II

      Грешна Висенья в помыслах своих, что наполняют смертельными ядами жестокие речи ее, подобно снадобьям, хранимым в недрах замка, куда нет доступа никому. Те снадобья готовила сама, с дотошностью алхимика, усердием мейстера и любопытством ребенка подбирая каждый ингредиент, служащий ее воле. Одних способный убить тихо и незаметно, подослав Неведомого в сладком сне для последнего страстного поцелуя и искушенного стона агонии, другим же даровать мучительную страшную кончину, когда живая плоть обрастает гнилью, а из груди рвутся отчаянные прошения о милости последней.       Глаза закрыла, опустив шелк ресниц на бледные щеки, вдохнула неторопливо, позволив воздуху наполнить грудь с едва слышным свистом, и с ним же паром покинуть ее. Больно. Прямиком в сердце, да так, что выть хочется, сжимая до скрипа зубы и вцепившись ногтями в собственные волосы. Сплюнула, подавившись отвращением к себе самой, тонкая, но сильная рука взметнулась в неуловимой броске рассерженной гадюки. Хлопок. Алые следы пальцев на восковом лице.       Не любима, не желанна, не близка. Все почести эти достались Рейнис, и лишь бесконечная любовь воительницы к младшей сестре остановила ту на пути мести в одержимости жгучей ревностью. Воин приучается терпеть любую боль долгими летами тренировок тела, пока то не станет гибким и совершенным в своей ловкости и быстроте, иначе нельзя. И духа, нередко мятежного, пламенного, рвущегося разбить оковы правил и наставлений. Разве важны дракону правила, придуманные низменными умами людей, жаждущих порабощения в глубине своих слабых и жалких сущностей, годами ждущих тех, кто способен их покорить? Преклонение презренно для дракона, живущего свободой в небесах, где лишь ветер, да облака слышат думы его, ненавидимо Висеньей, как и прочие проявления ничтожной слабости, какой полны сердца людские. Гордая воительница не попросит о милости, не позволит горячим слезам гнева прорвать плотины век, и боль ее утонет в забытье, так и не вырвавшись наружу.