Почему ты защитил меня?

Неделя после съёмки тянулась для Ким Сохи как жвачка, которую жуёшь уже час, а она всё не теряет вкуса, и от этого становится только тошнее. Она пыталась забыть, правда пыталась: загружала себя работой до состояния «не могу отличить кисть для консилера от кисти для теней», на ночь смотрела криминальные документалки, где никто ни с кем не флиртует, а только убивают и расследуют, даже заблокировала все аккаунты с моделями в инстаграме, чтобы случайно не наткнуться на его лицо в ленте рекомендаций. Но это лицо, чёрт бы его побрал, преследовало её повсюду: в зеркалах отражением, которое она видела краем глаза, в запахе табака на своей куртке, и аромат, смешавшийся с весенним ветром, почему-то до сих пор хранил в себе нотку его парфюма, хотя это было физически невозможно. Самое ужасное, что Сохи ловила себя на том, что прокручивает в голове тот самый момент у стены: как он заправил волосы ей за ухо, как его пальцы задержались на её скуле. Она ушла, да. Но внутри неё, где-то глубоко под слоями принципов и страхов, что-то изменилось, как будто трещина в стене стала чуть шире, и сквозь неё начал пробиваться свет, которого она так боялась. Когда через семь дней, ровно в тот момент, когда Сохи красила невесту для утренней церемонии и мысленно составляла список продуктов на неделю, зазвонил телефон, она даже не сразу узнала голос своего агента. — Сохи, у меня для тебя заказ, — сказал менеджер, и в его голосе было что-то странное, какое-то напряжение, которое она не могла распознать. — Модель настоял именно на тебе. Никаких других вариантов, только ты. Я пытался объяснить, что у тебя плотный график, но он сказал, что подождёт, если надо. Так что выбор у тебя не особо большой, если ты не хочешь потерять хорошего клиента, который платит в три раза больше обычного. Сохи замерла с кистью в руке, чувствуя, как что-то холодное пробежало по позвоночнику, хотя в комнате было тепло и уютно, а невеста мирно улыбалась в зеркало, не подозревая о буре, которая только что началась в голове её визажистки. Она уже знала, кто это. Она знала это ещё до того, как менеджер открыл рот, просто по тому, как его голос дрогнул на слове «настоял», с какой осторожностью он произнёс «именно на тебе», будто боялся, что она взорвётся и пошлёт его куда подальше. — И кто же этот щедрый клиент, который не привык слышать слово «нет»? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё кипело от злости, смешанной с каким-то дурацким, неуместным предвкушением. — Пак Чимин, — выдохнул агент, как будто признавался в чём-то постыдном. — Сказал, что ты лучшая в своём деле и что он хочет работать только с тобой. Сохи, послушай, я знаю, что у вас там что-то было на прошлой съёмке, но… — Ничего у нас не было, — перебила она резче, чем планировала. Невеста удивлённо подняла бровь, но Сохи быстро выдавила улыбку и показала жестом «всё нормально, работаем дальше». — И не будет. Но деньги мне нужны. Когда и где? Она согласилась не потому, что хотела увидеть его снова, она убедила себя в этом, пока записывала адрес студии и время начала съёмки, пока застёгивала косметичку, пока ехала в такси, глядя в окно и считая фонарные столбы, чтобы не думать о том, как он улыбнётся, когда увидит её. Она согласилась из профессиональной гордости, потому что не привыкла отказываться от работы только потому, что какая-то нахальная модель со скулами, об которые можно резать хлеб, действует ей на нервы. Плюс этот его намёк, что она «лучшая в своём деле», как будто он знал, что именно этот крючок заставит её клюнуть, потому что отказываться от признания своих навыков было выше её сил. Сохи ненавидела проигрывать, а отказаться от вызова, который он ей бросил, означало признать, что он её достал. А она ни за что на свете не доставила бы ему такого удовольствия. Когда она вошла в студию, новое место, другой павильон, другие софиты, но та же знакомая суета ассистентов, её сердце, казалось, переселилось куда-то в горло и колотилось там, мешая дышать. Сохи сделала три глубоких вдоха, поправила лямку косметички на плече, одёрнула чёрную футболку, на которой было написано «Make it work», ироничный посыл самой себе, потому что именно это ей сейчас и предстояло сделать, заставить себя работать, не обращая внимания на то, что вся её нервная система включила режим боевой тревоги. Чимин сидел в кресле для грима, развалившись так, будто это его личная гостиная, и листал что-то в телефоне в расслабленной позе, с ногой, закинутой на ногу, и с полуулыбкой на лице, которая говорила о том, что он знает, что она уже здесь, чувствует её приближение за секунду до того, как она переступила порог. И когда Сохи остановилась в дверях, он медленно поднял голову и посмотрел на неё, не как на визажистку, которую он нанял для работы, а как на подарок, который ему только что вручили под новогодней ёлкой, и он уже предвкушает, как будет его разворачивать. — Ким Сохи, — протянул он, и его голос был таким же вкрадчивым, как в прошлый раз, но в нём появилось что-то новое — какая-то тёплая, почти дружеская нотка, как будто они не расставались на неделю, а виделись вчера и просто продолжили разговор с того места, где остановились. — А я уже заждался. Думал, ты не придёшь, решила оставить меня наедине с другими визажистами, которые смотрят на меня как на инопланетянина и боятся лишний раз дышать в мою сторону. А ты пришла. Сохи поставила косметичку на стол, не глядя на него, потому что знала: если она сейчас посмотрит ему в глаза, то сразу потеряет нить спокойствия, которую так старательно накручивала на себя всю дорогу. — Я пришла потому, что мне платят, Пак, — ответила она, расстёгивая молнию на косметичке и выкладывая кисти в идеальном порядке, чтобы занять руки и не показывать, как они дрожат. — И потому, что я профессионал, который не отказывается от работы только из-за того, что клиент оказался слишком навязчивым. Если бы я отказывалась от каждого нахала, который пытался со мной флиртовать, я бы уже год сидела без денег и ела один рис. Она наконец повернулась к нему, и их взгляды встретились. Чимин улыбался не той своей дежурной, отработанной улыбкой, а какой-то другой, почти нежной, от этого у Сохи внутри всё перевернулось. Ты можешь защититься от фальши, потому что знаешь, что это просто маска, а когда кто-то смотрит на тебя по-настоящему — ты безоружна. — Ты сегодня выглядишь как-то особенно, — сказал он, наклоняя голову набок и рассматривая её так, будто видел впервые. — Волосы распустила. Или это просто я соскучился и мне кажется, что ты стала ещё красивее, чем была неделю назад? Сохи подошла к нему, взяла