глава 7 - сука ушастая

Ранее утро. Будильник не дал спать — его резкий, настойчивый писк ворвался в сознание, разрывая тонкую пелену тяжёлого сна. Густав, лёжа лицом в подушку, глухо застонал, будто звук причинял физическую боль. На ощупь он нашарил телефон на тумбочке, глянул на экран: 6:50. — Уж лучше бы сдох… — пробормотал он хрипло, и эти слова прозвучали в тишине комнаты не как бравада, а как усталое признание. Вставать не хотелось. Тело казалось налитым свинцом, каждая мышца ныла, будто после долгой драки. Но он всё равно поднялся — через «не могу», через тяжесть, которая тянула обратно в кровать. Пошатываясь, направился на кухню. На кухне он поставил чайник, машинально взял ту самую кружку, из которой пил вчера — на стенках ещё виднелся тёмный налёт, а на ручке — едва заметная царапина, которую он когда‑то провёл ногтем от скуки. Этот привычный, почти незаметный изъян вдруг показался странно важным — как доказательство того, что жизнь продолжается, даже когда хочется, чтобы она остановилась. Потом он пошёл в ванную. Включил холодную воду и, не дожидаясь, пока она станет терпимой, плеснул себе в лицо. Ледяные капли обожгли кожу, прогнав остатки сна. Он снова и снова проводил ладонями по лицу, будто пытался смыть не только усталость, но и вчерашние слова, взгляды, обиды. Вернувшись на кухню, он увидел, что чайник уже вскипел — пар поднимался ровной струйкой, а крышка слегка подрагивала от давления. Залив кипяток в кружку и добавив ложку растворимого кофе, он сделал первый глоток — горький, обжигающий, именно такой, какой ему сейчас был нужен. Кофе не приносил радости, но возвращал ощущение реальности: вот кружка, вот кухня, вот он сам. После кофе он вернулся в спальню и натянул одежду, которая так и осталась валяться на полу с прошлой ночи. Ткань пахла пылью, улицей и чем‑то неуловимо горьким — запахом его собственных бессонных ночей. Он не стал ничего менять, не стал искать чистое — просто надел, как надевают броню перед очередным днём, который не обещает ничего хорошего. Выйдя в гараж, он сел на своего «коня». Он завёл двигатель — тот взревел, пробуждаясь, и этот звук отозвался где‑то внутри, заглушая лишние мысли. Густав, крепче сжал руль и дал по газам. Мотоцикл рванул вперёд, вырываясь из полумрака гаража на утренний свет. Город только просыпался: редкие машины мелькали вдалеке, фонари ещё горели, но небо уже светлело, обещая новый день, который Густав встречал без энтузиазма, но с упрямой решимостью — просто потому, что другого выбора у него не было. Пока ехал, ему в голову, как пуля, влетел вопрос, от которого он даже слегка поморщился: «Бля, а чё у нас сегодня? Другое время надо или чё‑то ещё? Ещё за вчерашнее, наверное, будут спрашивать… Ой, господи…» Он крепче сжал руль, костяшки побелели, но он не замечал этого. Ветер свистел в ушах, мотоцикл ровно гудел под ним, и на какие‑то секунды это даже помогало — будто скорость выдувала из головы лишние мысли. Но стоило только чуть замедлиться на светофоре, как всё возвращалось: вчерашний ужин у Фамы, резкий разговор, обида, которая до сих пор саднила где‑то под рёбрами. Час спустя он поставил мотоцикл на парковке, окинул взглядом улицу — пустынную, залитую утренним светом, где редкие студенты торопились к входу, пряча носы в воротники курток. Его знакомых нигде не было. Зайдя в сам универ, он снова огляделся — в коридоре было шумно, кто‑то смеялся, кто‑то спорил, хлопали двери, но среди всех этих лиц не было тех, кого он искал. — Ну и где мне их искать… Пиздец, — пробормотал он себе под нос, так тихо, что даже стоявший рядом парень с рюкзаком ничего не услышал. Немного подумав, он решил пройтись до аудиторий, в которых они были вчера. Сначала заглянул к иностранному — там уже сидели другие студенты, переговаривались, листали учебники, но Энгеля и Клер среди них не было. То