Покажи, какой ты можешь быть

Поцелуй на диване длился, казалось, вечность и одновременно всего лишь мгновение, потому что время внутри квартиры текло иначе, чем снаружи. Чимин целовал её так, будто пробовал на вкус каждую деталь: уголки губ, нижнюю губу, которую она так часто кусала в минуты напряжения, пирсинг, который холодил его кожу при каждом касании. Его руки сейчас скользили по её телу медленно, почти благоговейно, как будто он боялся пропустить хоть один сантиметр, хоть одну родинку, хоть одно место, которое могло бы оказаться самым чувствительным. Он расстегнул её джинсы не рывком, не торопливо, а аккуратно сперва расстегнул пуговицу, а затем приступил к молнии. Его пальцы дрожали, когда он стягивал ткань с её бёдер, оголяя кожу, которая покрывалась мурашками не от холода, а от предвкушения. Одновременно с этим он целовал её шею мягко, проводил губами от ключицы до мочки уха, задерживаясь на каждой частичке. Его дыхание было горячим и прерывистым, как у человека, который из последних сил сдерживает себя, чтобы не сорваться. Сохи чувствовала всё это, каждое прикосновение, каждый вздох, каждую секунду его борьбы с самим собой и внутри неё закипало что-то, что не имело ничего общего с той нежностью, которую он ей предлагал. Она устала от нежности, устала от бережности, устала от того, что все почему-то решали за неё, что ей нужно. А ей нужно было, чтобы её наконец спросили. Или даже не спросили, чтобы просто посмотрели и поняли. Её рука накрыла его ладонь, которая уже почти стянула джинсы до колен, и сжала, останавливая. Чимин замер, поднял голову, и в его глазах, тёмных и расширенных, мелькнула тень сомнения. Неужели она передумала, неужели он сделал что-то не так, неужели она сейчас скажет «стоп» и всё это прекратится, оставив после себя только неловкость и отчаяние? — Нет, — выдохнула Сохи, и её голос был хриплым, низким, срывающимся на каждом слоге, потому что дыхание никак не хотело выравниваться. — Не надо нежно, Чимин. Не надо вот этого всего. Покажи, какой ты можешь быть. Я хочу, чтобы ты забыл что я та самая неприступная Ким Сохи, которая строила из себя ледяную королеву. Дай мне почувствовать, что ты меня хочешь так, что теряешь контроль. Не будь нежным, будь собой. Тем, кого ты прячешь за этой своей дурацкой улыбкой и комплиментами. Она смотрела на него в упор, не отводя глаз, и в её взгляде не было ни капли сомнения. Он замер буквально на одну секунду и его глаза прошлись по её лицу, проверяя, не шутит ли она, не играет ли, не испугалась ли уже того, что сама предложила. Но Сохи не отводила взгляда, её зрачки были расширены не от страха, а от того же самого голода, который она видела в его глазах. Чимин медленно кивнул, одно короткое движение головы, и его лицо изменилось. Исчезла та мягкая, почти мальчишеская нежность, которая была секунду назад, исчезла дрожь неуверенности, и на её месте появилось что-то первобытное, опасное, то, что он, наверное, прятал годами, потому что боялся показать миру, привыкшему видеть в нём только красивую картинку. Он резко перевернул её, не спрашивая, не предупреждая, просто схватив за бёдра и опрокинув на живот, так что её лицо оказалось вдавленным в мягкий диван, а её тело выгнулось, принимая нужную позу. Сохи не успела даже охнуть, только выдох вырвался из груди, полный удивления и удовольствия от того, что он наконец перестал сдерживаться. Его руки, сильные и уверенные, стянули джинсы и трусы одним рывком, оголяя её полностью, и Сохи почувствовала, как холодный воздух коснулся её кожи, заставляя мышцы живота напрячься, а между ног всё сжаться в предвкушении. Чимин не стал тянуть. Он быстро стянул одежду с себя, сплюнул на пальцы, быстро, почти грубо провёл по себе, по ней, и через секунду вошёл. Резко, глубоко. Сохи вскрикнула не от боли, от неожиданности, от того, как остро, как полно она почувствовала его внутри. Первые толчки были глубокими, грубыми, никакой нежности, никакой аккуратности, только чистое, животное желание, которое он наконец выпустил на свободу. Сохи цеплялась ногтями за диван, сжимала ткань, подушку, хваталась за что угодно, лишь бы не потерять опору. Её стоны, приглушённые диваном, смешивались с его дыханием. Тяжёлым, хриплым, рвущимся из груди вместе с каждым толчком. — Ты хотела грубо? — прорычал он, и его голос был совсем другим, чем обычно, низким, срывающимся, с какими-то звериными нотками, которых она никогда не слышала. — Ты этого хотела, Сохи? Получи. И не смей закрывать глаза. Одна его рука вцепилась в её волосы не нежно, не ласково, а жестко, оттягивая голову назад, так что её лицо оказалось запрокинутым, а шея открытой для его губ, которые сразу же впились в кожу, оставляя следы, которые будут видно ещё несколько дней. Вторая рука легла на её горло не давя, не перекрывая дыхание, а просто лежала там, тяжелая, горячая, ощутимая, напоминая о том, кто сейчас главный. Сохи почувствовала, как её пульс бьётся под его пальцами, как каждый толчок отдаётся в каждой клеточке тела, как мир за окном исчезает окончательно и бесповоротно, остаётся только он, только его руки, только его голос, который теперь звучал прямо у её уха. — Боже ты такая красивая сейчас, я так и буду тебя называть. Тебе нравится, красота? — спросил он, не сбавляя темпа, и в его голосе звучала усмешка, не насмешливая, другая, низкая, почти грязная, от которой у Сохи подкашивались колени, даже лёжа на диване. — Тебе нравится, когда тебя берут так? Когда не шепчет нежности? Или ты уже передумала и хочешь, чтобы я остановился и стал ласковым мальчиком, который боится сделать больно? Сохи, сквозь стоны, сквозь сбитое дыхание, сквозь то, как её тело сотрясалось от каждого его движения, нашла в себе силы ответить. — Не останавливайся, придурок, — выдохнула она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Ты думаешь, это грубо? Это слабо, Пак. Я просила показать, какой ты есть, а ты всё ещё играешь в нежность, даже когда пытаешься быть жёстким. Давай, чёрт возьми, не тормози. Он засмеялся — низко, гортанно, и этот смех вибрацией прошёл по её спине, по позвоночнику, по каждому нерву, который