спонж и начала пропитывать его тональным средством, стараясь не обращать внимания на его близость, на то, что он сидит так близко, что она чувствует тепло его тела, на то, что от него снова пахнет бергамотом и амброй, на то, что её пальцы, когда она коснулась его щеки, чтобы нанести основу, чуть заметно дрогнули. — Ты слишком много говоришь для человека, которому нужно сидеть смирно, пока ему красят лицо, — сказала она, начиная вбивать тональный крем резкими, уверенными движениями, которые, как она надеялась, скроют дрожь в её руках. — И нет, я не выгляжу особенно. Я выгляжу так же, как всегда. Просто у тебя, видимо, проблемы с памятью, и ты забыл, как я выгляжу, пока искал следующую жертву для своих комплиментов. Он засмеялся низко, гортанно, этот звук прошёл по её коже, как горячая волна, оставляя за собой мурашки, которые она никак не могла контролировать. — Проблемы с памятью? — переспросил он, чуть подаваясь вперёд, так что его лицо оказалось ещё ближе к её рукам. — Ким Сохи, да я каждую деталь твоего лица помню до сих пор. Как ты смотришь, когда злишься. Как кусаешь свой пирсинг, когда думаешь. Как дышишь, когда стоишь слишком близко. Ты думаешь, я мог это забыть за неделю? Я специально не искал тебя раньше, чтобы проверить, буду ли я скучать. И знаешь что? Он замолчал, выдерживая паузу, и Сохи почувствовала, как её сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, как будто хотело выскочить из грудной клетки и убежать куда-нибудь, где не было ни Пака Чимина, ни его низкого голоса, ни этих слов, которые она не хотела слышать, но которые, чёрт возьми, так приятно было слышать. — Скучал, — закончил он тихо, почти шёпотом, и его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на неё с какой-то детской честностью, от которой у неё перехватило дыхание. — Представляешь? Пак Чимин, у которого куча подписчиков, куча работы и куча девушек, которые готовы сделать что угодно, лишь бы он на них посмотрел, скучал по визажистке, которая даже номера телефона ему не оставила. Иронично, правда? Сохи сделала вид, что не расслышала последнюю фразу, потому что если бы она призналась себе, что слышала её, ей пришлось бы признать и то, что у неё внутри, под слоями льда и принципов, что-то оттаяло на несколько градусов, и этот процесс становилось всё труднее останавливать. — Ты закончил свой монолог? — спросила она ледяным тоном, хотя щёки предательски горели, и она надеялась, что он не заметит этого под светом софитов. — Потому что если да, то я бы хотела продолжить свою работу, пока у нас ещё есть время, а не слушать очередную порцию твоих драматических признаний, от которых у меня начинается мигрень. Он прищурился, но улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Сохи захотелось ударить его спонжем по лицу. Вместо этого она продолжила работать — наносила консилер под его глазами, растушёвывала, поправляла, стараясь не замечать, как его дыхание касается её запястий каждый раз, когда она приближается к его лицу. Съёмка началась через час, Сохи отошла к стене, скрестив руки на груди, делая вид, что внимательно следит за светом и тенями на его лице. Но на самом деле она смотрела на него — на то, как он двигается в кадре, как улыбается фотографу, как меняет позы каждые несколько секунд, и не могла не признать, что в его стиле было что-то завораживающее, какая-то текучесть, грация, которая не имела ничего общего с той напускной самоуверенностью, которую он демонстрировал в гримёрке. Он был хорош в своём деле. Чёрт возьми, он был чертовски хорош. В перерыве между съёмкой Чимин подошёл к ней сам. Он просто встал рядом, так близко, что их плечи почти касались, и Сохи почувствовала, как воздух между ними нагрелся, стал плотнее, как перед грозой. Она не отступила. Она заставила себя стоять на месте, хотя каждый нерв её тела кричал о том, что нужно сделать шаг назад, восстановить дистанцию, защититься. — Ты сегодня молчаливее обычного, — заметил он, поворачиваясь к ней и опираясь спиной на стену, так что теперь они стояли почти лицом к лицу. — Неужели мои слова про скуку задели тебя настолько, что ты решила вообще не разговаривать со мной, чтобы не давать мне повода для флирта? Или ты просто бережёшь силы для второго раунда нашего традиционного обмена любезностями? Сохи посмотрела на него снизу вверх, из-за разницы в росте ей приходилось чуть задирать голову, чтобы видеть его глаза, и это положение делало её более уязвимой, чем она хотела бы, потому что в такой позе сложно выглядеть неприступной крепостью. — Я делаю свою работу, Пак, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А работа визажиста на съёмке это не болтать с моделями об их чувствах и скуке, а следить за тем, чтобы их макияж не поплыл через двадцать минут после начала. Если тебе кажется, что я молчу, потому что ты меня чем-то задел, то ты снова слишком много о себе думаешь. Я молчу, потому что мне нечего тебе сказать. Всё, что нужно было сказать, я уже сказала неделю назад на парковке. Чимин усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. Только какой-то тёплый, почти ласковый интерес, который пугал её гораздо больше, чем любой открытый вызов. — Ты сказала «не дождешься», — напомнил он, и его голос стал тише, интимнее, как будто они были не в заполненной людьми студии, а в какой-то другой вселенной, где существовали только они двое. — А я, знаешь ли, терпеливый. Я могу ждать. Неделю, две, месяц. Сколько понадобится. Потому что ты стоишь того, Ким Сохи. Я это уже понял. Он поднял руку медленно, очень медленно, давая ей время отшатнуться, и коснулся её волос. Не всей ладонью, а кончиками пальцев, осторожно, будто гладил что-то очень хрупкое, что могло сломаться от одного неосторожного движения. Его пальцы скользнули по её чёрным прядям, спускаясь от макушки до самых кончиков, и Сохи замерла, чувствуя, как этот жест, такой нежный, такой интимный выбивает из неё весь воздух, оставляя вместо него только пустоту и шум в ушах. Она не убрала его руку, не отшатнулась. Она просто стояла и смотрела на него, не моргая, не дыша, чувствуя, как его пальцы задерживаются на её волосах чуть дольше, чем это было бы позволительно в рабочих отношениях, и как по её позвоночнику пробегает горячая волна, которая спускается всё ниже, заставляя мышцы живота напрягаться, а дыхание сбиваться с ритма. — Ты перестала дышать, — заметил он шёпотом, и его губы дрогнули в улыбке. Не нахальной, а почти удивлённой, будто он сам не ожидал, что этот жест подействует на неё так сильно. — Я прав? Мне кажется, или ты действительно задержала дыхание, когда я коснулся твоих волос? Это плохой