Том 4, глава 13 - Плевок в вечность

      Среди пепла, пыли и обломков, где руины церкви лежали, как вытянутые скелеты прошлого, Сенджи зашевелился. Он вынырнул из груды щебня, кашляя, дрожа. Его лицо было в ссадинах, волосы спутаны и покрыты пылью, один глаз заплыл, но он ещё дышал. Тело его отказывалось слушаться, кости ныли, но внутреннее пламя, — то самое, что горело в нём с детства, — ещё тлело под грудной клеткой.              Он едва успел подняться на колено, как Фудзин оказался рядом — без лишней суеты, без пафоса. Он схватил Сенджи за волосы и резко дёрнул голову вверх, заставив его посмотреть прямо в его холодные, равнодушные глаза в прорезях маски.              — Знаешь, — выдохнул Фудзин, — пожалуй, ты самый выносливый и упрямый из всех, кого я встречал. Не герой, не воин. Но крепкий, как старый камень. Даже твой дружок уже почти не шевелится под обломками.              Он кивнул в сторону разрушенного фасада, где из-под камней торчала рука Закса. Сухая, испачканная в пепле, пальцы неподвижны. Сенджи увидел её и на миг задержал взгляд, будто весь мир для него остановился.              — Закс... — прохрипел он, и в следующую секунду из горла рванул фонтан крови. Он наклонился, упал на колени, сотрясаемый судорогами, кашляя тёмно-красным.              Фудзин ухмыльнулся и отпустил волосы, как старую тряпку.              Сенджи рухнул на камни. На секунду казалось, что всё — конец. Но затем он поднял руку.              Медленно, будто в ней вес целой горы, он вытянул ладонь перед собой. На тыльной стороне, между обожжённой кожей и пеплом, вспыхнула метка — Метка Чужого. Символ, чуждый этому миру. Изломанный, будто трещина в реальности. Он засветился.              Из метки вырвались два ворона.              Они появились без вспышки — резко, с хриплым криком, как будто их выплюнул мир, как ненужное, неудобное напоминание. Они взметнулись в небо, расправляя крылья, серые и улетели прочь.              Фудзин нахмурился. Его глаза впервые за бой изменились — не раздражение, не скука, а интерес. Он сделал полшага назад.              — Что это? — спросил он, глядя на метку. — Я впервые вижу такую магию. Что ты вызвал?              Сенджи с трудом поднял взгляд. Улыбка на лице была еле заметной, почти болезненной, кровавой, но — живой.              — Передавай привет... — он кашлянул, кровь стекала по губам, — Чужому тебе существу.              Сенджи едва держал сознание. Он пытался пробубнить заговоры, старые слова, вложенные в память ещё в юности. Голос его дрожал, каждый слог был сорван дыханием и болью. Рот наполнялся кровью, губы тряслись, но он всё равно пытался, вновь и вновь, тихо, прерывисто.              Фудзин подошёл. Молча. Без лишнего жеста, всадил ногу в живот Сенджи.              Тот захрипел. Воздух вырвался из лёгких, грудь сжалась, как свёрнутый лист бумаги. Всё вокруг сразу стало глухим — как в воде. Только пульс в висках и вкус крови во рту. Он рухнул на бок, пытаясь вдохнуть, но в лёгкие шёл только огонь.              И тогда в голове вспыхнул запах.              Горький. Противный. Сладковато-ядовитый. Как перегоревшие семена, как дым от старого угля. Сенджи узнал его. Город в детстве пах так же.              Он вспомнил огонь, охвативший улицы. Дома, рушившиеся, как детские башни. Крики. Каменные плиты, раскалённые докрасна. Людей, обугленных, с лицами, что кричали без звука. Вспомнил, как лежал среди развалин, маленький, дрожащий, и как небо над ним горело.              Матог. Он теперь был в пылающих руинах. Как тогда.              Но даже тут, даже когда в теле ломалось каждое сухожилие, когда пульс уже бился как у зверя в капкане, Сенджи почувствовал движение. Что-то знакомое. Мягкое, давящее, но не враждебное. Где-то далеко — может, квартал, может, два — приближался Микаме.              