глава 6 - шрамы прошлого

Дом… Знакомый дом — и в то же время чужой, будто из другого времени. В гостиной царил хаос: перевёрнутый журнальный столик, разбитая ваза, тёмные пятна на полу — кровь, уже подсохшая, тянущаяся неровной дорожкой туда, где кто‑то полз, оставляя за собой след отчаяния. Перед этим уползающим человеком стоял парень с пистолетом. Его руки не дрожали — в них была не решимость, а ледяная пустота. — Остановись… прошу… Ты не должен этого делать....сын— голос отца звучал надломленно, будто каждое слово давалось с трудом. Он пытался приподняться, опираясь на локоть, но силы покидали его. Парень лишь молча шёл вперёд, шаг за шагом, не сводя глаз с отца. Злость, ярость, ненависть — они правили этим балом, кружились вокруг него вихрем, заглушая всё человеческое. — Прошу тебя… Ю… — снова прошептал отец, и в этом «Ю» было столько боли, что оно резануло по нервам, но парень будто не слышал. Раздались несколько выстрелов — сухие, резкие, как удары хлыста. Парень выпустил всю обойму, методично, без эмоций, и, оставив одну пулю, просто сел на диван, словно после тяжёлого рабочего дня. Затем его охватил смех — неестественный, звенящий, будто стекло крошилось внутри него. Он заполнил комнату, отражаясь от стен, делая этот кошмар ещё более нереальным. И вдруг парень посмотрел прямо на меня — с этой больной, перекошенной улыбкой на лице. — Это ради новой жизни… За новую жизнь нужно платить сполна, ведь так, Густав? — его голос звучал одновременно как его собственный и чужой, будто эхо из другого измерения. Он снова рассмеялся — коротко, хрипло, — приставил ствол к правому виску, ближе к глазу, и нажал на курок. Я резко проснулся — будто вынырнул из ледяной воды. Боль обожгла правый глаз, отдаваясь пульсацией в висках. Тело ломило так, словно меня протащили по асфальту, а мышцы ныли от истощения. Сил не было даже на то, чтобы пошевелиться. Я осмотрелся. Это была спальня — небольшая, с плотными шторами, приглушающими дневной свет. На тумбочке у кровати стоял поднос, а на нём — несколько шприцев, ампулы, какие‑то медицинские инструменты. Рядом лежала стопка ваты, пропитанных чем‑то чёрным. «Меня чё, наркоманы похитили? — пронеслось в голове. — Хотя нафига… Пиздец…» В этот момент в спальню зашёл молодой парень, на вид лет двадцати. Он поправил очки, слегка сползшие на нос, и улыбнулся — так искренне, будто был рад видеть меня живым. — Живой… Слава богу… Думал, что… Ай, ладно, — он выдохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. — Ты, блять, кто? — голос прозвучал хрипло, почти чужим. Парень на секунду замер, его улыбка дрогнула. — А… А ты меня не помнишь? — в его голосе проскользнула обида, смешанная с надеждой. — Это же я… Фармацевт… Ну, или Фара, как тебе привычнее. Я внимательно посмотрел на него. Лицо казалось смутно знакомым, будто я видел его в каком‑то сне или в полузабытом воспоминании. Где‑то в тёмных уголках памяти что‑то шевелилось, пыталось намекнуть, но ускользало, как дым. — А должен? — я нахмурился, пытаясь ухватить хоть одну ниточку. Взгляд парня поник. Он опустил глаза, провёл рукой по волосам, будто собираясь с мыслями. — Хех… Жалко… — тихо произнёс он. — Ладно… Но его ты должен вспомнить на сто процентов. Не дожидаясь ответа, он вышел из спальни, оставив меня наедине с туевой кучей вопросов. Через пару минут в спальню зашёл человек в безупречно белой рубашке и чёрных брюках — строгий, собранный, будто только что с деловой встречи. В руке он держал бокал виски — янтарная жидкость слегка покачивалась, отражая тусклый свет лампы. Он остановился у двери, окинул комнату спокойным взглядом, задержался на подносе со шприцами, потом перевёл глаза на Густава и улыбнулся — не широкой, а сдержанной улыбкой, в которой читалось и облегчение, и какая‑то усталая ирония. — Здравствуй, Густав, — голос Фамы звучал ровно, без лишней суеты. Густав дёрнулся, будто от удара током, и тут же поморщился — тело отозвалось резкой болью. — Ф… Фама? — он нахмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. — Так… А чё я тут делаю? И как вы меня нашли? — Ну, вроде бы я, — Фама чуть наклонил голову, словно оценивая состояние Густава. — А нашёл просто: ты сам позвонил и попросил помощи. Скинул геолокацию. Мои люди приехали — а ты лежал на земле без сознания. Тебя привезли сюда. — Я не… — Густав стиснул зубы. — Сука… — он резко выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается волна злости, смешанной с беспомощностью. Он точно знал, что никому не звонил. Ни Фаме, ни кому‑либо ещё. «Может, это сделал ОН?» — эта мысль обожгла сознание, как раскалённое железо. Фама будто прочитал его мысли — или просто слишком хорошо знал Густава. Он сделал небольшой глоток виски, поставил бокал на тумбочку и спокойно произнёс: — Понимаю, звучит странно. Но у нас есть запись звонка. Если хочешь, потом послушаешь. Густав хотел было возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого он выпалил: — А мотик мой… Он где?! — Всё нормально, он во дворе стоит, — Фама кивнул, подтверждая. На секунду в груди у Густава стало легче. — Ладно, отдыхай, — Фама снова посмотрел на него, чуть мягче. — Если надо что будет скажи. С этими словами он вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — не на ключ, а просто защёлкнулся, обозначая границу между покоем этой комнаты и всем остальным миром. Тишина снова накрыла спальню, но теперь она была другой — не пустой, а будто наполненной невидимым присутствием людей за стенами, их шагами, голосами, делами. Он закрыл глаз и позволил себе провалиться в короткий, беспокойный сон, где не было ни голосов, ни выстрелов, ни боли — только тишина, в которой можно было хоть на минуту почувствовать себя в безопасности. Тридцать минут спустя дверь спальни снова приоткрылась, и на пороге появился Фармацевт — с тем же подносом, на котором поблескивали шприцы и ампулы. Он двигался тихо, стараясь не шуметь, будто надеялся, что Густав всё ещё спит. А Густав не спал. Всё это время он просто лежал, уставившись в потолок, где по штукатурке вился тонкий узор трещин — будто карта чьих‑то старых, забытых дорог. Мысли крутились по кругу, цеплялись за обрывки воспоминаний, за слова Фамы, за тот звонок, которого он не помнил. И ещё его не отпускал один вопрос — тот самый, который он всё откладывал, потому что боялся услышать ответ. Когда Фармацевт поставил поднос на тумбу и взял шприц, Густав наконец нарушил тишину: — Я, кстати, забыл спросить тогда… Вы чем меня качаете? Фармацевт вздрогнул, будто его ударили током, и резко обернулся. — Ой, господи… Блять… — он прижал руку к груди, будто пытаясь унять сердцебиение. — Думал, ты спишь… Чуть инфаркт не схватил. Он на секунду зажмурился, потом выдохнул и уже спокойнее продолжил: — Это… Ну, ритуальные растворы и всё такое. Смесь препаратов, которые я сделал индивидуально. Когда тебя привезли, по виду и показателям всё было хреново: низкий сахар, давление скакало, пульс был такой, будто сердце вот‑вот встанет. Организм истощён, будто ты неделю не ел и не спал. Густав криво усмехнулся: — Так вот чё у меня такое ощущение странное… Будто неделю не ел. Фармацевт поднял на него внимательный взгляд: — А ты неделю не ел? — Были моменты, — коротко бросил Густав, не желая вдаваться в подробности. В памяти тут же всплыли дни, когда еда казалась чем‑то лишним, когда голод растворялся в боли и злости, а потом возвращался волнами, острыми и безжалостными. — Ну ладно, — Фармацевт кивнул, будто принимая этот ответ как должное. — Сейчас поставлю укол, и пойдём на ужин. Фама уже стол накрыл. Он проверил шприц, убедился, что в нём нет воздуха, аккуратно протёр кожу на сгибе локтя Густава спиртовой салфеткой и сделал укол. Движение было уверенным, почти бережным — будто он делал это уже сотни раз. — Ну всё, — Фармацевт убрал использованный шприц в контейнер, закрыл его и поставил на место. — Могут быть небольшие побочки: головная боль, тошнота… Но это лучше, чем лежать без сил. — А у тебя всегда всё с побочками, — Густав хмыкнул, но в этом смешке не было настоящей злости. — Вечно: «это поможет, но с побочками». Фармацевт замер на секунду, потом медленно улыбнулся: — О… А ты помнишь это? — Да я пошутил тогда, — Густав чуть приподнял уголки губ. — Решил посмотреть на твою грустную мордочку. Хе‑хе. — Ну ты и гад, — Фармацевт закатил глаза, но в его голосе не было обиды. — Ладно, хватит валяться. Пошли. Фама не любит, когда еда остывает. Говорит, что холодная еда — это преступление. Густав медленно сел, спустил ноги с кровати. Пол оказался неожиданно холодным — этот резкий контраст с теплом одеяла на секунду отрезвил. Он поморщился, потёр лицо ладонями, будто стирая остатки дурных мыслей, и встал. Ноги слегка подкашивались, но он упрямо выпрямился, не