив имени предыдущей. Чимин молчал несколько секунд. В этой тишине Сохи слышала только его дыхание, ровное, спокойное, и своё сердце, которое колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. А потом он сделал то, чего она не ожидала. Он поднял руку и очень медленно, давая ей время отшатнуться, убрал прядь волос, упавшую ей на лицо, заправив её за ухо, и его пальцы задержались на секунду на её скуле, почти не касаясь, но этого «почти» было достаточно, чтобы Сохи забыла, как дышать. — Знаешь, Ким Сохи, — произнёс он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки, только какая-то странная, почти пугающая искренность, от которой у неё внутри всё перевернулось. — Ты мне нравишься всё больше, правда. Такая холодная снаружи, значит, внутри просто пожар. Я чувствую это, когда ты смотришь на меня, когда злишься, когда дышишь вот так, как сейчас, через раз, потому что пытаешься не показывать, что я на тебя действую. Ты думаешь, что спряталась за этими своими острыми словами, но я вижу тебя настоящую. И я знаю, что под всей этой бронёй девушка, которая просто боится, что её снова обманут. Я люблю сложности, Сохи. И я тебя не боюсь. В отличие от тебя самой. Он замолчал, и в этой паузе Сохи чувствовала, как каждое его слово врезается в неё, как осколки стекла, оставляя порезы, которые будут болеть ещё долго, потому что он попал в самую точку — туда, куда никто никогда не попадал, потому что никто никогда не пытался заглянуть так глубоко. — Ты ещё умолять меня будешь, чтобы я тебя… — начал он, наклоняясь ближе, и Сохи знала, что если он договорит, она сделает что-то, о чём потом пожалеет. Она не дала ему договорить. Она повернулась к нему резко, одним движением, и её лицо оказалось в сантиметре от его — так близко, что она могла видеть каждую чёрточку, каждую родинку, каждую крошечную морщинку у уголков его глаз, и чувствовать его дыхание на своих губах, тёплое, со вкусом кофе и той самой терпкой ноткой, которая сводила её с ума. Чимин замер, его глаза расширились, и на секунду Сохи увидела в них не самоуверенную маску, а настоящий, живой шок человека, который не ожидал такого поворота. Она не отшатнулась, не отвела взгляд, не сделала ни одного движения, которое могло бы показать, что его близость действует на неё, хотя на самом деле действовала. А потом Сохи сделала то, что, как она знала, он запомнит надолго. Она медленно, почти небрежно наклонилась к его уху так, что её губы почти касались его мочки, и почувствовала, как он вздрогнул, когда её дыхание коснулось его кожи. Пирсинг под её губой блеснул в свете фонаря, и она видела краем глаза, как его руки сжались в карманах, как напряглись мышцы шеи, как он затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово. Она выдержала паузу, долгую, тягучую, наполненную электричеством, которое искрило между ними, как перед грозой, и прошептала, почти не разжимая губ, вязко, медленно, с вызовом, который невозможно было не заметить: — Не дождешься. Она отстранилась так же медленно, как и наклонилась, и посмотрела ему прямо в глаза, потемневшие ещё больше, в которых читалось что-то среднее между яростью и восхищением. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он услышит этот грохот, но Сохи заставила себя улыбнуться — той самой холодной, насмешливой улыбкой, которая была её главным оружием, — и, не добавив ни слова, развернулась и пошла прочь. Она уходила быстрым шагом, слыша, как её собственные каблуки цокают по асфальту, и чувствуя его взгляд на своей спине, тяжёлый, горячий, прожигающий ткань джинсовки и оставляющий следы на коже, которые она будет чувствовать ещё несколько часов. Она не обернулась. Она заставила себя не обернуться, хотя каждый нерв её тела кричал о том, чтобы бросить последний взгляд, увидеть его лицо, понять, удалось ли ей задеть его так же сильно, как он задел её. Но Сохи знала: если она обернётся сейчас, то проиграет. А она не привыкла проигрывать. Чимин остался стоять у стены, глядя ей вслед на то, как её чёрные волосы колыхаются на ветру, как уверенно она идёт, не спотыкаясь, не сбавляя шага, будто только что не стояла в сантиметре от его губ, будто её сердце не колотилось так, что, наверное, было слышно на всю парковку. Он провёл рукой по волосам и вдруг понял, что улыбается. Не своей привычной, отточенной улыбкой модели, которая говорит «я знаю, что я красивый», а по-настоящему, почти мальчишески, с вызовом и азартом охотника, который наконец нашёл добычу, способную дать ему настоящий бой. Он провёл языком по губам и ему показалось, что он всё ещё чувствует вкус её духов, тот самый дымный, терпкий аромат, который теперь будет преследовать его везде, даже во сне. — Ну, посмотрим, Ким Сохи, — сказал он тихо, обращаясь к пустой парковке, к лужам, в которых отражались фонари, к ветру, который уже унёс запах её сигарет. — Ну, посмотрим.