же самое — в аудитории по химии: шум, запах мела и реактивов, но его компания отсутствовала. — Ну ставлю полторашку немецкого, они должны быть там, — тихо буркнул он, сам себе бросая вызов, будто от этого становилось легче. Выйдя из‑за угла, Густав невольно усмехнулся — он выиграл своё же пари. Энгель и Клер стояли у окна и о чём‑то оживлённо спорили. Лана и Эбби склонились над блокнотом, что‑то рассматривали, тыкали пальцами в страницы и тихо переговаривались. В голове у Густава мелькнуло: «Ох, позор… Ай, хуй с ним, не впервой». Он глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду, и пошёл к ним. Чем ближе он подходил, тем отчётливее слышал голоса. И вот — его заметили. — О, вернулся! — первым выкрикнул Энгель, и в этом возгласе было столько облегчения, что Густав на секунду даже растерялся. — Думали, что с тобой что‑то случилось. Так резко вчера всё произошло… А чё вчера было‑то? Густав пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно, хотя внутри всё сжималось от неловкости. — Нечего… Считайте, что нервный срыв. Да, — он коротко хмыкнул, будто это всё объясняло. Клер тут же хитро прищурилась и повернулась к Лане: — Лана, гони деньги, хе‑хе! Лана застонала, закатила глаза, но всё же полезла в карман: — А‑а‑ахр… На… Больше с тобой спорить не буду. Никогда. — Ха‑ха‑ха, да ладно тебе, — Клер рассмеялась, ловко схватила купюры и спрятала их в карман куртки. — Я же знала, что он не из тех, кто пропадает. Густав замер на мгновение, потом медленно поднял бровь: — На что ставили? — Вернёшься или нет, — Клер пожала плечами, будто это была самая обычная ставка в самой обычной игре. — Лана ставила, что нет. — Блеск, — Густав снова пожал плечами, но на этот раз в этом движении было чуть меньше напряжения. Он даже позволил себе слабую усмешку. — Значит, я оправдал ожидания. Эбби, до этого молча наблюдавший за всем этим, наконец подал голос: — Ты правда в порядке? Ты вчера… ну… выглядел так, будто тебя заменили... — В порядке, — Густав кивнул, чуть твёрже, чем нужно. — Просто... . Сейчас нормально. Лана посмотрела на него внимательно, чуть склонив голову, будто пыталась разглядеть что‑то за этой маской спокойствия. — Спасибо. Но сейчас… лучше просто про пары. Что сегодня по расписанию? Энгель хлопнул его по плечу — осторожно, будто боялся, что Густав сейчас снова исчезнет: — Пойдём, расскажу. И… рад, что ты вернулся. Они двинулись по коридору, смешиваясь с толпой студентов, и на какое‑то время Густав смог убедить себя, что всё нормально. Что он просто студент,что прошлое осталось позади. Сильное заблуждение. Аудитория математики была пропитана знакомым запахом мела, старой бумаги и едва уловимым ароматом кофе из термоса мисс Циркуль — тем самым, который все студенты тихо ненавидели, как и её саму. Ряды парт тянулись ровными линиями, будто на плацу, а над доской висели формулы, казавшиеся Густаву сейчас такими же далёкими и бессмысленными, как детские сказки. Все решали тест. Тишина стояла напряжённая, нарушаемая лишь скрипом ручек, тяжёлым дыханием и редкими вздохами отчаяния. Мисс Циркуль, сидя за столом, сверлила взглядом каждого, будто пыталась силой мысли заставить их вспомнить все теоремы сразу. Её пальцы нервно постукивали по краю стола, а глаза метались от одного студента к другому, выискивая малейшее движение, похожее на списывание. Густав решил тест ещё десять минут назад и теперь просто перебирал ручку в пальцах, щёлкая кнопкой — раз, два, три. Звук был тихим, но в этой тишине казался оглушительно громким. Он старался не смотреть на мисс Циркуль, но чувствовал её взгляд, тяжёлый и колючий, как проволока. Энгель, сидя рядом с Клер, украдкой подсказывал ей, прикрывая свои записи ладонью. Клер хмурилась, быстро записывала, потом стирала, снова хмурилась — и так по кругу. Лана пыталась как‑то помочь Эбби, терпеливо объясняя