знак, Ким Сохи. Ты же не хочешь, чтобы я думал, что мои прикосновения вызывают у тебя такую реакцию? Она выдохнула медленно, контролируя каждый миллиметр воздуха, который покидал её лёгкие и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не показывая, что его слова попали в цель. — Я перестала дышать, потому что ты слишком близко, и твой парфюм вызывает у меня аллергию, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — А теперь убери руку с моих волос, Пак, и дай мне поправить тебе лицо, потому что ты уже блестишь как новогодняя ёлка, и фотограф скоро начнёт ругаться. Он убрал руку не сразу, задержавшись на секунду дольше, чем нужно, и провел кончиками пальцев по её щеке, словно случайно, но Сохи не повелась. Она просто взяла спонж и начала править макияж с такой силой, будто хотела стереть с его лица не только косметику, но и эту его вечную ухмылку. — Ты всё ещё злая? — спросил он тихо, не отводя глаз. В его голосе не было привычной игривости, только вопрос, заданный с такой искренностью, что Сохи на секунду растерялась. — Я не злая, Пак, — ответила она, и её голос прозвучал мягче, чем она планировала, потому что где-то внутри, под слоями брони, шевельнулось что-то тёплое, что она не хотела показывать. — Мне просто с тобой скучно. Правда. Одно и то же каждый раз: ты флиртуешь, я отшиваю, ты делаешь вид, что тебе всё равно, я делаю вид, что меня это не задевает. Это уже похоже на дешёвый сериал, который продлили на третий сезон, хотя его нужно было закрывать после пилотной серии. Чимин усмехнулся. — Врёшь, — сказал он просто, и в этом «врёшь» было столько уверенности, что Сохи почувствовала, как её защита даёт трещину ещё на один миллиметр. — Тебе со мной интереснее, чем с кем-либо. Ты просто не хочешь себе в этом признаваться, потому что если признаешься, то придётся что-то делать с этим интересом. А ты не любишь ничего делать с тем, что выходит за рамки твоих правил. Она посмотрела на него и в какой-то момент её рука сама потянулась к его волосам. Не для того, чтобы погладить, как делал он, нет, она поправила их резко, грубовато, почти вызывающе, убирая прядь, упавшую на лоб, и её пальцы задержались на его затылке на секунду дольше, чем это было необходимо для профессиональной поправки причёски. — Хватит путать интерес и раздражение, Пак Чимин, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Раздражаться можно бесконечно. Это не требует никаких вложений, никаких рисков, никакой уязвимости. А интерес это уже опасно. Это значит, что я начинаю думать о человеке, когда его нет рядом, что я вспоминаю его голос в два часа ночи, что я смотрю на его фотографии в интернете, хотя поклялась себе этого не делать. Так что, Пак, я выбираю раздражение. Оно безопаснее. А теперь давай работать, потому что у нас осталось два часа.

***

Прошла ещё одна неделя. Серая, промозглая, наполненная мелкими заказами и бесконечными попытками не думать о том, как Пак Чимин смотрел на неё, когда она поправляла его волосы. Сохи делала вид, что ничего не произошло, что этот его жест, пальцы, скользящие по её прядям, не засел где-то под кожей и не зудит оттуда каждый раз, когда она остаётся одна. Она работала с утра до вечера: красила невест, приводила в порядок брови айдолам второй величины, поправляла тональный крем уставшим телеведущим, и к концу каждого дня её руки гудели так, что она едва могла застегнуть молнию на куртке. Это была её обычная жизнь. Такая же предсказуемая, как расписание автобусов в её районе, и Сохи почти убедила себя, что ей этого достаточно. Почти. Вечер пятницы выдался особенно паршивым: последняя клиентка, сорокапятилетняя дама с тяжёлым характером, заставила её переделывать макияж три раза, потому что «этот оттенок розового напоминает мне свекровь, а этот мою первую пластическую операцию, которая была ужасной ошибкой». Сохи вышла из студии в половине десятого, с пустым желудком и с желанием забиться под одеяло и не вылезать оттуда до понедельника. Но сначала нужно было купить что-нибудь на ужин, потому что в холодильнике, как она прекрасно знала, не было ничего, кроме засохшего сыра и банки оливок, которые она купила ещё в прошлом месяце и так и не открыла. Круглосуточный магазин на углу улицы встретил её привычным гулом холодильников и запахом подгоревшего кофе из автомата. Сохи взяла корзину, накидала туда рамён, пару пачек пельменей и бутылку красного полусладкого, которое стоило недорого, но пилось легко, а перед самой кассой не удержалась и купила ещё шоколадку с орехами, потому что пятница, потому что сил не осталось, и потому что никто не увидит, как она будет лопать её в два часа ночи под очередной криминальной документалкой. Она вышла на улицу с бумажным стаканчиком американо в одной руке и пакетом с продуктами в другой, и весенний ветер сразу же ударил в лицо, заставляя щуриться и жалеть, что она не взяла шапку. Сохи сделала глоток кофе, горького, обжигающе-горячего и направилась к своей машине, припаркованной в дальнем конце стоянки, под единственным работающим фонарём, который моргал каждые пять секунд, будто подавал кому-то сигнал бедствия. Она не сразу заметила тёмный силуэт у капота своего автомобиля потому что думала о чём-то своём, о том, как хорошо было бы сейчас оказаться дома, залезть в горячую ванну и не вылезать из неё, пока вода не остынет. И только когда услышала знакомый хриплый голос, произносящий её имя, всё внутри неё оборвалось и провалилось куда-то в район желудка. — Ким Сохи, — сказал этот голос, и в нём не было ничего, кроме злобы и какой-то пьяной, тягучей обиды, которая копилась, наверное, не один месяц. — Сколько лет, сколько зим. А я уж думал, ты уехала из страны, сменила имя, вышла замуж за какого-нибудь богатенького идиота, который не знает, на кого подписался. Сохи замерла, узнав его раньше, чем повернула голову, просто потому, что этот голос снился ей в кошмарах ещё долго после того, как они расстались. Им Джинхёк стоял, прислонившись к её машине, в расстёгнутом пальто и с бутылкой пива в руке. Не первой, судя по тому, как он слегка покачивался и как его глаза, когда он поднял на неё взгляд, были красными и мутными. Он выглядел старше своих двадцати семи — осунувшееся лицо, небритая щетина, дорогой костюм, который когда-то сидел на нём идеально, а теперь болтался, как на вешалке, и Сохи на секунду стало почти жаль его. Почти. Потому что жалость к человеку, который однажды растоптал тебя и даже не извинился это последнее чувство, которое она собиралась ему дарить. — Джинхёк, — сказала она ровно, не показывая ни страха, ни удивления, хотя сердце уже колотилось где-то в горле, а