ещё сохранил чувствительность. — Слабо, говоришь? — переспросил он, усиливая нажим, углубляя толчки, так что Сохи пришлось вцепиться в диван с такой силой, что ногти, кажется, прорвали обивку. — Ну, смотри, красота, смотри, что ты сделала. Ты сама этого хотела, сама попросила. Теперь не жалуйся. Он отпустил её горло, скользнул рукой ниже, сжал её ягодицу сильно, почти больно и шлёпнул, резко, с размаху, так что звук разнёсся по комнате, смешиваясь с её вскриком. — Скажи мне, — прорычал он, наклоняясь к её уху и кусая мочку, — скажи, что тебе нравится. Скажи, как ты хочешь. Быстрее? Глубже? Или, может, тебе нравится, когда я останавливаюсь прямо перед тем, как ты должна кончить, и ты умоляешь меня продолжать? Я хочу слышать твой голос, Сохи. Я хочу знать, что тебя заводит. Сохи повернула голову, насколько это позволяла его хватка в волосах, и посмотрела на него со злостью, вызывающе, с тем самым огнём, который он так хотел разжечь. — Мне нравится, когда ты не задаёшь тупых вопросов и просто трахаешь, как будто от этого зависит твоя жизнь, — выплюнула она, и каждое слово стоило ей огромных усилий, потому что внутри неё всё сжималось и разжималось в ритме его толчков, и говорить связно становилось всё труднее. — Мне нравится, когда ты грубый, когда ты перестаёшь думать, когда ты забываешь, что ты Пак Чимин, модель с обложки, и становишься просто мужиком, который хочет женщину. Мне нравится, когда ты берёшь меня так, будто я твоя, и не спрашиваешь разрешения. Так что прекрати болтать, блять, и делай то, ради чего мы сюда пришли. Чимин усмехнулся. Эта усмешка была одновременно жестокой и восхищённой, как будто он не ожидал от неё такой смелости, но в глубине души надеялся на неё. — Какая же ты, красота, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным, — какая же ты злая, дикая. Какая же ты… моя. Он отпустил её волосы, перехватил её за плечи, разворачивая на спину, чтобы видеть её лицо, чтобы видеть её глаза, которые сейчас были чёрными от желания, её губы, прикушенные, с капелькой крови от пирсинга, её грудь, которая тяжело вздымалась от каждого вдоха. Он вошёл в неё снова, на этот раз лицом к лицу. Сохи обхватила его ногами за талию, вцепляясь в его плечи, в его спину, в его волосы, не зная, куда деть руки, потому что хотелось касаться везде сразу. Его лицо было прямо перед ней — красивое, искажённое страстью, с прикушенной губой, с капельками пота на лбу, и она вдруг поняла, что никогда в жизни не видела ничего более прекрасного, чем этот мужчина, который сейчас смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной во всей вселенной. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, и его голос ломался, потому что сил на разговоры почти не оставалось, — Как я хотел тебя, как представлял, как ты будешь выглядеть вот так подо мной, растрёпанная, злая, красивая, моя. Ты даже не представляешь, Ким Сохи, что ты со мной сделала. Ты сломала меня. Ты сломала все мои чёртовы защиты. Сохи не ответила, она не могла говорить, потому что всё её тело превратилось в один сплошной нерв, один сплошной импульс, одно сплошное «ещё, ещё, не останавливайся». Она только смотрела на него, сжимала его плечи, впивалась ногтями в его кожу, оставляя следы, которые будут болеть завтра, и чувствовала, как её собственное тело натягивается. — Не останавливайся, — выдохнула она, и это было уже не требование, не приказ, а мольба, которую она не хотела, но не могла сдержать. — Пожалуйста, не останавливайся. Я так близко, Чимин. Не смей останавливаться. Он не остановился. Он только ускорился, только усилил нажим, только прижал её к дивану так, что она не могла пошевелиться, и прошептал в самые губы — не целуя, а просто касаясь, дыша ей в рот: — Не остановлюсь, красота. Даже если ты попросишь. Даже если захочешь. Сохи кончила с криком, в который вмешалось и ругательство, и имя Чимина, и ещё что-то нечленораздельное, потому что её мозг на несколько секунд просто отключился, оставив только тело, дрожащее, мокрое от пота, сведённое судорогой удовольствия, которая никак не хотела отпускать. Она чувствовала, как он внутри неё пульсирует, как его дыхание сбивается, как он старается продлить её оргазм, двигаясь медленнее, глубже, но при этом не переходя ту грань, за которой уже не будет сил. Сохи лежала, раскинувшись на диване, и смотрела в вверх, ей казалось, что она парит где-то под самым потолком, оторвавшись от собственного тела. Чимин вышел из неё медленно, почти нехотя, и это ощущение пустоты, резкое, холодное, неправильное, заставило её застонать и потянуться к нему, не понимая, что она делает, просто желая вернуть его обратно. — Тише, красота, — прошептал он, наклоняясь к её губам и целуя нежно, почти ласково, в отличие от всего того, что было минуту назад. — Мы только начали. Не сдыхай раньше времени, у меня на тебя большие планы. Не успела Сохи ответить как Чимин одним движением подхватил её, перекинув через плечо, словно она весила не больше пуховой подушки. Мир перевернулся, и Сохи увидела его спину, его ягодицы, его ноги, и пол, который куда-то уплывал вниз, и это было так неожиданно и так чертовски горячо, что она рассмеялась низко, хрипло, чувствуя, как её грудь прижимается к его лопаткам, а волосы свисают вниз, касаясь его поясницы. — Ты, блять, серьёзно? — спросила она, пытаясь ухватиться за что-нибудь, чтобы не свалиться, но его руки держали её крепко — одна на ягодице, вторая на пояснице, падать было некуда. — Пак Чимин, если ты меня уронишь, я тебя… я тебе такой скандал закачу, что ты вспомнишь всё, чему учил тебя агент по работе с общественностью. — Не уроню, — ответил он, и в его голосе слышалась наглая, самоуверенная улыбка, но при этом какая-то тёплая, как будто он наслаждался каждым мгновением этого безумия. — Ты слишком ценная, чтобы тебя ронять. И к тому же у меня на плече ты сидишь просто идеально. Знаешь, как кошка, которая наконец-то дала себя погладить. Слушай, а ты всегда такая лёгкая, или это адреналин после парковки сделал из тебя пушинку? Он нёс её по коридору мимо книжных полок, мимо чёрно-белых фотографий, мимо двери