ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ДЫХАНИЕ МЕЖДУ МИРАМИ

Аня любила запах ладана. Он висел в прохладном воздухе маленькой сельской церкви густыми, сладковатыми клубами, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витраж с грустным ангелом, рисовали на её ладонях цветные пятна. Она стояла рядом с бабушкой, старательно выводила: «Господи, помилуй», и чувствовала — здесь ей спокойно. Здесь она дома. И одновременно — здесь ей больно. Было чувство, будто внутри неё сжимается что-то огромное и чужое , стараясь не поцарапать стены её души. Будто её настоящий голос, дикий и многоголосый, должен был разорвать эту тишину криком, смехом или рыком, но он был заперт на тысячу замков. Когда она смотрела на лик Христа, в её груди вспыхивала острая, тоскливая любовь, словно к родному. А когда взгляд падал на фреску с грешниками в геенне огненной, холодок по спине бежал не от страха, а от… узнавания? Нет, не могло быть. «Ты у нас диковинная, Анечка, — частенько вздыхала бабушка, крестя её на ночь особенно усердно. — Ангельский лик, а в очах… будто тень пролетает. Ни Богу свечка, ни черту кочерга». Аня отмахивалась. Она была обычной девочкой. Почти. Странности прятались в мелочах. Кошки на улице выгибали спины и уходили, но голуби садились к ней на подоконник, словно ждали крошек. Цветы в её комнате вяли быстрее, но однажды, когда она горько плакала над умершим хомячком, сухая ветка сирени в вазе за ночь покрылась единственным, нежно-лиловым соцветием. Лампочки перегорали, когда она злилась. А в зеркале, если смотреть слишком долго и рассеянно, казалось, за её отражением шевелится что-то ещё — то светящееся, то тёмное. К двадцати годам Аня построила крепость. Кирпичиками стал вызывающий вид: септум, индастриал в ухе, язык громкая музыка в наушниках, тушь для ресниц, от которой её и без того светлые глаза казались янтарными. Она училась на ветеринара — её тянуло к безгласным, к тем, кто не задавал вопросов. Она ходила в тот же храм, но теперь стояла сзади, у выхода, готовая раствориться в толпе. Но тени из детства не ушли. Они материализовались в мужчину по имени Влад, с которым она встречалась полгода. Он был обаятельным, настойчивым, а потом стал ревнивым и грубым. Однажды, после ссоры, он схватил её за руку так, что синяк проступил мгновенно. «Ты что, особенная? — прошипел он, и его дыхание пахло дешёвым пивом. — Со своими дырочками в лице и взглядом, будто ты всех насквозь видишь?» Внутри Ани что-то щелкнуло. Не страх. Холодная, тихая ярость. Она посмотрела на него, не отводя глаз. «Отпусти». Он засмеялся. И вдруг замер. Его глаза округлились от ужаса. «Ч-что с твоим лицом?» — прохрипел он, отшатываясь. Она ничего не чувствовала. Только пульсацию в висках. Позже, глядя в зеркало, она увидела лишь бледное лицо с родинкой над губой и синяком под глазом. Но Влад после этого исчез из её жизни, а по городу пополз шёпот: «С Анькой той связываться не надо. Она… ненормальная. Взглядом может». Роковой вечер был тусклым и дождливым. Аня возвращалась из приюта, где помогала с собаками. В подземном переходе она увидела сцену, от которой кровь ударила в виски. Пьяный детина, с тупым, жестоким лицом, тащил за руку маленькую девочку. В его другой руке поблёскивал обычный, бытовой нож. «Папа, не надо, папа, прошу!» — всхлипывал ребёнок. Разум отключился. Остался только слепой, яростный порыв. «Эй! — её голос гулко отозвался под сводами. — Отпусти её! Сейчас же!» Мужчина обернулся. В его мутных глазах не было ни страха, ни злобы. Была простая, животная агрессия. «Тебе что больше всех надо,овца?» — рявкнул он и, отшвырнув девочку в сторону, рванулся на Аню. Она не успела среагировать. Удар был стремительным и точным. Острая, жгучая боль рассекла грудь. Она услышала хруст своей кости, странный, приглушённый звук. Нож вошёл по самую рукоять. Мир поплыл. Боль была не просто болью. Она была «ключом», вставленным в запретный замок её существа. Что-то внутри, дремавшее двадцать лет, взревело от ярости и боли. В глазах потемнело, но в темноте заискрились всполохи — ослепительно-белые и густо-багровые. Девочка кричала где-то очень далеко. Мужчина вырвал нож, готовясь ударить снова. Его лицо исказилось — не злорадством, а холодящим ужасом. Он смотрел не на неё, а сквозь неё. Аня больше не чувствовала тела. Она была взрывом. Импульсом чистой, недифференцированной силы. Последнее, что она помнила, — это оглушительную тишину, мгновенно поглотившую все звуки, и яркую вспышку, вобравшую в себя и свет, и тьму одновременно. Сознание вернулось к ней от прикосновения — грубого, жаждущего. Её тащили за волосы по липкой, зловонной мостовой. «Свежачок! Ещё тёпленькая! — хрипел над ухом голос, пахнущий гнилью. — Да гляньте на неё, чистенькая, почти светится! Будет нам закуска на вечеринку!» Аня открыла глаза. Над ней клонились три рожи. Красная кожа, кривые рога, жёлтые, полные голода глаза. Они были не похожи на людей. Они были карикатурами, кошмарами. Страх, холодный и острый, пронзил её. Но вместе с ним поднялось и другое. То самое, что проснулось в момент смерти. Глухое, мощное негодование. «Отстаньте!» — прохрипела она, и её голос прозвучал странно, с двойным эхом. Один из грешников, самый крупный, захохотал и потянулся, чтобы схватить её за лицо. И тогда стена внутри неё рухнула окончательно. Из её тела, из самой её души, вырвался слепящий импульс. Это не был свет и не была тьма. Это был сгусток первозданной, хаотической энергии, рождённый от столкновения двух непримиримых природ. Он ударил волной, беззвучной и сокрушительной. Грешников отшвырнуло, как тряпичных кукол. Их вопли смешались с треском ломающихся костей и шипением опаляемой плоти. Неоновая вывеска «ГНОЙНЫЙ КЛУБ» над ними погасла, взорвалась и зажглась снова, но теперь её свет был призрачно-белым. Аня стояла на коленях, задыхаясь. Вокруг неё лежали обугленные, дымящиеся тела. Её руки светились — одна бледным, почти лунным светом, другая была окутана струящимся чёрным дымом. Она смотрела на них в ужасе. *-Что она наделала? *Что она такое?* Силы покинули её так же внезапно, как и пришли. Свет погас, оставив после себя леденящую слабость и панику. Она должна была бежать. Скрыться. Её взгляд упал на единственное в этом кошмарном городе здание, которое не выглядело готовым её съесть. Огромная, причудливая, почти игрушечная вывеска светилась вдалеке, обещая спасение самым безнадёжным душам: «ОТЕЛЬ ХАЗБИН ВТОРОЙ ШАНС ДЛЯ ГРЕШНИКОВ!» Не раздумывая, обессиленная, вся в саже и чужой скверне, Аня поползла, а потом побежала к этим вратам, оставляя за спиной адский гул улицы и свой первый, невольный след разрушения. Она вломилась в вестибюль, едва не сломав хлипкую на вид дверь. Внутри пахло пылью, старой краской и… ванилью? Контраст с внешним миром был ошеломляющим: аляповатый декор, яркие цвета, кричащий китч. За высокой стойкой что-то шевелилось. Аня замерла, готовая к новой атаке. Из-за стойки подпрыгнула… девушка. Не демон. Ну, почти не демон. С пшеничными волосами, сияющими глазами и улыбкой такой искренней, что ей было просто не место в этом мире страданий. «О-о-о! Новый гость! Добро пожаловать в отель „Хазбин“! Я — Чарли, владелица!» — девушка всплеснула руками. Аня не могла вымолвить ни слова. Она только стояла, дрожа, её одежда дымилась, в глазах стоял немой ужас и вопрос. Чарли тут же сменила восторг на обеспокоенность. «О, господи! Ты в порядке? На тебя напали? Вэгги! Быстро полотенце и чаю! Нифти, где аптечка?» На Аню обрушилась суета. Её усадили в плюшевое кресло, укутали в одеяло с единорогами, всучили в руки кружку с чем-то тёплым и липким. Вокруг сновали розоволосая девушка с характером (Вэгги) и маленькая, вечно недовольная горничная-паучиха (Нифти), которая что-то бурчала про грязь на полу. Аня пила чай, смотрела на свои чистые, обычные руки и чувствовала, как её сотрясает внутренняя дрожь. Она была в Аду. Она только что убила. В ней была сила, о которой она не знала. И она не имела ни малейшего понятия, кто она и зачем здесь. А высоко на балконе, в тени арочного прохода, стояла неподвижная, высокая фигура в красном. Радиодемон наблюдал за сценой внизу с холодным, отстранённым любопытством. Ещё одна жалкая, потрёпанная грешница. Мельком он отметил необычный энергетический след, слабый, как эхо, но… двойной. Интересно. Возможно, фантомное эхо способности. Или брак в производстве души. Не более чем любопытный курьёз в бесконечной пьесе. С лёгким, неслышным шипением статики он развернулся и растворился в тени. У него были дела поважнее, чем утешение очередной заплаканной новобранки в безнадёжном крестовом походе принцессы. Для Алластора Аня в тот момент была просто «фоном». Ничем. И это было, возможно, самой большой её удачей. Потому что у неё было немного времени, чтобы прийти в себя, прежде чем он обратит на неё свой полный, неумолимый интерес. А пока у неё была крыша над головой, странная, но добрая хозяйка и миллион вопросов, на которые не было ответов. Её путь к истине только начинался. И начинался он в самом неожиданном месте — в отеле, где пытались исправлять грешников, в то время как она сама была живым, дышащим «грехом против самого мироздания».