ладонь, сжимавшая стаканчик с кофе, начала предательски дрожать. — Ты бы позвонил, что ли, прежде чем караулить мою машину в десять вечера на пустынной парковке. Я бы хоть прибралась в салоне, чтобы ты не подумал, что я всё ещё живу так же беспорядочно, как при тебе. Он хмыкнул. Этот звук был похож на лай, на кашель, на что угодно, только не на смех, и сделал шаг в её сторону, отклеившись от капота и сокращая расстояние. — Позвонить? — переспросил он, и в его голосе послышались нотки истерики, которые она так хорошо помнила по последним месяцам их отношений, те самые нотки, которые появлялись, когда он чувствовал, что теряет контроль, и пытался вернуть его через агрессию. — Ты сменила номер, Сохи. Ты сменила номер, сменила студию, сменила всех общих знакомых, будто меня никогда не существовало. Ты ведёшь себя так, будто я какой-то преступник, а не человек, который любил тебя два года, пока ты не решила, что я недостаточно хорош для твоей карьеры. Сохи медленно выдохнула, чувствуя, как её собственное спокойствие — то самое, которое она тренировала годами после разрыва, — начинает давать трещину, но она не позволила себе сорваться. Она не была той девушкой, которая кричит в ответ, которая унижается до его уровня, которая доказывает что-то человеку, который уже всё для себя решил. — Я сменила номер, потому что ты звонил мне сорок раз за ночь после того, как мы расстались, — сказала она, холодным голосом. — И потому что твои сообщения были такими, что я боялась выходить из дома. Ты не любил меня, Джинхёк, ты хотел владеть мной. Это разные вещи. И если ты до сих пор этого не понял, то я даже не знаю, что тебе сказать. Она хорошо помнила, как всё начиналось три года назад, когда она только открыла свою студию и работала по ночам, чтобы свести концы с концами, а Джинхёк был никому не известной моделью, таким же зелёным и неуверенным, как она сама. Они познакомились на какой-то второсортной съёмке для каталога дешёвой одежды. Он тогда показался ей милым, застенчивым, немного неуклюжим, с улыбкой, которая пряталась в уголках губ, будто боялась, что её отвергнут. Сохи было двадцать два, и она только начинала верить, что её татуировки и пирсинг не делают её монстром, а он был первым парнем, который сказал ей, что её голубые глаза это не страшно, это красиво, и почему она вообще думает, что должна кому-то нравиться стандартная. Они встречались почти два года, и она правда думала, что это навсегда. Глупая, наивная двадцатидвухлетняя девочка, которая ещё не знала, что люди меняются, когда к ним приходит слава. Джинхёк начал получать крупные заказы, его лицо появилось на билбордах, и вместе с известностью пришли деньги, вечеринки, другие девушки, готовые упасть к его ногам, и ночные звонки, после которых он возвращался домой и говорил, что она его душит, что она слишком много требует, что если бы не её вечные скандалы, он бы уже был топ-моделью. Последней каплей стал разговор, когда он сказал: «Знаешь, карьера важнее. Ты просто приятное дополнение. Ты не в приоритете». Сохи ушла в ту же ночь, забрала свои вещи, кошку, кисти и никогда больше не оглядывалась. А он, видимо, не оглядывался, но и не забыл. — Ты испортила мне жизнь, — сказал Джинхёк, и в его голосе теперь не было насмешки. Только какая-то животная, отчаянная злоба, от которой у Сохи замерло сердце. — После того как ты ушла, у меня всё пошло прахом, понимаешь? Я потерял контракты, потерял агентов, потерял возможность нормально работать, потому что не мог сосредоточиться, потому что всё время думал о том, как ты, сука, посмела уйти от меня первой. Я не проигрываю, Сохи. Я никогда не проигрываю. А ты сделала из меня неудачника. Она смотрела на него и не узнавала того парня, в которого была влюблена. Не потому, что он сильно изменился внешне, а потому, что внутри него, видимо, всегда сидел этот монстр, просто раньше она не хотела его замечать, закрывала глаза на мелкие жестокости, на контроль, на его желание владеть каждым её шагом и каждым вдохом. — Ты сам себя сделал неудачником, — сказала она спокойно, чувствуя, как её пальцы сжимают стаканчик с кофе так сильно, что пластиковая крышка начинает трещать. — Не я бросала контракты, не я пила каждую ночь, не я прогоняла агентов своей высокомерной выходкой. Это всё ты, Джинхёк. Твои проблемы это не моя ответственность. И никогда не были. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли в полутора метрах друг от друга, и Сохи чувствовала запах перегара, исходивший от него, смешанный с дорогим парфюмом, который она когда-то выбирала для него на их первую годовщину. Этот контраст, вонь дешёвого пива и тонкий аромат кожи и амбры, вызвал у неё тошноту, но она заставила себя не отводить взгляд, не показывать, как сильно ей хочется развернуться и убежать. — Ты вообще ни на что не годна, — выплюнул он, и его голос стал громче, резче, привлекая внимание редких прохожих, которые, впрочем, предпочитали ускорить шаг и не ввязываться в чужие ссоры. — В постели никакая, характер кусок льда, который невозможно растопить, даже если приложить к нему всё тепло мира. Не удивительно, что ты одна, Сохи. Не удивительно, что никто не хочет иметь с тобой ничего общего, потому что ты — пустота. Ты просто красивая обёртка, внутри которой ничего нет. Я понял это слишком поздно. И теперь я хочу, чтобы ты знала: ты заслуживаешь того, чтобы быть одной. Ты заслуживаешь того, чтобы никто никогда тебя не любил. Эти слова ударили её не туда, куда он целился, не в гордость, не в самолюбие, а в ту самую уязвимую точку, которую она так старательно прятала от всех. Ту, где жила маленькая девочка, которой хотелось, чтобы её любили, чтобы её принимали такой, какая она есть, со всеми страхами, которая каждый раз, когда ей казалось, что она нашла это чувство, получала удар в спину. Сохи почувствовала, как к глазам подступают слёзы от злости, от бессилия, от того, что этот человек, который когда-то клялся ей в вечной любви, сейчас стоял перед ней и уничтожал её самыми точными словами, потому что знал, где болит. Она развернулась, чтобы просто уйти, не доказывать, не спорить, не давать ему удовольствия видеть, как она ломается, но Джинхёк оказался быстрее. Его рука схватила её за локоть сильно, почти до боли, пальцы впились в кожу через ткань куртки, и Сохи услышала, как треснул пластиковый стаканчик, который она сжимала, и тёплый кофе полился на её пальцы. — Не уходи, когда я с тобой разговариваю, — прорычал он, дёрнув её за локоть так, что она чуть не поскользнулась на асфальте. — Ты всегда уходила, когда я говорил тебе правду. Ты не умеешь слушать, ты не умеешь слышать, ты вообще