в ванную, и Сохи чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, смешивая остатки адреналина с новым, свежим возбуждением, потому что этот путь, эта короткая дорога из гостиной в спальню, превратилась в нечто большее, чем просто перемещение. Каждый его шаг отдавался в её теле, каждый поворот коридора заставлял её сжимать его плечи сильнее, и она вдруг поняла, что не хочет, чтобы эта дорога заканчивалась. Но Чимин резко остановился, прижал её к стене, разворачивая так, что её грудь оказалась прижатой к прохладной поверхности, а его тело — горячее, влажное нависло сзади. Сохи охнула от неожиданности и от контраста: холод штукатурки, впивающийся в соски, и его тепло, которое обволакивало её со спины, создавая ощущение, что она зажата между двумя мирами. Чимин провёл рукой по её позвоночнику, от шеи до копчика, и она выгнулась, подставляясь, чувствуя, как его пальцы скользят по ягодицам, сжимают их, разводят в стороны, обнажая то самое место, которое всё ещё пульсировало после недавнего оргазма. — Знаешь, Ким Сохи, — сказал он, и его голос стал ниже, почти мурлыкающим, как у кота, который загнал мышь в угол, — я всё думал, чем бы мне таким занять свой рот, чтобы ты наконец перестала ругаться. А сейчас понял, что лучшее применение моему языку, это заставить тебя кричать от удовольствия, а не от злости. И кажется, я только что придумал идеальный план. Он опустился на колени медленно, почти торжественно, как актёр перед важной сценой, и Сохи почувствовала, как его дыхание коснулось внутренней стороны её бедра, горячее, влажное, заставляющее кожу покрываться мурашками. Она стояла, прижавшись грудью к стене, её ноги дрожали от предвкушения, от того, что она знала, что сейчас произойдёт, и хотела этого с такой силой, что, казалось, ещё секунда, и она сама бы развернулась и упала на колени перед ним. Но Чимин не дал ей времени на раздумья. Его руки легли на её бёдра, раздвинули их шире, и его язык, горячий, уверенный, скользнул внутрь, в самое чувствительное место, заставляя её вскрикнуть и вцепиться пальцами в стену, оставляя на белой краске следы. — Ах ты ж… чёрт… — прошептала она, прикусывая губу. Её дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные выдохи, которые вырывались из груди вместе с каждым движением его языка. — Чимин, блять… Он не отвечал, его рот был занят, и занят он был именно тем, о чём говорил: вылизывал её жадно, глубоко, как будто хотел попробовать на вкус каждую клеточку, каждую складочку, каждую каплю влаги, которая выступала на её коже. Он не торопился, он наслаждался, и она это чувствовала по тому, как его язык то ускорялся, то замедлялся, как он надавливал на клитор, обводил его кругами, потом спускался ниже, проникал внутрь, имитируя движения, которые она так любила во время секса. Сохи застонала громко, не сдерживаясь. Она вцепилась в его волосы, сжала их в кулаки так сильно, что он, наверное, почувствовал боль, но он не остановился, только зарычал низко, довольно, и усилил нажим. — Ещё… — выдохнула она, чувствуя, как где-то внизу живота снова закручивается тугой узел, как напряжение нарастает, как влага становится только больше, смешиваясь с его слюной. — Не останавливайся, чёрт возьми, Чимин, пожалуйста, не останавливайся, я так близко, я… Он не остановился, наоборот, он добавил пальцы. Один, потом второй, и они вошли в неё одновременно с его языком. Это было слишком много и слишком мало, Сохи почувствовала, как её колени подкашиваются, и если бы он не держал её за бёдра, она бы сползла на пол. — Да, вот так, — простонала Сохи, откидывая голову назад. — Вот так. Ещё глубже. Блять, ты делаешь это просто невероятно, Чимин. Он усмехнулся прямо в неё, и вибрация от этой усмешки прошла по всему телу, заставляя мышцы живота сократиться, а из груди вырваться новый стон, ещё более громкий, ещё более неприличный. Чимин оторвался от неё на секунду, только чтобы сказать, запыхавшись, с губами, мокрыми от неё: — Ты такая горячая, красота, такая мокрая, такая вкусная. Слаще любого вина. Я мог бы лизать тебя часами, слышишь? Часами. Ты даже не представляешь, как я хотел попробовать тебя на вкус. — Не болтай, — выдохнула она, сжимая его волосы сильнее и прижимая его лицо обратно туда, где оно, по её мнению, должно было находиться. — Не болтай, а делай. Я сказала, не останавливайся. У тебя отлично получается, Пак. Надо было сразу дать тебе понять, что твой язык гораздо полезнее, когда он не произносит тупые комплименты, а занимается настоящим делом. Он засмеялся и послушно вернулся к своей работе, но перед этим шлёпнул её по ягодице, звонко, со вкусом, так, что кожа покраснела и запульсировала, и Сохи взвизгнула от неожиданности и удовольствия, смешанных в равных пропорциях. А потом его язык снова оказался на месте, и все мысли, все слова, все попытки пошутить или съязвить исчезли, потому что тело взяло верх над разумом, и остались только ощущения. — Сильнее, — прошептала она, чувствуя, как оргазм подбирается всё ближе, как та самая волна становится выше, как ещё немного и она разобьётся. — Не останавливайся, вот так, чуть выше, да, Чимин, блять, да, я сейчас кончу, не смей останавливаться, не смей, я... Он не остановился. Он только ускорился, только надавил пальцами на ту самую точку внутри, которая сводила её с ума, и одновременно втянул клитор в рот, пососал, потер языком, и Сохи разорвало на части — ярко, громко, с криком, в котором смешались и его имя, и ругательства, и ещё что-то, что она сама не могла разобрать. Её тело выгнулось дугой, бёдра задрожали, и она почувствовала, как её собственная влага заливает его пальцы, его язык, его подбородок, и как он продолжает, не останавливается, не убирает язык, даже когда она кончает, даже когда её тело содрогается в судорогах, даже когда она уже ничего не соображает и только сжимает его волосы с такой силой, что, наверное, вырывает их с корнем. Чимин не дал ей отстраниться, его руки держали её бёдра мёртвой хваткой, прижимая к его лицу, и он продолжал вылизывать её, пока последние спазмы не затихли и она не обмякла, прижавшись грудью к стене, тяжело дыша и