желая показывать слабость. — Держишься? — Фармацевт шагнул ближе, готовый подхватить, если вдруг Густав пошатнётся. — Держусь, — буркнул тот. — Не надо нянчиться. Они вышли из спальни и двинулись по коридору. Пахло едой — чем‑то тёплым, домашним: жареным луком, специями, свежим хлебом. Запах был настолько обычным, настолько «нормальным», что казался почти нереальным после всего, что Густав пережил за последние дни. Гостиная оказалась просторной, с большими окнами, занавешенными плотными шторами. Стол был накрыт просто, но со вкусом: тарелки с горячим мясом, миска с салатом, хлеб в корзинке, графин с водой. А во главе стола сидел Фама — всё в той же белой рубашке, только теперь без бокала, вместо него перед ним стояла тарелка. Он поднял глаза, когда они вошли, и слегка кивнул: — Наконец‑то. Садитесь. Пока всё горячее. Густав опустился на стул, чувствуя, как усталость тянет его вниз, но вместе с тем — как в груди медленно, неуверенно, но всё же разгорается что‑то похожее на спокойствие. Здесь, в этой комнате, среди этих людей, пусть и чужих, пусть и связанных с ним тёмными делами, он на мгновение мог позволить себе просто быть. Все ели какое‑то время в молчании. Тишина не была уютной — она давила, звенела в ушах, будто каждый боялся сказать лишнее слово и нарушить хрупкое равновесие. Лишь стук вилок о тарелки и тихий скрип стула, когда кто‑то неловко ёрзал, нарушали эту тишину. Наконец Фама решил её разрушить. Он отложил вилку, слегка наклонился вперёд и посмотрел на Густава — спокойно, но с тем самым взглядом, который Густав ненавидел больше всего: взглядом человека, который знает о тебе чуть больше, чем ты сам хочешь. — Густав, расскажи, как поживаешь, как жизнь? — голос Фамы звучал ровно, почти по‑отечески, что только сильнее раздражало. — Как обычно, ничего нового, — Густав ответил коротко, не поднимая глаз. Он ковырял вилкой мясо, но есть не хотелось — кусок не лез в горло. — А как обжился на новом месте? И, как я помню, ты в универ ушёл… — Фама запнулся, будто сам понял, что наступил на больную мозоль. Густав не специально, а скорее от внезапной вспышки ярости, стукнул кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула, вилка звякнула, а в комнате повисла звенящая тишина. — Ты чё, сука, снова за мной следил?! — голос Густава сорвался на хриплый крик, в нём смешались обида, злость и усталость. Фармацевт молча закрыл лицо рукой, будто пытаясь спрятаться от этой сцены. Он знал, что сейчас лучше не встревать — буря должна пройти сама. — Ну… До момента, когда ты заселился в дом, и всё, — Фама не стал оправдываться, просто констатировал факт, и от этого становилось только хуже. — Какой же ты мудак, блять… — Густав выдохнул, сжал и разжал кулаки, будто пытался удержать себя от чего‑то большего, чем крик. — Спасибо за ужин. Аппетита нет. Он резко встал, стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. — Где мои вещи и мотик?! — он почти выкрикнул это, голос дрожал от напряжения. — Господи, успокойся, давай спокойно поговорим. Чё ты опять начинаешь психовать?! — Фама тоже повысил голос, но тут же взял себя в руки, опустил плечи, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я психую?! — Густав рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Ты мне, сука, слово дал, что оставишь меня в покое! Дал слово, Фама! Фама лишь промолчал. Его лицо на секунду стало жёстким, непроницаемым — маской человека, который привык, что его приказы выполняют, а не кричат ему в лицо. — Фар… Отдай ему вещи. И пусть идёт на хрен из моего дома, — наконец произнёс он, не глядя на Густава. — О… Уже на хрен иду? — Густав горько усмехнулся. — Обидели ребёнка, блять… Тоже мне, криминальный авторитет Техаса, блять. Фармацевт встал и молча проводил Густава к выходу. В коридоре было прохладно, и этот холод немного отрезвлял. На улице уже стемнело. Фонарь над крыльцом мигал, отбрасывая неровные тени на асфальт. Густав получил свои вещи, проверил, всё ли на месте, и сел на мотоцикл. Двигатель завёлся с первого раза — низкий, утробный рык, который всегда действовал на него успокаивающе. Фармацевт стоял рядом, сжимая и разжимая кулаки, будто хотел что‑то сказать, но не мог подобрать слов. — Густав… Ты не обижайся на Фаму… Мы же как лучше хотели. И из‑за твоего состояния я сам его попросил… — наконец тихо произнёс он. — Фар… Пошёл ты. И Фома — тоже, — Густав