ничего не умеешь, кроме как красить лица тех, кто готов заплатить. Ты пустышка, Сохи. Обычная пустышка, которая притворяется сложной, потому что боится, что её разгадают. Она вырвалась резко, с такой силой, что он отпустил её, потому что не ожидал сопротивления. Сохи сделала два шага назад, потирая локоть, на котором уже начинал расцветать синяк, и посмотрела на него не со страхом, не с жалостью, а с холодной, ледяной злостью, которая была во сто крат сильнее любой его агрессии. — Слушай меня сюда, Им Джинхёк, — сказала она, тихим голосом, но каждый звук врезался в воздух как лезвие, не оставляя шанса на недопонимание. — Ты можешь говорить что угодно про мою работу, про мою внешность, про мой характер. Мне плевать. Но запомни одну вещь, если ты ещё раз посмеешь меня тронуть, если ты ещё раз прикоснёшься ко мне, если ты ещё раз подойдёшь ближе, чем на десять метров, я напишу заявление в полицию. И твоей карьере, которая, как ты говоришь, и так летит в тартарары, придёт окончательный конец. Ты меня слышишь? Я не шучу. Я не та девушка, которую ты бросил. Я не боюсь тебя. И никогда больше не стану. Просто раньше мне было жалко тебя. Сейчас, нет, сейчас ты для меня пустое место. Она увидела, как его лицо исказилось, смесь ярости, стыда и чего-то ещё, похожего на растерянность, и поняла, что попала в цель. Джинхёк открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в его глазах уже не было той слепой, животной уверенности, которая была минуту назад. Теперь он смотрел на неё так, будто видел впервые, и не узнавал ту тихую, уступчивую Сохи, которая когда-то гладила его по спине и говорила, что всё наладится. Она подняла с асфальта упавший пакет с продуктами, отряхнула его и, не оглядываясь, пошла к своей машине, чувствуя, как он смотрит ей в спину. В ушах шумело от адреналина, который заливал кровь, заставляя сердце биться где-то в горле, но она не обернулась. Потому что если бы она обернулась, то увидела бы его слабого, жалкого, раздавленного собственной злобой и, возможно, ей снова стало бы его жаль. А жалеть Им Джинхёка было последним, чем она собиралась заниматься в этот холодный вечер. Сохи уже почти дошла до водительской двери, уже сунула руку в карман куртки в поисках ключей, но что-то внутри неё, какая-то глупая, неправильная, опасная гордость заставила её остановиться и обернуться. Сохи развернулась на каблуках, её ботинки с металлическими носами скрипнули по асфальту и посмотрела на Джинхёка, который так и стоял на том же месте, сжимая пустую бутылку из-под пива и глядя на неё с ненавистью, которую невозможно было спутать ни с чем другим. — Знаешь, что самое смешное? — сказала она, и её голос, вопреки ожиданиям, не дрожал, он был ровным, как струна, натянутая до предела, но ещё не лопнувшая. — Я действительно думала, что ты изменишься. В первый год я верила, что за твоими выходками скрывается просто неуверенность, что ты станешь мягче, когда добьёшься успеха. Я ждала, Джинхёк. Я ждала целых два года, пока ты наконец поймёшь, что я не враг, а человек, который просто хотел быть рядом. Но ты не изменился. Ты стал только хуже. Потому что успех не делает людей хорошими, он просто снимает с них маски. И твоя маска оказалась самой уродливой из всех, что я видела. Она увидела, как его лицо дёрнулось, как заиграли желваки, как пальцы, сжимавшие горлышко бутылки, побелели от напряжения. Джинхёк всегда ненавидел, когда она говорила правду. Не потому, что она была жестокой, а потому, что она была точной, и он не мог с ней спорить, потому что внутри, где-то под слоями злобы и алкоголя, он знал, что она права. Но знание правды и способность её принять это две разные вещи, особенно для человека, который привык считать себя жертвой обстоятельств, а не их главным действующим лицом. — Заткнись, — прошипел он, делая шаг вперёд, и в его голосе уже не было той пьяной расслабленности, которая была в начале разговора, теперь там звучало что-то более опасное, более животное, то, что заставило Сохи внутренне сжаться, хотя она и не подала виду. — Заткнись, Сохи. Ты не имеешь права говорить мне такие вещи. Ты не знаешь, через что я прошёл. Ты не знаешь, как тяжело было без тебя. Ты просто ушла, понимаешь? Ты ушла, когда мне было тяжелее всего, когда я нуждался в тебе больше всего, и даже не оглянулась. Он приближался, сокращая расстояние, и Сохи чувствовала, как её пульс учащается, как адреналин заполняет каждую клеточку тела, готовя её либо к бегству, либо к бою, хотя она прекрасно понимала, что в физическом противостоянии у неё нет ни единого шанса. Джинхёк был выше, сильнее, и эта его сила, которую она когда-то считала защитой, сейчас превращалась в угрозу. — Я ушла, потому что ты меня ударил, — сказала она, и в её голосе впервые проскользнула трещина, боль, которую она не могла сдерживать вечно. — Когда ты пришёл пьяный и толкнул меня так, что я ударилась головой о косяк. Ты забыл? А я помню. Я до сих пор помню, как ты извинялся на следующее утро и говорил, что это больше не повторится. А потом повторилось. И ещё раз. И ещё. Как ты в ту ночь сказал, что я не твой приоритет, а что я просто красивое дополнение. Так что не смей говорить мне, что ты нуждался во мне. Ты нуждался в ком-то, кто терпел бы твои выходки. Но эта кто-то умерла, Джинхёк. В тот самый момент, когда я ушла от тебя ночью с одной сумкой и кошкой на руках. Она замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы от злости, от унижения, от того, что ей снова приходится вытаскивать на свет эти воспоминания, которые она так старательно хоронила, подступают к глазам, но она не позволила им пролиться. Она не даст ему увидеть её слабость. Никогда больше. И в этот момент Джинхёк сорвался. Сохи не поняла, что именно стало спусковым крючком. Может быть, её последние слова, может быть, осознание того, что она никогда не вернётся, может быть, просто алкоголь, который наконец ударил в голову с такой силой, что отключил все тормоза, — но его лицо исказилось, глаза налились кровью, и его рука взметнулась вверх, сжатая в кулак, готовая обрушиться на неё в любую секунду. Это было так быстро, что Сохи не успела даже отшатнуться — она просто замерла, глядя на эту руку, которая когда-то гладила её по голове и держала за руку на съёмках, а теперь нависала над ней, как гильотина, и в голове пронеслась только одна мысль, дурацкая, совершенно неуместная: «Как же так, Джинхёк? Как же мы дошли до этого?» Но удар не последовал. Он стоял напротив Джинхёка, вплотную, и его лицо, это красивое, вечно улыбающееся лицо, сейчас было перекошено такой холодной, ледяной яростью, что Сохи на секунду забыла, как