одну и ту же формулу разными словами, но тот лишь моргал, будто каждое слово доходило до него с задержкой в несколько секунд. — Да тут же элементарно, смотри… — шептала Лана, тыкая пальцем в строчку. — Вот это сюда, это туда… — Ага… — кивал Эбби, но в глазах читалось полное непонимание. — То есть… нет. Оливер со своей компанией, как обычно, делали мозги. Они пускали бумажные самолётики, которые планировали над рядами, и кидали скомканные бумажки, стараясь попасть кому‑нибудь в затылок. Один такой комок приземлился прямо на тетрадь Густава. Он не поднял головы, не посмотрел в сторону Оливера — просто смял бумажку в тугой шарик и положил её на край парты, рядом с ручкой. В его мыслях чётко и холодно прозвучало: «После пары руки сломаю». Прозвенел звонок — резкий, пронзительный, будто сигнал тревоги. — Сдаём работы! — голос мисс Циркуль ударил по ушам, как хлыст. — Быстро, не тяните! Все зашуршали тетрадями, собирали вещи, торопливо складывали листы и несли их к столу. Эбби был последним, кто сдал работу. Мисс Циркуль тут же схватила его лист, пробежала глазами по строчкам — и её лицо исказилось в гримасе, которую студенты между собой называли «предвестником апокалипсиса». — Как вчера… Тупой как пробка! — рявкнула она, швырнув лист обратно. — Беги! Эбби понял, что сейчас его «убьют» в самом буквальном смысле — у мисс Циркуль были свои методы «обучения», о которых ходили легенды. Он сорвался с места и рванул к двери, вылетая в коридор так, будто за ним гнался сам дьявол. Густав, заметив это, на секунду замер, не понимая, что происходит. — Это чё щас было? — он повернулся к Энгелю, но не успел тот ответить. Из аудитории вслед за Эбби вылетела мисс Циркуль. Её движения были резкими, хищными, а из руки вынула свой фирменный циркуль. — Вот дерьмо… — выдохнул Энгель, вцепившись пальцами в край парты. Лана прижала ладонь ко рту, глаза её мгновенно наполнились слезами. — Она ведь его убьёт… — прошептала она, голос дрожал. — Это ещё посмотрим, — Густав резко рванул следом. Погоня была недолгой. Эбби, задыхаясь, забежал в тупик — узкий коридор, заканчивающийся глухой стеной. Он обернулся, прижался спиной к кирпичу, будто надеялся просочиться сквозь него. Мисс Циркуль настигла его, её дыхание было тяжёлым, а глаза горели каким‑то безумным огнём. — Хе‑хе… Бегаешь неплохо, — прошипела она, поднимая циркуль. — Только это твой последний забег. И плевать я хотела на приказ Грейс! Она занесла руку, остриё циркуля замерло в сантиметре от головы Эбби. В этот момент в затылок мисс Циркуль прилетела банка из‑под газировки — которую Густав схватил по пути. Циркуль резко обернулась, её взгляд метнулся к полу, где лежала банка. А рядом стоял Густав — с огнетушителем в руках, лицо спокойное, почти отстранённое, будто он делал самое обычное дело в мире. — Приятного, — тихо произнёс он и нажал на рычаг. Порошок ударил струёй, окутывая мисс Циркуль плотным белым облаком. Через секунду она стала похожа на призрака — вся в белой пыли, с красными, разъярёнными глазами, сверкающими сквозь завесу. — Эбби, беги на хрен! — крикнул Густав. Эбби, откашливаясь от порошка, рванул вперёд. Густав двинулся следом, прикрывая его. Мисс Циркуль откашливалась, тёрла глаза, пытаясь прогнать порошок, но тот только сильнее разъедал слизистую. Её лицо исказилось от ярости и боли, и она снова бросилась за ними. Она настигла их в следующем коридоре. Эбби замер, будто парализованный, а Густав резко шагнул вперёд, закрывая его собой. — Эй, манал, ушастая, я здесь! — выкрикнул он, стараясь перетянуть её внимание на себя. — Ох, блять! Мисс Циркуль резко метнулась в сторону, её движение было неестественно быстрым, почти нечеловеческим. Штырь от циркуля просвистел рядом с Густавом и вонзился в стену, оставив в штукатурке глубокую дыру. Густав не стал ждать следующего удара. Он развернулся и