Сенджи не знал как, не знал точно, но чувствовал. Возможно, вороны добрались до него. Он улыбнулся — слабым уголком губ, сквозь кровь.              Но улыбка тут же сорвалась новым приступом боли. Тело сжалось, он скорчился, захрипел и снова проблевался кровью, которая хлестнула на грудь и стекала по шее.              Фудзин подошёл, глядя сверху. Его лицо снова обрело насмешку, спокойную и надменную.              — Ты использовал слишком много, — произнёс он, не повышая голос. — Не выдерживает твоё тело, дурак. И вот — отдача.              Он наклонился ближе, проводя пальцами по воздуху рядом с голубыми линиями на шее парня.              Сенджи задыхался, скрючившись на обломках, кровь всё ещё стекала с подбородка, когда внезапно почувствовал прикосновение.              Пальцы коснулись кожи на его груди — холодные.              Голос Фудзина прозвучал тихо, почти лениво:              — Исцеление.              И в тот же миг тело Сенджи вспыхнуло теплом. Но не обжигающим — а мягким, разливающимся по телу, словно его окутали утренние лучи после ледяной ночи. Рёбра затянулись, внутренние разрывы слились, кровоток восстановился, дыхание — ровное, глубокое. За секунду всё — каждая трещина, каждый надлом, каждая капля боли — исчезли.              Он вскрикнул, поднявшись резко, будто вынырнул из-под воды. Его глаза расширились от шока.              — Ты... зачем? — выдохнул он, глядя на Фудзина с лицом, полным замешательства и страха.              Фудзин смотрел на него спокойно, опуская руку.              — Чтобы шансы были, — отрезал он. — Мне нужен боец, а не дышащая развалина.              Он сделал шаг назад, сложил пальцы в печатях — быстро, точно. Воздух дрогнул.              — Расширение Территории: Мир, одарённый ветрами.              И в ту же секунду всё вокруг исчезло.              Словно кто-то дёрнул за грань реальности. Сенджи не успел сказать ни слова, как его тело поглотила чёрная сфера, родившаяся в воздухе с резким звуком, как всхлип вселенной. Он почувствовал, как будто его втянуло внутрь себя, и мир, в котором они сражались, перестал существовать.              А затем — тишина.              Сенджи стоял. Стоял в пространстве, которое невозможно было объяснить словами. Вокруг не было ничего — ни горизонта, ни света, ни стен, ни неба. Только белое. Безмерное, бескрайнее, безупречное. Это не был свет — это была пустота, которую свет не покидает.              А под ногами — дымка. Белая, шелковистая, текучая. Она не вязла в ногах, не мешала, а обволакивала, как облако. Шагать по ней было легко, будто шёл по мягкой воде, которая принимала форму стопы и тут же возвращалась к покою.              Воздух здесь был... идеальным.              Сенджи сделал вдох — и он не просто наполнил лёгкие. Он наполнил всё тело. Внутри не было боли. Не было страха. Не было слабости. Воздух здесь не просто поддерживал — он укреплял. Убирал тяжесть. Дал воспоминания о детстве. Об утре. О жизни до боли.              Шаг. Ещё один.              Тело стало лёгким. Каждое движение — словно танец. Ни гравитации, ни сопротивления. Всё здесь — будто сделано для того, чтобы дышать, двигаться, жить.              Сенджи остановился, медленно оборачиваясь.              Фудзина не было видно.              Только это бесконечное пространство. Оно не было пугающим — наоборот. Оно было... правильным. Как если бы он наконец попал туда, где воздух никогда не кончается, где слова не нужны, где всё — тишина и равновесие.              Он закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь уловить Боевой Дух Фудзина — направление, присутствие, хоть тень движения. Но чем глубже он прислушивался, тем яснее понимал:              Фудзин был везде.              