чувствуя, как ноги отказываются её держать. Только тогда он убрал рот, поднялся на ноги, и Сохи почувствовала, как его губы, мокрые и горячие, коснулись её шеи сзади, целуя, покусывая, оставляя следы, которые будут гореть до утра. — Какая же ты красивая, когда кончаешь, — прошептал он ей в ухо. — Какая же ты прекрасная, красота. И вся моя, теперь точно вся моя. Чимин снова взял Сохи на руки, толкнул дверь спальни ногой. Она обхватила ногами его талию, вцепившись в его плечи, её губы были прижаты к его шее, покусывая, засасывая кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Сохи чувствовала, как его член упирается ей в живот, твёрдый, пульсирующий, готовый к новому раунду, и от этого осознания внутри всё сжималось, требуя продолжения, требуя наполнения, требуя его. Спальня встретила их полумраком, только ночник у кровати горел тусклым янтарным светом, освещая шёлковые простыни цвета слоновой кости, разбросанные подушки, огромное панорамное окно, в котором отражались огни ночного Сеула, и их собственные силуэты, сплетённые, голодные, не готовые отпускать друг друга. — Бросай меня на кровать, — выдохнула Сохи ему в губы, и в её голосе не было просьбы, только приказ, смешанный с хрипотой от недавних криков. — Хватит меня носить, Пак Чимин, ты не такси. Я хочу чувствовать, как ты меня трахаешь. И не смей меня разочаровывать. Он усмехнулся на этот раз без тени своей обычной самоуверенности, а с какой-то дикой, почти безумной радостью, как будто она только что сказала ему, что выиграла в лотерею. Он сделал два шага к кровати и действительно бросил её и она упала на спину, взвизгнув от неожиданности, а шёлковые простыни скользнули под её телом, холодили разгорячённую кожу, заставляя соски ещё сильнее напрячься. Сохи не успела даже глазом моргнуть, как он уже навис над ней, раздвинул её ноги коленями и перевернул на живот — одним резким, хозяйским движением, без всякого «пожалуйста» или «можно». Её лицо оказалось вдавленным в подушку, пахнущую им, а её задница приподнятой, выставленной, готовой к тому, что будет дальше. — Красота, — прорычал он, нависая сверху, и его голос вибрировал где-то у её уха, заставляя мурашки бежать по всему телу. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Я хотел быть с тобой нежным, честно. Но ты… ты как наркотик, который ударяет в голову и отключает все тормоза. Ты этого хочешь? Ты уверена, что хочешь именно этого? Потому что потом будет поздно просить пощады. Сохи повернула голову, насколько это было возможно, и посмотрела на него. — Пак Чимин, если ты сейчас не войдёшь в меня, я встану, привяжу тебя к этой кровати и сделаю всё сама, — выплюнула она низким, хриплым голосом, с нотками животной страсти, что он, кажется, даже застонал в ответ. — Ты слышал, что я сказала? Я хочу жёстко. Я хочу грязно. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Хватит болтать, блять, просто делай. Он не заставил себя ждать. Его член упёрся в неё сзади, и Чимин вошёл одним долгим, глубоким толчком без предупреждения, до самого основания. Сохи вскрикнула от того, как остро, как ярко она почувствовала каждую клеточку его члена, каждую вену, каждый миллиметр, который растягивал её изнутри. Он замер на секунду, давая ей время, но она хотела движения. — Давай, — прошептала она, вцепляясь в подушку, сжимая её так, что ногти прорывали ткань. — Не останавливайся. Трахай меня, Чимин. Трахай так, как будто это последний раз в твоей жизни. И он начал двигаться. Сначала медленно, проверяя, как она реагирует, но когда она застонала громко, срывающимся голосом, он ускорился, переходя на жёсткие, глубокие толчки, от которых кровать начинала скрипеть, а подушка сбивалась под её лицом. Каждый его толчок был как удар, глубокий, мощный, достигающий самых дальних уголков, о существовании которых она даже не подозревала. Сохи чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать, как влага течёт по бёдрам, как её собственные стоны становятся громче, неприличнее, как она теряет контроль над собой, и это было прекрасно, потерять контроль, когда рядом есть тот, кто подхватит тебя и не даст упасть. Чимин шлёпнул её по ягодице звонко и звук разнёсся по комнате, смешиваясь с её криком. Потом ещё раз, и ещё. Каждый удар приходился на ту же самую точку, заставляя кожу краснеть, пульсировать, гореть, и боль смешивалась с удовольствием, создавая тот самый коктейль, который был нужен им обоим. Его рука теперь легла на её бедро, сжимая, раздвигая ещё шире, давая ему возможность входить ещё глубже, ещё жёстче. — Ты чувствуешь? — прорычал он, наклоняясь к её уху. — Ты чувствуешь, как я тебя трахаю, красота? Как мой член входит внутри тебя, как ты его сжимаешь, как ты течёшь? Ты такая мокрая, Сохи. Ты так красиво течёшь. Я чувствую каждую твою складочку, каждый миллиметр. Ты создана для моего члена, слышишь? Создана для меня. Сохи не могла ответить, только стонать, только хватать ртом воздух, только цепляться за подушку, чувствуя, как её тело сотрясается от каждого толчка, как где-то внизу живота закручивается тугой узел, который вот-вот лопнет. Но Чимину не нужны были её слова, ему нужны были её звуки, её тело, её реакция, и он получал всё это сполна. Его левая рука скользнула вверх, накрыла её горло не грубо, но ощутимо, пальцы сомкнулись вокруг шеи, сдавливая сбоку, не мешая дышать, но заставляя чувствовать каждое движение. Вторая рука вцепилась в её волосы, оттягивая голову назад, так что её лицо оказалось запрокинутым, а шея полностью открытой для его губ, которые тут же впились в кожу, кусая, засасывая, оставляя следы, которые будут гореть ещё долго. — Скажи, чья ты, — приказал он, и его голос был спокойным, даже ледяным, что противоречило тому, как сильно он её трахал. — Скажи это, Ким Сохи. Я хочу услышать. Я хочу, чтобы ты сама произнесла эти слова. Скажи, что ты моя, что я тебе нужен. Как воздух, как вода. Скажи, блять, или я остановлюсь. Сохи, задыхаясь, сжимая подушку, чувствуя, как его рука на горле слегка давит, как его член пульсирует внутри неё, выкрикнула громко, отчаянно, срывая голос, не заботясь о соседях. — Твоя! Блять, твоя, Пак, ты