побежал, слыша за спиной тяжёлое дыхание мисс Циркуль и топот её ботинок. Коридоры мелькали перед глазами — двери, таблички, шкафчики, чьи‑то забытые куртки. Всё сливалось в одну бесконечную полосу, а впереди маячила только одна цель — выбраться, увести её подальше от Эбби, дать ему шанс скрыться. Густав хотел завернуть за поворот, но скользкий пол, натёртый до зеркального блеска, будто специально поджидал его ошибки. Стоило ему перенести вес на правую ногу — и подошва поехала, как по льду. Он боком пролетел по полу, беспомощно взмахнул руками и врезался в стену с глухим стуком, от которого в ушах зазвенело. Не успел он даже толком прийти в себя, как краем глаза уловил резкое движение — и в следующую секунду штырь циркуля вонзился ему в правую ладонь. Удар был точным, безжалостным, будто рассчитанным до миллиметра. Мисс Циркуль ожидала услышать крик, вопль боли, хоть какую‑то человеческую реакцию. Но Густав лишь стиснул зубы так, что на скулах заиграли жёсткие желваки. Боль была сильной, но не адской — будто тело уже привыкло к тому, что с ним делают, и просто отмечало факт повреждения, не позволяя себе сломаться. Из раны потекла не обычная алая кровь, а чёрная, вязкая, будто чернила, смешанные с тьмой. Мисс Циркуль на секунду замерла, её глаза расширились — не от страха, а от странного, почти научного удивления. Она будто увидела что‑то, что не вписывалось в её привычную картину мира. Густав же одним резким, почти звериным движением вырвал ладонь из штыря. Ткань кожи и мышц на ладони была разорвана почти пополам, края раны неровно топорщились, а чёрная кровь продолжала сочиться, капая на пол тяжёлыми каплями. Оставив Циркуль стоять в полном ахуе, будто реальность только что треснула у неё перед глазами, Густав процедил сквозь зубы: — Сука, ушастая… — тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько злости, что он звучал страшнее крика. Она тут же стряхнула с себя оцепенение и снова бросилась за ним. Густав хоть и имел хорошую дыхалку, но она не была бесконечной. Каждый вдох отдавался в груди огнём, а ноги уже начинали предательски тяжелеть. А мисс Циркуль, казалось, вообще не собиралась уставать — её ярость работала как вечный двигатель, подталкивая вперёд, заставляя двигаться быстрее, злее, беспощаднее. Он завернул за очередной угол — и с размаху врезался в мисс Тавел. Та мгновенно схватила его, прикрыла собой, будто живым щитом. Рядом стояли мисс Блуми и мисс Грейс. Грейс прятала что‑то за спиной — и в воздухе повисло такое напряжение, что казалось, достаточно одного резкого слова, чтобы всё взорвалось. Как только мисс Циркуль появилась в их поле зрения, она резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Её грудь тяжело вздымалась, в глазах ещё плескалась ярость, но перед этой троицей она вдруг стала выглядеть не грозной охотницей, а загнанной в угол. — Ты что, бессмертие купила или что?! — голос мисс Грейс прозвучал не громко, но так, что по коридору будто прокатилась ледяная волна. — Он меня огнетушителем облил! — выпалила Циркуль, тыча пальцем куда‑то в сторону, будто этот факт сам по себе оправдывал всё. — И ещё мандой ушастой назвал! Мисс Блуми тихо, почти беззвучно, хихикнула, тут же прикрыв рот ладонью, но было поздно — Грейс метнула на неё короткий, строгий взгляд, и та сразу стала серьёзной, будто и не смеялась вовсе. Мисс Грейс достала из‑за спины пистолет «Глок 17» — спокойно, без пафоса, просто как достают из шкафа чашку. Она направила его прямо на мисс Циркуль. Ствол смотрел ровно, холодно, не дрожал ни на миллиметр. — Я вам дала шанс, — голос Грейс стал тише, но от этого только страшнее. — А после ваших, так сказать, проёбов… — она окинула взглядом мисс Тавел и мисс Блуми. — Но я… — попыталась вставить слово Циркуль, голос её дрогнул, но не от страха — от уязвлённой гордости. — Молчать! — рявкнула