Он не прятался — он был этим пространством. Каждая нить воздуха, каждый невидимый поток, каждая вибрация — напоминали о нём. Будто сама ткань мира приняла форму воли Бога Ветра. Здесь не было «где» — только «он».              Сенджи, не колеблясь, опустился на одно колено и, прижав руку к груди, начал читать заговоры. Один за другим. Ритм был быстрым, голос крепким, как молот ударяющий по наковальне:              — "Мерцающий клинок", "Тело из стали", "Стеклянное сердце", "Бесконечные битвы", "Светлый щит", "Тень крови", "Путь меча", "Шёпот ветра", "Бич молний", "Источник жизни", "Боевой гимн", "Танец клинков", "Рокот шестерней", "Блеск вихря", "Жар огня", "Живая сталь", "Мысли кузни", "Алмазное жало", "Звук души", "Видение времени".              Каждое слово отзывалось в пространстве, резонируя. Белизна вибрировала. Под ногами дымка дрожала. В груди разгоралось нечто — сила, нарастающая с каждым заговором.              Но в следующую секунду... воздух за его спиной стал пустым.              Сенджи рванулся, чтобы обернуться — не успел.              Катана Фудзина уже была в воздухе, летя в спину, и тот появился бесшумно, как и положено ветру. Он был рядом, материализовался из тишины, тело напряжено, глаза холодны, как никогда.              Но в тот момент, когда лезвие должно было войти в тело — произошло нечто.              Маска Фудзина треснула.              Резко, без предупреждения. Вдоль верхней половины пошла трещина — хрупкая, резкая, как вспышка на стекле. А затем — взрыв. Половина маски разлетелась в осколках. Воздух завопил, словно сам испугался.              Фудзин отшатнулся, резко отскочил назад, рухнув на одно колено. Он схватился за лицо, будто там что-то обожгло изнутри. Из его рта вырвался сдавленный рык, голос дрожал не от боли тела, а от чего-то глубже.              Сенджи поднялся, и его голос прозвучал, как раскат молота:              — Максимум: Ковадло Творения Вечных Клинков!              Он рванулся рукой к ножнам на боку и выхватил Ноль.              Клинок мгновенно изменился.              Рукоять начала дымиться, обжигая кожу, — словно опалилась. Клинок стал угольно-чёрным, с еле заметными волнами жара вдоль лезвия. Поверхность его больше не отражала ничего.              Воздух вокруг меча вибрировал. Из Ноль доносился глухой, нечеловеческий гул, будто в его сердцевине бил древний механизм. Сенджи поднял его двумя руками.              Сенджи ударил — не в противника, а в само пространство. Меч опустился рядом, разрезая не воздух, а саму суть, из которой была соткана Территория. Тишина, на миг ставшая оглушающей. И вот — разломы. Они побежали по небу, по воздуху рядом, и сама ткань начала рушиться, осыпаясь, как стекло под тяжестью времени. Небо, искусственно светлое и затянутое светом, лопнуло, исчезло — и вместо него снова появились руины старой, изувеченной церкви.              Пыль и тьма вернулись. Ветер ворвался сквозь разрушенные окна. Город вновь стал реальностью — холодной, пыльной, израненной.              Фудзин едва моргнул, всё ещё стоя там, где должен был быть центр Территории. Он не успел пошевелиться, как Сенджи уже сделал шаг вперёд. Фудзин резко вскинул руку, пальцы сомкнулись в резком, изящном движении — но ничего не произошло.              Он замер. Потом снова попытался — другой рукой. Попробовал вызвать спирали, те самые, что разрывали всё, к чему прикасались. Ничего.              Фудзин медленно опустил взгляд на свои ладони. Пальцы дрожали. Сердце ударилось где-то в горле — он чувствовал это. Пустота. Поток маны, что всегда бурлил в нём — неумолимо, с силой урагана, — теперь затих, стал вязким, расщеплённым, словно его внутренние каналы искалечены изнутри.              