слышишь? Твоя, твоя, твоя! Я твоя, и ты мне нужен, нужен, как… как воздух, как... Я никогда никому не говорила такого, слышишь? Никогда. Потому что ты… ты другой. Ты не такой, как все. И я хочу, чтобы ты это знал. Ты доволен? Ты слышал? А теперь не останавливайся! Он удовлетворённо рыкнул, звук был низким, гортанным, как у большого кота, который наконец поймал свою добычу. Его хватка на горле стала чуть сильнее а вторая рука переместилась на её бедро, сжимая, раздвигая, давая ему возможность входить ещё глубже, ещё жёстче. Сохи чувствовала, как её тело начинает дрожать, как оргазм подбирается всё ближе, как влага заливает его член, пачкает простыни, и ей было абсолютно всё равно. — Я сейчас кончу, — прохрипела она. — Я сейчас кончу, Чимин, если ты не прекратишь, я кончу, блять, прямо сейчас, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, я так близко, я… Она кончила громко, с криком, её тело содрогнулось в долгих, тягучих спазмах, сжимая его внутри себя так сильно, что он застонал сквозь зубы, но не остановился, продолжая двигаться, продлевая её удовольствие, заставляя её кончать снова и снова, пока она не обмякла под ним, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине, по груди, по лицу, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила. Чимин дал ей несколько секунд а потом, тяжело дыша, вышел из неё и перевернул на спину, и Сохи увидела его лицо. Прекрасное, искажённое страстью, с горящими глазами, с прикушенной губой, с испаренной пота на лбу. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание, не страх, а восхищение, смешанное с благоговением, как будто он видел перед собой не просто женщину, а богиню, которой нужно поклоняться. — Не думай, что ты отделалась, — сказал он, усмехаясь, и в его усмешке была нежность, смешанная с обещанием новых пыток. — У меня на тебя ещё много планов, Ким Сохи. Очень много. Я только начал. Скажи, чего ты хочешь сейчас. Как ты хочешь. Я сделаю всё, что ты скажешь. Сегодня твой вечер, красота, я хочу, чтобы ты запомнила его навсегда. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый стон. Всё. Сохи, всё ещё дрожа, облизнула пересохшие губы и посмотрела на него снизу вверх, с вызовом, даже сейчас не готовая сдаваться. — Шестьдесят девять, — выдохнула она. — Я хочу чувствовать твой вкус, пока ты будешь чувствовать мой. Он перекатился на бок, увлекая её за собой. Спустя мгновение, она оказалась сверху, лицом к его члену, он снизу, лицом к её промежности, и в этом было что-то почти порочное, но такое сейчас нужное. Сохи взяла его в рот глубоко, жадно, не стесняясь, не играя в нежность, не пытаясь быть аккуратной. Она хотела его всего. Его вкус, его запах, его стоны, его дрожь. Она скользнула языком по головке, обвела вену, опустилась глубже, насколько могла, и почувствовала, как его язык одновременно коснулся её клитора, и это двойное ощущение заставило её застонать, вибрацией отдаваясь в его член. Он зарычал, прижимая её бёдра ближе к своему лицу, вжимаясь в неё так, будто от этого зависела его жизнь. — Чёрт, красота, — выдохнул он, отрываясь от неё на секунду, чтобы сказать. — Ты просто… ты не представляешь, как приятно ты это делаешь. Твой рот это… это пиздец какой-то. Ты заставляешь меня хотеть тебя ещё больше, даже когда я уже внутри тебя. Ты меня убьёшь, Ким Сохи. Ты меня точно убьёшь когда-нибудь. Она не могла ответить, потому что её рот был занят, но в ответ она только усилила нажим, опустилась глубже, почти до основания, чувствуя, как его член упирается в её горло, как глаза начинают слезиться, как дыхание перехватывает, и это было именно то, что ей было нужно, быть на грани, чувствовать его полностью, без остатка. Чимин, в свою очередь, не отставал. Его язык работал так же жадно, так же глубоко, вылизывая каждый миллиметр, втягивая клитор в рот, посасывая, заставляя её стонать ещё громче, ещё отчаяннее. Они двигались в унисон, она опускалась на его член, он вжимался лицом в её промежность, и это был танец, в котором каждый знал своё место, каждый угадывал желания другого, каждый хотел одного, чтобы это никогда не заканчивалось. — Ещё, — простонала она, вынимая его член изо рта на секунду, чтобы сказать. — Ещё, Чимин, не останавливайся, я так близко, я сейчас кончу, если ты продолжишь, я кончу тебе в рот, ты этого хочешь? Ты хочешь почувствовать, как я кончаю, когда твой язык внутри меня? Он не остановился, наоборот, удвоил усилия. Его язык стал жёстче, пальцы присоединились к нему, проникая внутрь, растягивая, надавливая на ту самую точку, которая сводила её с ума, и Сохи почувствовала, как её тело начинает трясти, как мышцы живота сокращаются, как всё внутри сжимается в тугой узел, который вот-вот лопнет. Она кончила с криком прямо ему в рот, чувствуя, как её влага заливает его язык, его подбородок, его щёки, и он не останавливается, продолжает вылизывать её, даже когда она кончает, даже когда её тело содрогается в судорогах, даже когда она уже ничего не соображает и только сжимает его голову бёдрами, не давая отстраниться. И в тот же миг она почувствовала, как его член пульсирует у неё во рту. Он кончил, изливаясь ей в горло, она проглотила всё, не поморщившись, не отстранившись. Они лежали рядом, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, глядя в потолок. Сохи чувствовала, как его рука гладит её живот, спускается ниже, потом поднимается к груди, сжимает сосок, играет с ним, заставляя её тело снова напрягаться, хотя, казалось бы, сил уже не осталось. Тишина была наполнена только их дыханием и редкими звуками города за окном. Где-то далеко сигналила машина, где-то лаяла собака, и это было так обыденно, так по-человечески, что Сохи вдруг почувствовала себя не визажисткой со страхами в голове, а просто девушкой, которая лежит в объятиях мужчины и чувствует себя в безопасности. — Я хочу быть сверху, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо, несмотря на усталость, на то, что всё тело гудело, а между ног пульсировало. — Я хочу сама контролировать скорость. Я хочу сама решать, как глубоко и как быстро. И