Грейс так, что даже лампы под потолком будто мигнули. — В учительскую. Сейчас же. Пока я не привела в действие твой смертный приговор, который давно ждёт своего часа. Циркуль фыркнула, сверкнула глазами, но спорить не стала. Развернулась и пошла прочь, чеканя шаг, будто пыталась сохранить хоть каплю достоинства. Мисс Грейс перевела взгляд на Тавел и Блуми — Вас обоих это тоже касается, — её голос звучал уже не как крик, а как приговор. — Если вдруг решите, вспомнить прошлое — лучше сами себе пулю в висок пустите. Будет быстрее и проще. С этими словами мисс Тавел и мисс Блуми молча развернулись и пошли вслед за Циркуль, оставив Густава и Грейс одних в пустом коридоре. Тишина после их ухода казалась почти оглушающей — будто весь универ затаил дыхание. Густав выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться, и плечи его слегка опустились. — Спасибо вам… — тихо произнёс он, опуская взгляд. Грейс только сейчас заметила чёрные пятна на полу возле Густава — капли той самой черной крови, которые он оставлял за собой, как след из чужой, неправильной жизни. — Сильно задела? — спросила она, не повышая голоса, но в нём слышалась не забота, а скорее усталое понимание того, что опять придётся разгребать последствия. — Нет, просто царапина, — Густав быстро спрятал раненую руку за спину, будто этим жестом мог стереть из реальности и рану, и чёрную жидкость, и всё, что только что произошло. — Да не волнуйтесь, на мне как на собаке всё заживёт. Грейс закатила глаза, провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него этот день. — Господи, дай мне сил… — пробормотала она себе под нос. Потом вздохнула, посмотрела на Густава уже мягче, но всё так же строго. — Ладно. На сегодня занятия отменяю. Слишком много… событий. Иди давай. И постарайся больше не попадать в такие истории. Хотя бы до конца дня. Густав криво усмехнулся, сунул раненую руку глубже за спину и кивнул. — Постараюсь, — сказал он, но оба знали: это ложь. Он развернулся и пошёл по коридору, стараясь не хромать, не показывать, как сильно его трясёт от адреналина и как ноет разорванная ладонь, источающая черную кровь. Коридор тянулся вперёд, пустой и длинный, и каждый его шаг отдавался эхом. Густав ушёл по коридору, не спеша, будто нарочно растягивал шаги, чтобы скрыть, как сильно его покачивает от отката адреналина. Он то и дело поглядывал на свою ладонь — ладонь почти срослась; болела, но уже не сильно — скорее ныла, как старая травма, которую тело просто не хотело забывать. Выйдя из‑за поворота, он тут же услышал своё имя — резкое, звонкое, будто брошенное в спину. — Густав! — крикнул Энгель и тут же сорвался с места, подбежал, чуть не сбив его с ног, и остановился в полушаге, будто боялся, что Густав сейчас исчезнет, если подойти слишком близко. — А где Эбби? — Густав машинально сунул раненую руку в карман куртки, пряча её от лишних взглядов. Ткань внутри тут же стала липкой, и он поморщился, но виду не подал. — Он с девчонками, — выдохнул Энгель, перевёл дух и криво усмехнулся. — Ну ты герой прям, хех. Густав только фыркнул, и в этом фырканье было столько усталости, что Энгель сразу понял: шутить сейчас — плохая идея. — Нахер быть таким героем, — буркнул Густав, глядя куда‑то мимо, в серую стену коридора, где облупившаяся краска складывалась в причудливые узоры. Энгель хотел было ещё что‑то сказать, но вдруг заметил на полу возле ног Густава тёмные пятна — те самые, чёрные, вязкие, будто пролитые чернила. Он замер, глаза его расширились. — У тебя кровь! — голос Энгеля прозвучал слишком громко в пустом коридоре. — Давай в медпункт провожу, а? — Да нормально всё, чё пристали… — Густав рявкнул чуть резче, чем хотел, и тут же пожалел об этом. Он опустил плечи, выдохнул и уже тише добавил: — Просто… не надо, ладно? Энгель замер на секунду, потом медленно кивнул. — Ладно, извини, — тихо