Он понял: Территория сыграла против него.              Когда мир, созданный по воле мага, рушится, особенно силой такого калибра, как Ноль, происходит откат. Мана, что циркулировала по Территории, теперь дёрнулась назад, ударила по центру — по самому магу. Слишком резкий сбой. Поток стал мутным, неуправляемым. Тело не поспевает за намерением. И никакая воля не поможет, если она не подкреплена силой — а сейчас её нет.              Фудзин слегка прикусил губу. Кровь — почти чёрная — стекла по подбородку.              — Неблагодарная, — прошептал он. — Предательская тварь.              Это он говорил Территории. Или самому себе. Или Сенджи, что молча наблюдал.              И в этот миг, как разряд судьбы, клинок пронзил Фудзина со спины. Металл вошёл уверенно, с силой и точностью — остриё вышло из груди, пробив лёгкие, печень, желудок и всё между. Меч Мари, Благословление Микаме, молча застрял в его теле, пока из разрубленных тканей начинала хлестать кровь. Рывок, толчок вперёд — и Фудзин опустился на колени, глаза его расширились в шоке, дыхание превратилось в хриплый всхлип.              Микаме вышел из-за него, тяжело дыша. Его тело было изрезано, водолазка рваная, обнажая крепкую грудь, пересечённую ранами и свежими ссадинами. Но волосы — белоснежные, собранные оторванной полоской ткани — всё так же были завязаны, как и прежде. Ни один локон не упал на его лицо.              Сенджи медленно подошёл, не опуская меч. Он посмотрел на Фудзина, который держался за рану, едва не падая вперёд. Его лицо, прежде непроницаемое, теперь терялось в боли и недоумении.              — Вы правда мстите? — спросил Сенджи, голос был низким, ровным, будто всё происходящее не касалось его лично, а лишь стало частью общего, огромного уравнения.              Микаме бросил взгляд на него, чуть склонив голову.              — Нихуя тебе припизднуло, — сказал он, вытирая кровь с ладони о ткань на поясе. — Закса я вытащил. Сейчас в себя придёт, с минуты на минуту.              Он повернул голову в сторону неба, где отдалённо гремела ещё одна битва.              — Райдзином занялся Делг. Там жарко. Но с этим... — он ткнул пальцем в сторону Фудзина, — я закончил.              Сенджи стоял рядом, чуть опустив меч. Но взгляд его не смягчился. Перед ним на коленях стоял один из сильнейших воинов, у которого теперь не осталось ни сил, ни магии, ни аргументов. Только сдавленный стон, дрожь рук и медленно затухающие глаза.              — Территория съела тебя изнутри, — холодно произнёс Сенджи. — Ты сам себя сжёг.              — ...Дело было не в мести, — прохрипел Фудзин. — Мы... были инструментами. Нас использовали. Я... я видел...              Микаме нахмурился, но не перебивал.              Сенджи опустился на корточки рядом с ним.              — Может, и видел пустоту. Но теперь — ты часть её.              Фудзин вздрогнул, а потом с хрипом обмяк, упав вперёд. Меч дрогнул в теле и вышел вместе с последним вздохом.              Микаме закрыл глаза, на мгновение задержав дыхание.              — Пока все не сольются с Бездной.              В этот момент из-за дальних завалов послышался кашель и шаги. Закс, покачиваясь, поднялся с одного из обломков, опираясь на сломанную балку.              — Вы там... блять, не дожали без меня? — прохрипел он, вытирая кровь с подбородка.              Сенджи тяжело дышал. Кровь стекала по подбородку, капала на пыльную землю, пропитывала песок вокруг. Он выронил Ноль. Теперь же клинок лежал в стороне, сброшенный, утративший всю черноту, а с ней — и ту ярость, которой был наполнен его удар. С последним усилием Сенджи опёрся на колено, дыхание стало прерывистым.              