дышать. Чимин держал руку своего друга, человека, с которым, наверное, работал, пил, смеялся, делился секретами, и в его глазах не было ни капли тепла, только сталь, только опасность, только готовность сделать что угодно, чтобы защитить её. — Убери. Свою руку. Немедленно, — произнёс Чимин, и его голос был таким, каким Сохи никогда его не слышала. Низким, резким, каждое слово отчеканено так, будто он вбивает гвозди в гроб. Это был не тот нахальный, подкалывающий тон, которым он дразнил её на съёмках, и не тот мягкий, почти нежный шёпот, которым он говорил с ней в перерывах. Это был голос человека, который готов убивать, и который едва сдерживается, чтобы не сделать этого прямо сейчас. Джинхёк попытался вырваться, дёрнул рукой, но хватка Чимина оказалась железной, и его запястье осталось в плену. Его лицо, ещё секунду назад перекошенное злобой, теперь выражало смесь боли, страха и отчаянной попытки сохранить лицо перед другом. — Чимин, это не то, что ты думаешь, — затараторил он, и его голос стал выше, почти визгливым, ломаясь на каждой гласной. — Она меня спровоцировала, понимаешь? Она всегда так делала, она выводила меня на эмоции, а потом делала вид, что я виноват. Ты не знаешь её, как я, ты не знаешь, на что она способна. Она манипулятор, она… — Я видел достаточно, — оборвал его Чимин, и его голос стал ещё холоднее, если такое вообще было возможно. Он отпустил руку Джинхёка — резко, с отвращением, будто прикосновение к нему было противно, и сделал шаг назад, вставая рядом с Сохи, почти заслоняя её собой. — Отвали, Джинхёк. И больше никогда к ней не приближайся. Слышишь? Никогда. Потому что если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, если я узнаю, что ты хотя бы смотрел в её сторону, я расскажу агенству, какой ты на самом деле. Я расскажу всё. Про твои срывы, про твои загулы, про то, как ты умеешь угрожать. Твоя карьера, которую ты пытаешься спасти, полетит к чертям собачьим. Я не шучу. Джинхёк замер, глядя на уже бывшего друга. Он не мог поверить, что Чимин, его коллега, его приятель, с которым они вместе начинали, выбрал какую-то визажистку вместо него. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то вроде «ты не посмеешь» или «она тебя обманет, как и меня», но Чимин уже отвернулся от него, потеряв всякий интерес к его словам, к его оправданиям, к его жалкому существованию. Сохи стояла, прислонившись спиной к своей машине, и чувствовала, как её ноги подкашиваются, как адреналин, который держал её на ногах все эти минуты, начинает уходить, оставляя после себя только дрожь и пустоту. Она смотрела на Чимина, на его широкую спину, на напряжённые плечи, на то, как он развернулся к ней, и в его глазах, только что таких ледяных, снова появилась та самая теплота, которую она боялась признавать. Он подошёл к ней и протянул руку. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь её согласия, его пальцы обхватили её ладонь, крепко, но не грубо, так, что она почувствовала его тепло сквозь свою ледяную кожу. — Пойдём, — сказал он и Сохи кивнула, не потому, что не могла говорить, а потому, что если бы она открыла рот сейчас, из него вырвался бы не голос, а какой-то жалкий, полузадушенный звук, который выдал бы всё: и страх, и благодарность, и то, как сильно её сердце колотится от того, что он пришёл. Именно он, а не кто-то другой. Чимин повёл её к своей машине, чёрному «Мерседесу», который стоял в нескольких метрах, забытый на парковке, с открытой водительской дверью и работающим двигателем. Сохи шла, чувствуя, как его пальцы переплетаются с её, как он чуть сжимает ладонь, когда она спотыкается. Чимин открыл перед ней пассажирскую дверь, и Сохи увидела кожу салона, мягкий свет приборной панели, услышала запах его парфюма, смешанный с ароматом дорогого автомобиля, и на секунду ей показалось, что она попала в какой-то другой мир, где не было Джинхёка, оскорблений и занесённой для удара руки. Она стояла, глядя на открытую дверь, и не могла заставить себя сесть. Не потому, что сомневалась, а потому, что тело отказывалось слушаться, застыв в режиме «опасность миновала, можно упасть». — Надеюсь, ты не будешь хотя бы сейчас брыкаться и спорить? — спросил Чимин, и в его голосе вдруг появилась та самая тёплая, почти шутливая нотка, которую она так хорошо запомнила по их перепалкам на съёмках. Он смотрел на неё с лёгкой улыбкой, словно хотел сказать: «Всё закончилось, ты в безопасности, можешь выдохнуть». — Потому что если ты сейчас начнёшь мне доказывать, что ты сама могла бы доехать до дома и что я зря вмешался, я, честно говоря, не знаю, что с тобой делать. Оставить тебя здесь? Не вариант. Увезти силой? Тоже не вариант, ты же меня потом засудишь за похищение. Так что давай без драм, а? Просто сядь в машину, и я обещаю что буду вести себя хорошо. Ну, почти хорошо. Сохи посмотрела на него и уголки её губ дрогнули. Не улыбка, но что-то тёплое, живое, давно похороненное шевельнулось в её груди, заставляя забыть о холоде и страхе. Она кивнула легко, почти незаметно, но достаточно, чтобы он понял. И, отпустив его руку, скользнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как мягкая кожа обволакивает её тело, как тепло салона окутывает её, как дверь закрывается за ней с глухим, уютным звуком, отрезая весь тот ужас, который остался снаружи. Дорога до его дома заняла минут пятнадцать, хотя Сохи показалось, что прошла целая вечность. Каждая секунда растянулась в густую, тягучую массу, наполненную запахом кожи салона, тихой музыкой, которую Чимин включил на фоне, и его молчанием. Он не задавал вопросов, не пытался её разговорить, не включал свой привычный режим «давай пофлиртуем, чтобы тебе стало легче». Он просто вёл машину, одной рукой держась за руль, а другой продолжая сжимая её ладонь, и этот жест, такой простой и такой удивительный сейчас казался самым правильным в мире. Сохи смотрела в окно на мокрые улицы, на размытые огни витрин, на людей, которые спешили домой и чувствовала, как её тело постепенно отпускает напряжение, как мышцы, которые были сжаты в тугой узел все эти полчаса на парковке, начинают расслабляться одна за другой. Она не плакала, слёзы высохли ещё тогда, когда Чимин перехватил руку Джинхёка, но внутри неё всё ещё трясло, мелкой, противной дрожью, которая не имела ничего общего со страхом, а была просто реакцией на адреналин, который закончился и оставил после себя пустоту. Квартира Чимина оказалась именно такой, как она себе представляла. Просторная, с высокими потолками и панорамными окнами, из которых открывался вид на ночной Сеул, усеянный миллионами огней. Минимализм, но не холодный, тёплые