сказал он. — Пошли. Они двинулись дальше по коридору. Свет ламп мигал, отбрасывая на стены дёрганые тени, и казалось, что даже само здание сегодня было каким‑то нервным, взвинченным. — Мисс Грейс сказала, что сегодня занятия отменяются, — вдруг выпалил Энгель, будто пытался вернуть разговор в привычное русло, туда, где всё просто: пары, долги, кофе из автомата. — Кайф, да? Густав хмыкнул. — Скажите спасибо Эбби, что стрегерил эту дуру, — произнёс он, и в голосе его проскользнула едва заметная усмешка. — Ну да, — согласился Энгель. Потом покосился на Густава, будто собирался с духом, и осторожно спросил: — Чё, сильно задела? — Не особо, — коротко бросил Густав. Он не хотел врать, но и правду выкладывать не собирался. «Не особо» — это было самое безопасное, что он мог сказать. — Лана уже всякого надумала, — быстро заговорил Энгель, будто хотел заполнить тишину, которая между ними вдруг стала слишком тяжёлой. — Я уже хотел за вами бежать, но Клер переубедила и я побежал за Грейс. — Ты бы мало что сделал, — спокойно ответил Густав. — Или получил бы ещё, как и я. Энгель невесело усмехнулся. — Хех… Ладно. Главное, что живые. Густав пробормотал себе под нос, почти беззвучно: — К сожалению. — Чего? — тут же встрепенулся Энгель. — Мысли вслух, — отмахнулся Густав, снова пряча взгляд. Через пару минут они дошли до того места, где их ждали остальные. Лана стояла, крепко обнимая Эбби, будто боялась, что если отпустит, он тут же исчезнет. Эбби пытался вырваться из её хватки, но делал это как‑то неубедительно — скорее для вида, потому что в её объятиях было тепло и спокойно, а после того, что только что случилось, спокойствие было на вес золота. Клер стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой сценой с лёгкой, усталой улыбкой — той самой, которая говорила: «Ну вот, опять эти драмы». — Мы вернулись, — громко сказал Энгель, будто объявлял о чём‑то важном. Клер тут же повернулась, прищурилась и хмыкнула: — Живой герой, хех. — Ещё раз скажите — тапком убью, — беззлобно буркнул Густав, но в глазах у него мелькнуло что‑то похожее на улыбку. — Ой, боюсь‑боюсь, — Клер рассмеялась, махнула рукой и закатила глаза. — Ха‑ха‑ха. Эбби наконец смог немного отстраниться от Ланы, сделал глубокий вдох, будто заново учился дышать, и посмотрел на Густава. В его взгляде было столько благодарности, что Густаву стало неловко. — Спасибо… что заступился… — тихо, сбивчиво проговорил Эбби. — Думал, что всё… — Должен будешь, — коротко ответил Густав, стараясь говорить как можно небрежнее, будто речь шла о паре долларов, а не о спасённой жизни. Лана шагнула к нему, глаза её были красными от слёз, но она уже не плакала — просто не могла отпустить то, что только что пережила. — Спасибо, что помог, — прошептала она, голос дрожал. — Я бы не знаю, что бы с собой сделала, если бы он… — Да‑да, — Густав неловко махнул рукой, будто отмахивался от чего‑то слишком тяжёлого. — Всё нормально. В этот момент ладонь в кармане снова напомнила о себе — не острой болью, а тупым, настойчивым нытьём. Густав поморщился, достал руку, посмотрел на неё. Кожа полностью срослась, осталась только тонкая, едва заметная линия шрама — как след от старого пореза, который уже почти забылся. — Теперь штаны стирать, — пробормотал он, глядя на тёмное пятно на ткани. Клер тут же снова стала серьёзной. — Ладно, пошли на улицу, — решительно сказала она. — Всё верно, занятий не будет. Тут делать нечего. Все вышли на улицу. Воздух был прохладным, свежим, пах дождём, который собирался где‑то на горизонте, и асфальтом, нагретым за день. На мгновение все замерли, будто привыкали к этому спокойствию, к тому, что никто не кричит, не гонится, не размахивает циркулем. — Гуууустав, — протянула Клер, растягивая его имя, как жвачку, и посмотрела на него своими большими глазами, в которых плясали