Ноль медленно вернулся в свою истинную форму — гладкий, почти невзрачный металл. Максимум... Техника, которую Сенджи хранил на крайний случай, сработала. Один удар — всё, что он смог вложить. Но этого было недостаточно.              Сбоку присел Микаме. Он был весь в крови и пыли, но всё ещё держался прямо, грудь ходила ходуном, изломанный ритм дыхания говорил о боли, но в его глазах полыхал огонь. Порванная водолазка обнажала исцарапанное, крепкое тело. Лицо... оно было мёртво-серьёзным.              — Ты в порядке? — глухо спросил он, но Сенджи не ответил, только кашлянул, и кровь снова хлынула изо рта.              Со стороны послышался глухой треск. Раздался раскат молнии, неестественный, искажённый. Они оба резко повернулись.              В тот же миг, Фудзин исчез с места. Взрыв тьмы — и он уже стоял в стороне, оставив за собой едва различимый чёрный шлейф. Ему удалось вырваться. Широкая рана в животе, нанесённая клинком Мари, медленно срасталась, с каждой секундой стягивая ткани. Его глаза светились неестественным лиловым светом, полные презрения и боли.              — Ты... — начал Фудзин, его голос звучал глухо, как грозовой раскат над морем. — Удивил. У тебя талант, Микаме Орочито.              Микаме встал. Плавно, но в этом движении чувствовалась ярость. Он отряхнул ладони, будто смывал грязь, а затем шагнул вперёд. И заговорил.              — Талант? — его голос был пропитан такой злостью, что даже воздух вокруг словно дрогнул. — Ты называешь это талантом?              Фудзин прищурился. Лицо его оставалось спокойным, почти скучающим, но молчание — это была его защита.              — Ты, чёртов придурок, — продолжал Микаме, — за тысячу лет не увидел мира, даже не понял, что такое люди. Ты пялился сверху вниз на всех нас, выискивая тех, кто "достоин", не зная, как живут и умирают простые. Как рушатся семьи, как мерзавцы становятся королями, а хорошие парни — пылью на обочине.              Он остановился. Сенджи поднял взгляд — в глазах Микаме стояла не просто ярость, а что-то большее. Боль. Обида. И гнев, который не стихал годами.              — А потом ты называешь это талантом? — процедил Микаме. — Ты даже не понимаешь, что это было. Это не талант. И если для тебя это — "талант", значит, ты просто слепой идиот. Да что ты вообще понимаешь в людях, Фудзин?              На мгновение повисла тишина. Только гулкие раскаты далёкой грозы — бой Делга и Райдзина. Фудзин молча смотрел на Микаме, а затем... усмехнулся. Легко, почти тепло. Будто услышал не обвинение, а похвалу.              — Мир меняется, — сказал он. — Ты первый, кто сказал мне это в лицо. Может, ты прав. Но ты всё равно проиграешь.              В этот миг пространство рядом с Фудзином заискрилось, искажение реальности окутало его, как кокон. Он готовился вновь исчезнуть, как раньше.              Но Микаме стиснул зубы.              — Вы оба сдохнете как собаки.              — Яд брата всё же действует, — проговорил Фудзин, глядя на Микаме со снисходительной усмешкой. Его голос звучал мягко, почти заботливо, будто он действительно жалел противника. — Ты слабеешь. Твоё тело уже не то, что прежде.              Но Микаме лишь ухмыльнулся, не сводя с него взгляда.              — Хуй тебе, — с силой выдохнул он, и в этом грубом слове не было ни страха, ни боли — лишь чистая злость, ярость, желание биться до последнего. — Я сейчас, блять, лезгинку станцую, если надо!              Он расставил ноги, будто и правда готовился пуститься в пляс прямо посреди этих руин, среди запаха гари, крови и озона.              