оттенки дерева, мягкий диван, на который хотелось упасть и не вставать, книги на полках и несколько чёрно-белых фотографий на стенах, пейзажи, город, какие-то абстрактные кадры, в которых чувствовался вкус. Но главное — здесь чувствовалось, что он живёт один. Не потому, что было грязно или неуютно, а потому, что каждая вещь лежала на своём месте, как у человека, который не привык подстраиваться под кого-то. Никаких женских безделушек, никаких чужих зарядок в розетках, никаких намёков на то, что сюда кто-то приходит регулярно. Сохи почему-то это успокоило. — Проходи, не стесняйся, — сказал Чимин, закрывая за ней дверь и щёлкая замком. В его голосе не было привычной игривости, только забота, которую он, кажется, даже не пытался скрыть. — Тапок у меня нет, потому что я, знаешь ли, не пенсионер, который боится сквозняков, так что можешь ходить в носках или босиком, как тебе удобнее. Диван вон там, плед сейчас принесу. Предлагаю тебе выпить что-нибудь согревающее. Нет, не в том смысле, чтобы напоить тебя и воспользоваться ситуацией, а в том, что у тебя зубы до сих пор стучат. Он скрылся в соседней комнате и через минуту вернулся с большим клетчатым пледом. Мягким, пушистым, пахнущим тем же бергамотом и амброй, что и он сам. Чимин накинул его на плечи Сохи, даже не спросив, хочет ли она. Сохи вдохнула запах пледа, смешанный с его запахом, и почувствовала, как по телу разливается тепло. — Ты всегда так заботишься о визажистках, которых привозил к себе домой? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло не от кокетства, а от того, что она горло пересохло от напряжения. Чимин усмехнулся, но его усмешка была мягкой, без того яда, который обычно сопровождал их разговоры. — Ты первая визажистка, которую я привёз к себе домой, Сохи, — ответил он, направляясь к открытой кухне, где на столешнице стояла бутылка красного вина и два бокала. — И, скорее всего, последняя. Он налил вино и протянул один ей, коснувшись пальцами её пальцев, когда она забирала бокал. Этот случайный контакт обжёг её сильнее, чем любой преднамеренный жест, и Сохи сделала большой глоток, чтобы скрыть, как участилось её дыхание. Вино оказалось терпким, с нотками вишни и дуба, и оно приятно обожгло горло, разливаясь внутри теплом, которое смешивалось с тем, что уже начало зарождаться в её груди. Они сели на диван не рядом, но и не слишком далеко друг от друга, на расстоянии вытянутой руки. Молчание не было неловким, как бывает с незнакомыми людьми, которые не знают, о чём говорить. Оно было тягучим, наполненным, как густой сироп, в котором растворены были все невысказанные слова, все взгляды, все те моменты, которые они не успели или не захотели прожить раньше. Сохи сжимала бокал обеими руками, чувствуя, как стекло нагревается от её ладоней, и смотрела на огни за окном, но на самом деле видела только одну картину — руку Джинхёка, занесённую над её головой, и другую руку Чимина, который эту руку перехватил. — Я знала, что вы дружите, — сказала она наконец, и её голос был тихим. — Я знала это с самого начала, с нашей первой встречи в гримёрке. Ты же лучший друг моего бывшего, как я могла тебя не узнать? Вы вместе появлялись на каких-то мероприятиях, ты отмечался в его историях в инстаграме, он иногда говорил о тебе. И когда ты начал свой флирт, я сразу поняла, что это какая-то игра, что ты, может быть, специально подошёл ко мне, чтобы проверить, кто я такая, или чтобы потом рассказать ему, какая я дура. Поэтому я и была такой холодной. Поэтому я и отшивала тебя так жёстко. Я думала, что ты продолжение него, что ты такой же, как и он, просто с более красивой обёрткой. Она замолчала, делая ещё один глоток вина, на этот раз больший, почти жадный, будто пыталась утопить в нём горечь своих собственных слов. Чимин слушал, не перебивая, не пытаясь оправдаться или что-то объяснить. Он просто сидел, поставив бокал на журнальный столик, и смотрел на неё. — Когда мы расстались, — продолжила Сохи, и её голос стал твёрже, потому что она решила, что раз уж начала эту исповедь, то нужно закончить, не оставляя камней за пазухой, — я поклялась себе, что больше никогда не приближусь к индустрии моделей ближе, чем на расстояние кисти. Я сменила номер, сменила студию, перестала общаться со всеми общими знакомыми. Я построила свою жизнь заново, понимаешь? С нуля. И когда ты появился, такой красивый, такой наглый, такой настойчивый, я подумала, что это какая-то космическая насмешка. Что вселенная решила проверить меня на прочность и послала мне лучшего друга человека, который меня сломал. Поэтому я и строила из себя ледяную королеву. Поэтому я и говорила тебе, что ты не в моём вкусе. Я боялась, Чимин. Не тебя, себя. Потому что если бы я позволила себе расслабиться хотя бы на секунду, если бы я позволила себе поверить, что ты другой, не такой, как он, я бы рухнула. А я уже разучилась падать. Я научилась только стоять. Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как дождь барабанит по стёклам, как где-то вдалеке проезжает машина, как её собственное дыхание, прерывистое и неровное, пытается вернуться в нормальный ритм. Сохи не смотрела на Чимина. Она боялась увидеть в его глазах жалость, или разочарование, или, что хуже всего, понимание того, что она слишком сложная, слишком сломанная, и что не стоит с ней связываться. — Я знаю Джинхёка давно, — сказал он наконец, и его голос был низким, без привычной игривости, без усмешки, без защиты. — Мы начинали вместе, когда оба были никем. Я думал, что он хороший парень, весёлый, надёжный, такой, на которого можно положиться. Мы делили комнату в общежитии, ели один рамён на двоих, ходили на кастинги и радовались, если нас хотя бы замечали. Он был другим тогда, Сохи. Или мне просто так казалось, не знаю. Может, я не хотел замечать, что он меняется, что успех вскружил ему голову, что он начинает смотреть на людей сверху вниз. А сегодня я увидел его настоящего. Того, кого ты, наверное, видела каждый день в последние месяцы ваших отношений. И мне жаль. Мне правда жаль, что тебе пришлось через это пройти. И жаль, что я был слепым идиотом, который не замечал, что творится у него под носом. Он повернулся к ней, и теперь они смотрели друг на друга не отводя глаз, не прячась за колкостями и сарказмом. В его взгляде не было ни капли той самоуверенности, которая так бесила её на съёмках, только тихая, спокойная уверенность, смешанная с чем-то ещё, что она боялась назвать даже про себя. — Прости, — сказал он просто, и это «прости» не было дежурным, не было попыткой загладить вину, оно было искренним, как будто он действительно чувствовал себя ответственным