не смотрел на него. Он надел шлем, опустил визор и дал по газам. Мотоцикл рванул вперёд, оставляя за собой запах бензина и пыли. Фармацевт остался стоять на обочине, глядя, как красные огни мотоцикла исчезают в темноте. Он провёл рукой по лицу, вздохнул и вернулся в дом. В гостиной Фама стоял у камина, попивая виски. Пламя в камине плясало, отбрасывая тёплые, но какие‑то безжизненные отсветы на стены. — Вот обязательно было так проебаться?! — Фармацевт не выдержал, голос дрожал от злости и бессилия. — Я чё, знал, что он так психанёт? — Фама сделал ещё один глоток, не оборачиваясь. — Делай что хочешь, это твой геморрой, он тебе нужен, не мне, — Фармацевт покачал головой, развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Фама остался один. Он подошёл к окну, посмотрел в темноту, туда, где только что скрылся мотоцикл Густава. Пламя камина отражалось в стекле, смешиваясь с ночной тьмой. — Прав в одном… — тихо произнёс он сам себе. — Он мне нужен. Очень нужен. Несколько часов спустя. На улице уже вплотную подступала полночь — та особая, густая темнота, когда город будто замирает, сбрасывая с себя дневную суету, и остаётся наедине с собственными тенями. Редкие фонари отбрасывали на асфальт тусклые жёлтые круги, а ветер, пробираясь сквозь щели между домами, тихо посвистывал, словно напевал какую‑то старую, забытую мелодию. Густав закатил «коня» в гараж — тот привычно скрипнул воротами, когда он их закрывал. Звук был родным, привычным, и на долю секунды это дало ему странное, почти забытое чувство покоя: вот он, его мотоцикл, его территория, его правила. Он постоял пару мгновений в полумраке гаража, вдыхая запах бензина, масла и пыли — запахи, которые всегда возвращали его к реальности, не давая утонуть в собственных мыслях. Потом он зашёл в дом. Тишина внутри была плотной, осязаемой — не той уютной тишиной, когда знаешь, что где‑то рядом есть близкие люди, а той, что ложится на плечи тяжёлым плащом, заставляя чувствовать себя ещё более одиноким. Он разулся у двери, аккуратно — почти машинально — поставил ботинки на место, будто хотел хоть в этом маленьком действии сохранить видимость порядка в своей разваливающейся на части жизни. Поднялся к себе в спальню, медленно, будто каждый шаг давался с трудом. В комнате пахло пылью и чем‑то едва уловимо горьким — запахом усталости, которая въедается в стены, в одежду, в самого человека. Раздевшись, он скинул вещи на пол — не из небрежности, а потому что сил не было даже на то, чтобы повесить их на стул. Просто бросил, как сбрасывают с себя тяжёлую броню после долгого боя. Потом лёг на кровать, уставившись в темноту, где редкие отсветы уличных фонарей рисовали на потолке неровные, дрожащие узоры. Злость и печаль кружились в голове, сплетаясь в тугой, болезненный узел. С одной стороны, он был рад, что снова увидел старых друзей, что хоть на мгновение смог почувствовать себя частью чего‑то обычного, человеческого. Но поступок Фамы… Он снова и снова прокручивал в голове эти слова: «Ты же, сука, слово давал». Это обещание, данное когда‑то давно, казалось ему единственным, что ещё имело хоть какой‑то вес в этом мире. И теперь оно было сломано — так же легко, как сухая ветка под ногой. «Зачем он это сделал? — думал Густав, сжимая кулаки в темноте. — Неужели нельзя было просто оставить меня в покое? Неужели я настолько важен для него, что он готов ломать мне жизнь?» Мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода. Он достал телефон, поставил будильник — механически, на автомате, будто это простое действие могло удержать его в этом дне, не дать провалиться в бездну воспоминаний. Потом лёг на бок, закрыл глаз, но сон не шёл. Вместо сна приходили обрывки: выстрелы в пустом доме, безумная улыбка парня с пистолетом, голос, шепчущий на немецком, холодные глаза Фамы, когда тот спокойно говорил: «До момента, когда ты заселился…» Часы на тумбочке тихо тикали, отсчитывая секунды, которые растягивались в минуты, а минуты — в вечность. Густав ворочался, натягивал на себя одеяло, потом сбрасывал его — то становилось невыносимо жарко, то пробирал ледяной озноб. И только через несколько часов, когда усталость наконец пересилила мысли, он провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где не было ни покоя, ни забвения — лишь бесконечный коридор, в конце которого его снова и снова ждал тот самый выстрел.