Но в этот момент стены дома справа с грохотом проломило. Щебень и балки разлетелись во все стороны, и вместе с ними через стену, с силой, вбито в пол, влетело тело Делга. Камни под ним растрескались, тяжёлое дыхание взметнуло пыль. Из обломков выступила фигура — высокая, мощная, в глазах которой сверкала знакомая электрическая ярость.              Райдзин.              Он вышел из проёма, став бок о бок с братом. И вместе они вновь стали тем, чем были всегда — дуэтом небес, двумя половинами одной стихии: грома и ветра.              — Смотри, кто вернулся, — хмыкнул Райдзин, проводя взглядом по окровавленному Микаме. — А я уж подумал, что ты окончательно сдулся. Побег принёс хоть немного стыда?              — Побег? — Микаме с усмешкой указал на себя. — Да я ушёл, чтобы почитать немного книжек по искусству извинений... но так и не нашёл главы "Как сдерживаться, когда видишь рожу идиота". Вышло так, что вернулся — и тебя увидел.              На его лице — безумная полуулыбка. Ни страха, ни боли, ни сомнений. Лишь звериное, выжженное решимостью желание довести всё до конца.              Он шагнул вперёд и, не оборачиваясь, бросил через плечо:              — Делг. Закс. Забирайте Фудзина. Он ваш, развлекайтесь.              Пауза.              — А мы с Сенджи... — он повернул голову к другу, едва заметно кивнув, — займёмся Райдзином. Нам с ним давно пора кое-что закончить.              Микаме стоял, держа в обеих руках меч Мариссия — тяжёлый, закалённый в клятвах, напитанный сталью веры и пеплом сотен схваток. На лезвии читались шрамы былых боёв, и даже в тусклом свете пепельного неба он будто дышал — оружие, ставшее продолжением тела.              Но в следующую секунду оно изменилось.              Пламя — чистое, яркое, обжигающе холодное в своей безупречной красоте — вспыхнуло вдоль клинка. Синее, пульсирующее, как дыхание живого существа, оно затанцевало по стали, задевая воздух.              Синее Пламя.              Микаме сжал рукоять сильнее, мышцы на его руках напряглись, и в этот же миг он сорвался с места. Он бросился на Райдзина, и земля под ногами вздрогнула.              Делг и Закс, не теряя времени, ринулись в сторону Фудзина, каждый в своём стиле: один — тяжёлый, как падающий обломок метеора, другой — стремительный, как нож в сердце. Они не обменялись ни словом — только взглядами, этого было достаточно. Их цель — изолировать Фудзина, сковать, не дать вмешаться.              Сенджи, стоя чуть в стороне, следил за движением. Всё было правильно. Впервые за долгое время они сражались так, как должны были: плечом к плечу, каждый знал своё место.              Взмах катаны Райдзина был быстрым и точным, почти идеальным. Но Микаме, не сбавляя скорости, повёл Меч в сторону — и удар встретился с его клинком, отклонён без труда, словно это был не смертельный замах, а небрежная попытка протянуть руку. Следом Райдзин метнул вперёд свой кинжал — Слезу, но и тот был отброшен. Микаме ловко перехватил его траекторию боковым движением клинка.              Но внезапно — едва заметное движение краем зрения. Фудзин.              Он всё же попытался вмешаться, шагнул в сторону, чтобы атаковать, сплести в воздухе очередную смертоносную спираль.              Но Микаме не дал шанса.              Развернувшись, он резко ударил ногой в грудь брата. Контакт был мощным — хрустнула кость, и тело Фудзина отлетело в сторону, сбивая с пути, падая на обломки старой скамьи. Он застонал, но уже поднимался, готовясь обороняться от Делга и Закса.              Микаме не оглянулся. Даже не дернулся.              — Не лезь, — выдохнул он, не то в адрес брата, не то просто в пространство. — Это наша песня!              Он вновь поднял меч и шагнул навстречу Райдзину. Тот уже ждал. И ветер вокруг них начал закручиваться, как кольца судьбы, снова соединяя их на поле боя.