я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Всё время, не закрывая глаза, не отводя взгляд. Я хочу видеть, как ты сходишь с ума от того, что я делаю. Я хочу видеть твоё лицо в тот момент, когда ты будешь кончаешь. Ты понял? Это приказ. Он кивнул не споря, не возражая. Сохи медленно, чувствуя, как дрожат ноги, забралась на него сверху, нависла над ним, чувствуя, как его член касается её бедра, как он пульсирует в предвкушении. Она взяла его в руку и направила внутрь себя, опускаясь медленно, чувствуя, как он раздвигает её стенки, как заполняет собой пустоту, которая без него казалась невыносимой. Сохи закрыла глаза на секунду, наслаждаясь ощущением полноты, а потом открыла их и посмотрела на него, на его лицо, искажённое удовольствием, на его руки, которые легли на её бёдра, помогая, направляя, но не контролируя, на его губы, приоткрытые, срывающиеся в беззвучных стонах. — Какой же ты большой, — прошептала она. — Какой же ты толстый, Чимин. Я чувствую тебя везде. Внутри, снаружи, в голове, в сердце. Ты заполнил меня всю. Это безумие... это какое-то безумие, честное слово. Как ты вообще помещаешься там? Каждый раз, когда я думаю, что глубже некуда, ты находишь способ проникнуть ещё дальше. Он засмеялся — низко, хрипло, и этот смех вибрацией прошёл по её телу, заставляя внутренние мышцы сжаться вокруг него. — Я просто очень хочу тебя, красота, — ответил он, и его голос был полон гордости и нежности одновременно. — Это всё ты. Ты делаешь меня таким. Так что не жалуйся. Лучше двигайся, покажи мне, на что ты способна. Я хочу видеть, как ты трахаешь меня сверху, хочу чувствовать, как ты сжимаешься, хочу слышать, как ты стонешь. Давай Сохи, не разочаровывай. Сохи начала двигаться, наращивая темп, и каждый раз, когда она опускалась на него до конца, из его груди вырывалось её имя, смешанное с ругательствами. Она чувствовала, как его руки сжимают её бёдра, помогая ей, направляя, но не беря на себя контроль, и это было именно то, что ей было нужно, быть сверху, быть главной, быть той, кто решает, когда ускориться, а когда замедлиться. Сохи откинула голову назад, закрыв глаза, и просто двигалась в ритме, который подсказывало её тело, в темпе, который заставлял её стонать громче, чувствовать острее, забывать обо всём, кроме него и них. — Какая же ты красивая, — прошептал Чимин, и в его голосе было столько восхищения, что у неё перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, Сохи, как ты выглядишь сверху. Как богиня. Как королева. Как… как женщина, которая знает, что она хочет, и берёт это без спроса. Ты моя. Ты слышишь? Я никогда тебя не отпущу, никогда. Даже если ты сама захочешь уйти. Все мысли вылетели из головы, остались только ощущения как его член двигается внутри неё, как его руки сжимают её бёдра, как его глаза смотрят на неё снизу вверх с такой нежностью, что страшно становится. Сохи ускорилась, задвигалась быстрее, жёстче, чувствуя, как оргазм подбирается всё ближе, как напряжение внизу живота становится невыносимым, как ещё немного и она разорвётся на части. — Кончай со мной, — выдохнул он, умоляющим, почти жалким голосом. — Кончай со мной, красота. Я не могу больше. Ты слишком… ты слишком тугая, слишком горячая, слишком… кончай, блять, кончай вместе со мной, давай, я чувствую, как ты сжимаешься, я знаю, что ты близко, давай, Сохи, не сдерживайся, кончай для меня. Сохи почувствовала, как его рука скользнула к её горлу и это прикосновение стало последней каплей. Она кончила с криком, её тело свело судорогой, и в тот же миг Чимин кончил, выйдя из неё в последнюю секунду, и его сперма горячими толчками покрыла её бедро, живот и грудь. Сохи чувствовала, как она растекается по коже, смешиваясь с потом и влагой. Это было грязно, неправильно и абсолютно прекрасно. Она упала на него, обессиленная, он обнял её, прижимая к себе, утыкаясь лицом в её волосы, и его губы, всё ещё горячие и влажные, начали покрывать её тело поцелуями: плечи, ключицы шею. — Ты, блять, невероятна, — прошептал он. — Ты просто невероятна, Ким Сохи. Я никогда в жизни так не трахался. Никогда. С тобой всё по-другому. С тобой... как в первый раз. Чёрт возьми, я, кажется, по-настоящему влюбился. Впервые в жизни. Она лежала, чувствуя, как его губы продолжают целовать её тело и не отвечала. Потому что что она могла ответить, когда внутри неё самой всё кипело, когда сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на всю квартиру, когда она понимала, что этот наглый, самоуверенный, неправильный Пак Чимин стал ей нужен так сильно, что страшно было даже думать об этом. Она просто закрыла глаза и позволила себе утонуть в его поцелуях, в его руках, в его запахе. И впервые за долгое время не почувствовала страха. Только тепло, дом и... то самое забытое чувство.

***

Прошёл ровно месяц с той ночи, когда Пак Чимин перевернул её мир с ног на голову и, кажется, заодно перевернул что-то в её груди, то самое, что она считала намертво запечатанным. Сохи не любила себе признаваться в том, что изменилась, но факты упрямо лезли из всех щелей. Она перестала просыпаться в три часа ночи от кошмаров, начала улыбаться своим клиенткам не дежурной улыбкой, а настоящей, её кошка, которая раньше спала исключительно на её подушке, теперь почему-то постоянно норовила улечься на чёрной футболке Чимина, которую он забыл у неё после третьего свидания. Эту футболку Сохи, конечно, не постирала. Она просто… ну, забыла, да, просто забыла, и теперь она висела на спинке стула, пахла бергамотом и амброй, и каждое утро, заваривая кофе, Сохи ловила себя на том, что вдыхает этот запах глубже, чем нужно. Сегодняшнее утро выдалось особенно суматошным. Студия «Sohi Beauty», которая стала её главным детищем, после всего пиздеца в её жизни, гудела как растревоженный улей. У них была большая съёмка для коллекции одного молодого бренда одежды, и Сохи вместе с тремя своими визажистками готовила моделей к выходу в кадр. Зеркала в подсветке отражали суету: кто-то поправлял ресницы, кто-то смешивал тональные основы, кто-то сдувал кисточкой излишки пудры с лица очередной длинноногой красавицы, которая смотрела в телефон и жевала банан. Сохи стояла у своего рабочего стола и раскладывала кисти в идеальном порядке, как она делала всегда перед важным днём. На ней была чёрная футболка с вырезом, открывающим татуировку на ключице, джинсы с потёртостями и удобные кеды, потому что бегать по студии на каблуках она не собиралась даже ради инстаграмных фотографий. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Пирсинг в носу и под губой поблёскивал в утреннем свете, а голубые глаза, которые когда-то казались ей проклятием, сегодня, кажется, светились изнутри каким-то особенным огнём. «Не светятся они, — мысленно одёрнула себя Сохи, беря в руки спонж и нанося базу на лицо модели, которая уже устала ждать. — Просто у тебя хорошее настроение, потому что ты выспалась. И потому что кофе был вкусный. И потому что вчера вечером Чимин прислал тебе фотографию облака, которое было похоже на твою кошку. И это ничего не значит. Совсем ничего». Она врала себе, и врала плохо. За этот месяц они виделись почти каждый день, то он приезжал к ней после съёмок, уставший, но с неизменной улыбкой и бутылкой вина, то она оставалась у него, прокрадываясь в его огромную квартиру с чёрного хода, чтобы папарацци не заметили. Они разговаривали часами не только о работе и не только о сексе, хотя секса, честно говоря, было много, и он с каждым разом становился только лучше. Чимин оказался не просто красивым мальчиком с обложки, он был смешным, когда засыпал у неё на плече и бормотал что-то про расписание съёмок, он был трогательным, когда приносил её кошке дорогой корм, и он был невыносимым, когда снова начинал свои подколы про её «лёд» и «неприступность», но теперь эти подколы звучали иначе, не как желание завоевать, а как желание просто быть рядом, дразнить, смеяться. Миён, её правая рука и главная сплетница студии, подошла к Сохи сзади и шепнула на ухо: — Сон, ты сегодня какая-то рассеянная. Третью минуту ждёшь, пока база впитается, хотя я вижу, что она уже впиталась. Что-то случилось? Или кто-то? Этот твой Чимин? — в голосе Миён звучало ехидство, но доброе, почти сестринское. — Слушай, если он тебя обидит, мы с Суной его закопаем в парке. У меня брат работает в ландшафтном дизайне, он знает, где вырыть яму, чтобы никто не нашёл. Сохи усмехнулась, продолжая вбивать тональный крем в скулы ничего не подозревающей модели, которая, кажется, задремала под мерный ритм её движений. — Во-первых, никто меня не обижает, — ответила она, не повышая голоса, но в её тоне прозвучала сталь, которая заставила Миён понимающе кивнуть. — А во-вторых, он не «мой Чимин», он просто модель, с которым я иногда вижусь. И да, он говорил, что заедет сегодня после обеда, если освободится со съёмок. Но я ему не звоню и не проверяю, потому что у меня, знаешь ли, тоже есть работа. И вообще, Миён, иди лучше поправь ресницы у третьей модели, а то они у неё выглядят так, будто она собирается на похороны, а не на осеннюю коллекцию. Миён фыркнула, но послушно отошла, оставив Сохи наедине с её мыслями. А мысли, как назло, упрямо сворачивали в сторону Пака Чимина. Она вспомнила, как вчера вечером они лежали на его диване, смотрели какой-то дурацкий фильм про зомби, и он всё время комментировал происходящее так громко, что она не слышала половины реплик. А дальше.. — Сохи, ты слышишь меня вообще? — голос Хёджон, вечно недовольной и вечно самой ответственной из всех, вырвал её из воспоминаний. — Там в коридоре мужчина с цветами. Огромный букет, я таких только в кино видела. Он спрашивает тебя. Пускать или как? Сохи подняла голову, и её сердце сделало кульбит где-то в районе горла и приземлилось обратно в грудную клетку, но уже с удвоенной силой. Она не видела того, кто стоял в коридоре, но уже знала, кто это. Знала по тому, как внезапно потеплел воздух, по тому, как Джиён, самая тихая из них, вдруг пискнула и зашепталась с Миён, и по тому, как ей самой вдруг захотелось поправить волосы, хотя она прекрасно знала, что её пучок выглядит так, будто она вылезла из блендера. — Пускай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Только предупреди, что мы работаем, и если он будет мешать, я его выгоню. Сама. Хёджон пожала плечами и отошла к двери. А через несколько секунд дверь в студию открылась, и сначала Сохи увидела только цветы. Огромный букет пионов, нежно-розовых, почти белых, с тяжёлыми, махровыми головками, которые пахли так сладко, что аромат, казалось, заполнил собой всё помещение, перебивая запахи тоналок, фиксаторов и кофе. Букет был таким большим, что того, кто его нёс, было почти не видно, только кончики пальцев, сжимавшие стебли, да край белой футболки, которая выглядывала из-за цветочного облака. — Ого, Сохи, тебе цветы!.. — воскликнула Миён, забыв про ресницы и хлопая глазами. — А это кто там прячется? У нас тут теперь знаменитости по коридорам шастают без охраны? Из-за букета показался Пак Чимин. На нём была простая белая футболка с коротким рукавом, открывающая его руки, сильные, но не перекачанные, с венами, которые Сохи так любила рассматривать, когда он спал. Джинсы синие, потёртые, сидящие идеально. Волосы чуть влажные, как будто он только что вышел из душа, и уложены в небрежную, но такую родную копну. И улыбка. Та самая улыбка, которая теперь была не наглой, не самоуверенной, не той, которой он пользовался на съёмках, чтобы очаровывать фотографов, эта улыбка была тёплой, почти домашней, и она была направлена только на неё, на Ким Сохи, которая стояла с кисточкой в руке, с капелькой консилера на запястье и с таким выражением лица, которое она сама не могла бы описать. Все девушки в студии замерли. Даже модели, которые только что позировали перед зеркалами, повернули головы, и кто-то из ассистентов, кажется, выронил спонж. Потому что Пак Чимин, топ-модель, лицо нескольких брендов, человек, чьи фотографии висят на билбордах по всему Сеулу, стоял в их маленькой студии с огромным букетом пионов и смотрел на Сохи так, будто она была единственным человеком в комнате. — Ким Сохи, — произнёс он, и его голос, низкий, чуть хриплый после утренней съёмки, разнёсся по студии, заглушая шепотки и вздохи. — Вы сегодня