озорные искры. — Чё? — буркнул он, уже догадываясь, что сейчас последует. — Покатай, — она сложила ладони, будто молилась, и сделала самое невинное лицо, на которое была способна. — >:3 — Нет, — твёрдо ответил Густав. — Ну пожалуйста! — взмолилась Клер. — Нет… — повторил он, крепче сжимая ключи от мотоцикла в кармане. — Ну пожааалуустаааа, — тянула она, подступая ближе, почти вплотную. — Неееееет… — протянул он в ответ, но уголки губ всё‑таки дрогнули. Тут в разговор вмешался Эбби — тихо, но решительно: — А можно меня? Густав, не раздумывая ни секунды, коротко кивнул: — Садись. Клер застыла с обиженным лицом, будто у неё из рук выбили любимую игрушку. — Э, так нечестно! — возмутилась она, топая ногой. Энгель тем временем умирал со смеху — он согнулся пополам, держался за живот и вытирал выступившие слёзы. Густав сел на мотоцикл, привычно устроился в седле, чувствуя, как холодный металл и кожа под ладонями возвращают ему ощущение контроля. Эбби сел сзади и крепко обхватил его за талию, пальцы его слегка дрожали. — Скорости не боишься? — бросил Густав через плечо, чуть повернув голову. — Не знаю… — честно признался Эбби. — Сейчас узнаем, — хмыкнул Густав и завёл мотоцикл. Двигатель взревел, пробуждаясь, и этот звук отозвался где‑то внутри, прогоняя остатки слабости. Густав дал газу, и мотоцикл рванул вперёд, рассекая воздух, как нож. — Ааа, всё‑таки боюсь! — закричал Эбби, вцепляясь в куртку Густава так, что ткань затрещала. — Терпи, моя красавица, — хохотнул Густав, наклоняясь вперёд, сливаясь с машиной, становясь с ней одним целым. Он ехал так же, как когда‑то катал Клер — быстро, резко, с той самой дерзостью, которая заставляла сердце биться чаще, а мир вокруг сжиматься до узкой полосы дороги. Ветер свистел в ушах, срывал слова, уносил мысли, оставляя только скорость, только движение, только этот момент, когда ничего не имело значения, кроме дороги впереди. Несколько минут спустя Густав вернулся к университету. Мотоцикл плавно затормозил, двигатель тихо урчал, остывая. Эбби, дрожащими руками разжав хватку, медленно слез, постоял немного, покачиваясь, будто земля под ногами всё ещё была мотоциклом, и наконец выдохнул: — С‑с‑спасибо… — голос его дрожал, но в нём слышалось облегчение. Клер сидела на бордюре с кислой мордой, скрестив руки и делая вид, что ей вообще всё равно, но по глазам было видно — обидно. Густав слез с мотоцикла, потянулся, разминая затёкшие плечи, и посмотрел на Клер. — Ладно тебе, бантик, — спокойно сказал он. — Успеешь ещё. Если я не сдохну. — Иди ты, я обиделась, — буркнула она, отворачиваясь, но Густав успел заметить, как уголки её губ дрогнули, будто она сдерживала улыбку. — Ладно, — тихо произнёс он и на мгновение замер, прислушиваясь к себе. Внутри было пусто, но не тяжело — скорее, как после грозы, когда воздух становится чище, а мир — проще. В это время в учительской было душно — окно, как всегда, было закрыто наглухо, будто кто‑то специально хотел, чтобы напряжение здесь скапливалось, как пар в перегретом котле. На столе остывал недопитый кофе, рядом валялась стопка контрольных, которые никто не собирался проверять. В воздухе витал запах мела, старой бумаги и чего‑то металлического — будто само помещение знало, что здесь редко говорят о формулах и чаще — о выживании. Мисс Циркуль сидела на краю стула, нервно постукивая берцом по полу, будто пыталась выбить из себя остатки ярости. Мисс Тавел устроилась в углу, спокойно откусывала кусок мясной вырезки и смотрела на всё это с видом человека, который пришёл в кино, заказал попкорн и теперь просто наслаждается фильмом. Мисс Блуми сидела напротив Циркуль, теребя в пальцах канцелярский нож — то ли от скуки, то ли чтобы чем‑то занять руки, в которых так и хотелось что‑нибудь сжать. — Вот надо было тебе за этим нытиком Эбби бегать, — наконец не выдержала Тавел, проглатывая