за то, что его друг сделал ей больно. — За всё, что я говорил раньше. За то, что пытался затащить тебя в постель, даже не зная, через что ты прошла. Я не знал, Сохи. Если бы я знал, я бы никогда… я бы не стал вести себя как последний придурок. Ну, может, чуть-чуть бы стал, потому что характер у меня такой. Сохи не ожидала извинений. Чимин не казался ей человеком, который вообще умеет извиняться и это сбило её с толку. Она сделала ещё глоток вина, чувствуя, как алкоголь начинает размывать края её защиты, делая её мягче, уязвимее, чем она хотела бы быть. — Ты не придурок, — сказала она тихо, и уголки её губ чуть дрогнули в подобии улыбки. — Ты просто настойчивый. Иногда слишком настойчивый. Но сегодня… сегодня ты был именно тем, кто мне был нужен. Он улыбнулся тёплой, почти мальчишеской улыбкой, которая заставляла её сердце биться быстрее, и снова наполнил их бокалы. — Знаешь, — сказал Чимин, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок, — я тоже устал от всего этого. От пустых связей, от девушек, которые смотрят на меня и видят только обложку, а не человека. От того, что каждый вечер я могу быть с кем угодно, но при этом чувствую себя таким одиноким, что хочется выть. Я думал, что мне просто везёт, что я могу получать всё, что захочу, и это круто. А потом.. потом появилась ты. Такая злая, такая колкая, такая… живая. И я понял, что всё, что у меня было до этого — мусор. Просто способ заполнить пустоту, которая внутри. А ты не заполняешь пустоту, ты заставляешь меня хотеть стать лучше. Звучит как клише из дешёвого романа, да? Но это правда. Ты зацепила меня именно тем, что не ведёшься, что не падаешь к ногам, что споришь со мной и говоришь мне правду, даже когда она мне не нравится. Сохи слушала, и с каждым его словом что-то внутри неё таяло, не быстро, не со взрывом, а медленно, как лёд весной, который сначала покрывается трещинами, потом начинает откалываться кусками, а потом вдруг оказывается, что от него почти ничего не осталось, только вода. Она смотрела на его профиль, на линию челюсти, на родинку под глазом, на губы, которые, кажется, были созданы для того, чтобы говорить красивые вещи, и чувствовала, как напряжение между ними становится осязаемым, почти материальным, как электричество перед грозой. Тишина затягивалась. Сохи слышала своё сердце, оно колотилось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг перестали дрожать и стали тёплыми. Она продолжала смотрела на его губы. На нижнюю, чуть полнее верхней, на то, как он облизнул их, когда замолчал, и в её голове не было ни одной мысли, только чувство, только желание, которое она сдерживала неделями, а теперь оно рвалось наружу, не спрашивая разрешения. Она поставила бокал на стол не глядя, почти небрежно, услышала, как вино плеснулось на деревянную поверхность, но ей было всё равно. Она повернулась к Чимину, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его. Не нежно, не робко, а с вызовом, вжимая его в спинку дивана, впиваясь пальцами в его волосы, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его руки, сначала неуверенно, а потом всё настойчивее, ложатся на её талию. В этом поцелуе не было ничего от той игры, которую они вели всё это время, только чистый, незамутнённый голод, только желание, которое наконец перестало прятаться за колкостями и холодными взглядами. Чимин сначала замер, как будто не веря, что это происходит на самом деле, что она, Ким Сохи, та самая неприступная крепость, которую он штурмовал столько времени, сейчас целует его сама, без всякой просьбы, без намёка, без капли сомнения в глазах. Он отстранился на секунду, тяжело дыша, и его голос, когда он заговорил, был хриплым, почти чужим, будто он забыл, как им пользоваться. — Ты уверена? — спросил он, и в этом вопросе не было привычной самоуверенности. Только тихая, почти испуганная нежность, смешанная с желанием, которое он едва сдерживал. — Не потому что ты выпила? И не потому что тебе жалко? Потому что если это так, то давай лучше остановимся сейчас, пока я ещё могу… пока я ещё способен думать. Ты для меня слишком много значишь, чтобы просто… чёрт, Сохи, скажи мне, что ты это делаешь не потому, что я спас тебя от этого придурка на парковке. Потому что если это благодарность, то я не хочу. Я хочу, чтобы ты меня хотела. Не потому, что я сделал что-то хорошее, а потому что… Она не дала ему договорить. Сохи посмотрела ему прямо в глаза и её голос, когда она заговорила, был твёрдым, как сталь, и мягким, как шёлк, одновременно. — Просто целуй меня, Пак Чимин, — сказала она, и в её голосе не было ни капли той ледяной вежливости, которая была в гримёрке, ни той насмешливой колкости, которой она отвечала на его провокации, только правда, которую она так долго прятала. — Просто целуй меня и прекрати задавать вопросы. Потому что если ты спросишь ещё раз «уверена ли я», я, кажется, за себя не ручаюсь. И нет, это не из-за вина, и не из-за парковки. Это из-за тебя, дурак. Из-за того, как ты смотришь на меня, из-за того, как ты гладишь мои волосы, из-за того, что ты был рядом сегодня. Из-за всего. Просто поцелуй меня. Чимина не нужно просить дважды. Он поцеловал её так, как будто ждал этого всю жизнь — жадно, глубоко, вжимая её в диван, но при этом каждое его движение было под контролем, как будто он боялся сломать её, надавить слишком сильно, перейти ту грань, за которой она могла бы пожалеть. Одна его рука скользнула ей под спину, приподнимая, прижимая ближе, другая зарылась в её волосы, перебирая чёрные пряди, и Сохи чувствовала, как его пальцы дрожат от напряжения, от желания, которое он сдерживал из последних сил. Она отвечала ему тем же, кусала его нижнюю губу, тянула за волосы на затылке, вжималась в него всем телом, чувствуя, как его грудь прижимается к её груди, как его бёдра находят её бёдра, как воздух между ними становится горячим и влажным от их дыхания. Он опрокинул её на диван медленно, почти осторожно, придерживая затылок рукой, чтобы она не ударилась, и навис сверху, глядя на неё сверху вниз. В его взгляде было что-то первобытное, какое-то голодное животное, которое он пытался укротить, но которое с каждой секундой становилось всё сильнее. Его губы спустились на её шею, на ключицы, на плечо, которое выглядывало из-под ворота футболки, и Сохи выгнулась дугой, вцепляясь ногтями в его спину через ткань рубашки, чувствуя, как мир за окном перестаёт существовать, как город перестаёт быть городом, и остаётся только он — Пак Чимин, такой неправильный и такой нужный, который сейчас дрожал над ней от напряжения, но не позволял себе ни единого лишнего движения без её разрешения.