великолепны. Даже без макияжа. Я, конечно, видел вас и в более… неформальной обстановке, но вот так, при дневном свете, вы просто неотразимы. А можно вас похитить на свидание? Прямо сейчас? Я обещаю вернуть в целости и сохранности. Ну, может быть, не совсем в целости. Но сохранность гарантирую. Сохи почувствовала, как её щёки начинают розоветь. Это было так глупо, так по-девчачьи, так непозволительно для неё, ледяной королевы Ким Сохи, которая месяц назад отшивала его ледяным тоном в гримёрке. Но сейчас она не могла сдержать улыбку, она расползалась по её лицу медленно, как масло по горячему тосту, и никакая сила воли не могла её остановить. Она сделала шаг к нему, протянула руку и взяла букет, тяжёлый, пахнущий весной, и на секунду уткнулась в него носом, вдыхая аромат, который почему-то ассоциировался у неё с теплом, с домом, с ним. — А у тебя разве нет работы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы отдалённо строго, хотя в нём уже прорезались те самые тёплые нотки, которые появлялись только рядом с Чимином. — Ты же должен быть на съёмках. Я видела твой график, ты там до вечера расписан. Или ты снова всех подставил и сбежал? Он сделал шаг к ней, его рука легла на её талию привычно, будто она всегда там была, и он притянул её ближе, так что их тела почти соприкоснулись. Сохи почувствовала тепло его ладони через тонкую ткань футболки, её дыхание сбилось, потому что даже после месяца близости, после всех ночей, проведённых вместе, его прикосновения всё ещё вызывали у неё мурашки. Чимин наклонился и поцеловал её коротко, но сладко, касаясь губ, чуть задерживаясь, чтобы она успела почувствовать вкус его губ, смешанный с мятой и кофе. Это был не тот страстный, голодный поцелуй, какими они обменивались в его спальне, это был поцелуй с нежностью. За их спинами кто-то из девушек шумно выдохнул, кто-то прошептал «боже, какой красивый», а Миён, кажется, уже достала телефон и снимала это всё на видео, не стесняясь. Сохи видела это краем глаза, но ей было всё равно. Чимин отстранился, но его рука осталась на её талии, а его глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у неё заболело в груди. — Я уговорил гримёра сделать мне быстрый макияж, стилистку выбрать первый попавшийся образ, — говорил он, и в его голосе слышалась гордость человека, который провернул маленькую аферу и остался безнаказанным. — фотографа сделать два дубля вместо двадцати. И знаешь, что? Все согласились. Потому что я сказал им правду: что я очень сильно хочу увидеть одну девушку. Что без неё я становлюсь невыносимым и что если я не увижу её сегодня до обеда, то сорву им все следующие съёмки своим плохим настроением. И они испугались. А может, просто поняли. Работа подождёт, красота. А ты нет. Ты никогда не подождёшь. Ты всегда будешь первой в списке моих «срочных дел». Сохи закатила глаза но её тело предало её. Она прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо, вдохнула знакомый запах бергамота и амбры, и её руки сами собой обвились вокруг его талии, сжимая, не желая отпускать. Девушки за спиной умилялись, она слышала их вздохи, слышала, как Миён шепчет «да они же влюблены, боже, это так мило», слышала, как Джиён всхлипывает от умиления, и эти девушки были правы. Она была влюблена. Впервые за долгое время по-настоящему, без оглядки и без страха. — Ты невыносим, Пак Чимин, — прошептала она ему в ухо, чувствуя, как его дыхание касается её шеи. — Ты просто невыносим. Ты сорвал мне рабочий день, ты притащил цветы, которые, наверное, стоят как аренда моей студии за месяц, ты улыбаешься так, будто выиграл в лотерею, и все мои девочки теперь будут неделю обсуждать, как я целовалась с моделью из рекламы часов. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — Понимаю, — ответил он, и в его голосе не было раскаяния. — Я наделал то, что должен был наделать месяц назад, когда впервые тебя увидел. Я пришёл и хочу забрать тебя. Как Пак Чимин, который, может быть, не идеален, но который очень хочет сделать тебя счастливой. Ты позволишь? Сохи отстранилась, посмотрела на него и почувствовала, как её губы расплываются в улыбке, которую она больше не хотела прятать. Она привстала на цыпочки и прошептала ему на ухо. — Тогда веди меня. Ты, кажется, там что-то про свидание говорил. Только если это будет кафе с ужасным кофе, я уйду. И если ты меня не накормишь тоже. И не вздумай вести себя как джентльмен и открывать передо мной дверь, я сама могу. Договорились? Он рассмеялся громко, искренне, запрокидывая голову. Чимин взял её за руку крепко, но не больно, переплетая пальцы так, что их руки стали единым целым и повёл к выходу. Сохи обернулась на секунду, бросив через плечо: — Миён, заканчивай без меня! И не забудьте про консилер под глазами третьей модели, а то она выглядит так, будто не спала неделю! Хёджон, проверь свет, когда будете снимать крупные планы! Джиён, ты молодец, так держать! Я вернусь… ну, не знаю, когда. Может, сегодня. Может, завтра. Короче не ждите! Она не договорила, потому что Чимин уже тянул её за руку, и сопротивляться ему было так же бесполезно, как спорить с дождём, он просто накрывал тебя с головой, и оставалось только принимать его тепло. Они вышли из студии в коридор, потом на лестницу, потом на улицу, где их встретил свежий ветер и серое небо, которое, впрочем, казалось Сохи не пасмурным, а каким-то особенным, чистым, как будто кто-то вымыл его специально для них. Чимин открыл перед ней пассажирскую дверь своей машины и прежде чем она села, наклонился и поцеловал её в лоб. — Поехали, красота, — сказал он, и его улыбка была ярче любого солнца. — Кофе будет отличным, еда вкусной, а компания сносной. Ну, может быть, не сносной, а невыносимой. Но ты уже привыкла. Сохи села в машину, захлопнула дверь, и когда двигатель заурчал, а Чимин, одной рукой держа руль, второй снова переплёл её пальцы со своими, она закрыла глаза и позволила себе просто быть счастливой. Без страха, без оглядки, без защиты. Потому что впервые в жизни она нашла того, кто не хотел её сломать он хотел её полюбить. И она, кажется, была готова позволить ему это.