очередной кусок и даже не пытаясь скрыть раздражение. — Сейчас нас всех Грейс будет… раком ставить. Циркуль резко повернула голову, взгляд её стал колючим, как осколки стекла. — Ну заебись, я теперь виновата во всём, — процедила она, голос звучал так, будто каждое слово царапало ей горло. Блуми тихо хмыкнула — едва слышно, но этого хватило. — Ну да, — протянула она, не глядя на Циркуль. — Ты вообще молчи, подлиза, — рявкнула Циркуль, резко подавшись вперёд. В комнате на секунду стало тише — даже тиканье старых настенных часов будто замедлилось. — Чё вякнула?! — голос Блуми стал низким, опасным, совсем не похожим на её обычный, чуть насмешливый тон. — Чё слышала, — огрызнулась Циркуль, и в этот момент что‑то в ней щёлкнуло: она резко оголила свой циркуль, лезвие блеснуло в тусклом свете лампы, холодное и безжалостное. Блуми не осталась в долгу — одним плавным движением она вынула лезвие канцелярского ножа из левой руки. Обе замерли друг напротив друга, напряжённые, как пружины, готовые сорваться в любую секунду. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, будто сам коридор за дверью затаил дыхание. И в этот самый момент дверь резко распахнулась. На пороге стояла мисс Грейс. Она не влетела, не ворвалась — вошла спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии было столько угрозы, что обе женщины тут же замерли, как пойманные в свете фар звери. Грейс обвела взглядом эту сцену — Циркуль с циркулем, Блуми с ножом, Тавел с куском вырезки, застывшей на полпути ко рту. Её лицо не выражало ни удивления, ни гнева — только ледяное, выверенное терпение человека, который слишком часто разгребает чужие ошибки. — Сели. Оба, — голос Грейс прозвучал негромко, но так, что даже нож в руке Блуми будто стал тяжелее. Обе женщины, не сговариваясь, тут же убрали своё оружие — Циркуль спрятала циркуль, Блуми вернула лезвие на место. Они опустились на стулья, стараясь выглядеть так, будто ничего не произошло, будто это была просто минутная слабость. — Повторять не буду, — Грейс шагнула внутрь, закрыла за собой дверь, и этот тихий щелчок прозвучал как защёлкнутый замок на клетке. Ещё подобная выходка — и всех я лично поубиваю. Если не забыли, ваши смертные приговоры всё ещё у меня. И они не истёкшие. Блуми хотела было что‑то сказать, открыла рот, но тут же закрыла, когда Грейс метнула на неё короткий взгляд — такой, что слова застревали в горле. — А чё я‑то? — всё же тихо пискнула она, но уже без прежней дерзости. — Заткнись, — ровно сказала Грейс, и в этом «заткнись» не было злости — только усталость человека, которому приходится снова и снова объяснять очевидное. — Я сказала, это всех касается. Включая тебя, Тавел. Тавел чуть не подавилась. Кусок вырезки застрял где‑то посередине, она закашлялась, покраснела, схватилась за стакан с водой и сделала большой глоток, будто надеялась, что вода смоет и удивление, и обиду, и всё, что только что услышала. — А я‑то тут при чём?! — наконец выдавила она, голос дрожал от возмущения. — Я вообще помогала этого пацана спасать! — Вы меня услышали, — голос Грейс стал тише, но от этого только страшнее. — В следующий раз виняйте на себя. С этими словами она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок, и в комнате повисла тишина — тяжёлая, липкая, будто сама атмосфера пыталась осознать, что только что произошло. Несколько секунд все сидели, не шевелясь, будто боялись, что малейшее движение снова запустит этот механизм, который только‑только удалось остановить. Потом Блуми первой нарушила молчание — тихо, почти шёпотом, но с такой горечью, что слова падали на пол, как тяжёлые камни. — Спасибо, Циркуль, что снова приблизила наши смерти, — сказала она, глядя в стол, не поднимая глаз. Циркуль лишь фыркнула, отвернулась к окну, где за стеклом медленно опускались сумерки, и процедила: — Заткнись.