Том 4, глава 12 - Алый танец

      Сквозь старинное, пыльное окно разрушенной церкви Сенджи смотрел вдаль, туда, где небо вспухло и полыхало в вихре безумного торнадо. Столб ветра и огня поднимался в небо в нескольких кварталах отсюда, унося в себе обломки зданий, куски улиц, песок и пепел, выдирая из города куски прошлого. Над вихрем плясали молнии, дёргано, в истерике, как будто сама буря пыталась сопротивляться силе, что рвалась из глубин земли. Он знал — там шёл бой. И этот бой был уже за пределами человеческого.              Сенджи стоял неподвижно, рука сжимала рукоять катаны Клён, черно-красный клинок в лёгкой вибрации, будто чувствовал то, что хозяин не говорил вслух. На боку, в ножнах, покоилась вторая катана — Ноль, которую он пока не трогал.              В нескольких метрах от него стоял Фудзин.              Он тоже был спокоен. Катана в его правой руке висела низко, почти касаясь земли. Одежда чуть колыхалась от сквозняка, но лицо закрывала лисья маска.              Фудзин чуть наклонил голову и произнёс без всякой торжественности:              — Божье Право: Секущие спирали.              Раздался странный звук — будто воздух всосался обратно в лёгкие неба. Из его спины рванулись четыре хлыста, но не из стали, и не из плоти. Они были невидимыми, сотканными из чистого, яростно закрученного воздуха. Их выдавало лишь то, как пространство рядом искажалось. Вокруг каждого лезвия мир чуть дрожал, краски слегка менялись, словно вблизи горячего металла. Они вращались, свистели в беззвучии, готовые крушить всё, что встанет на пути.              Фудзин не сделал ни шага. Он просто смотрел на Сенджи.              Сенджи перевёл взгляд на противника. Он знал, что у него в руках — одна катана. Клён — клинок, созданный не для показного мастерства, а для молниеносного, резкого, смертоносного действия. Он был ему предан.              Он видел расклад.              Он один. Против катаны и четырёх хлыстов. Против ветра, что может рвать броню, плоть, стены. Но Сенджи не сдвинулся ни на шаг. Глаза сузились, он сделал глубокий вдох. Его разум начал отсекать всё лишнее. Торнадо — неважно. Город — неважно. Всё сузилось до этого круга, до этих двух человек. До Фудзина. До того, что стоит между ним и жизнью.              Он медленно поставил ногу вперёд. Клён дрогнул, чуть изменил наклон. Левая рука коснулась рукояти второй катаны, но не вынимала её — ещё нет.              — Четыре лезвия из воздуха… — хрипло выдохнул Сенджи, щурясь. — Значит, драться с тобой будет как с ураганом. Только ураган не думает. А ты — думаешь слишком много.              Фудзин не ответил. Хлысты вокруг него закрутились быстрее, как смерчи в миниатюре, готовые разорвать воздух. Один из них на долю секунды вырвался вперёд и ударил по полу — каменная плитка разлетелась, словно бумага.              Сенджи продолжал стоять в боевой стойке, будто бы в нём не было ни капли сомнения, хотя тело напоминало об истощении с каждым вдохом. Он чувствовал, как внутри всё ещё стучит слабость, оставшаяся после ритуала, через который прошёл не так давно. Но сейчас не было времени жалеть. Он стоял перед врагом, чей ветер мог распороть стены.              Фудзин, напротив, выглядел почти расслабленно. Его хлысты вращались медленно, с ленивой грацией, играя с воздухом. Он не выглядел так, будто спешит. Его глаза скользнули по Сенджи, как взгляд коллекционера на сломанную куклу — с интересом, но без сочувствия.              Катана в правой руке Фудзина чуть наклонилась, он сделал один шаг вперёд.              И началось.              Сенджи дёрнулся в движение. Клён рассёк воздух по дуге, рубанув сбоку — прямо к рёбрам Фудзина. Но тот, не колеблясь, отклонился и с лёгкостью отбил удар своей катаной. Металл встретился с металлом, но сила столкновения явно была на стороне Фудзина. Сенджи отбросило на полшага назад, пятка соскользнула по пыльному камню.              Фудзин тут же двинулся вперёд. Он атаковал не с яростью, а с изяществом. Его катана скользила, будто щупальце змеи, раз за разом проверяя защиту Сенджи. Удары шли низко, высоко, по бокам, всегда точно, всегда с тонкой, почти издевательской выверенностью.              Сенджи отбивал, как мог. Он поднимал Клён, перекрывал рубящие, уводил резкие — но каждый удар отнимал дыхание. Он чувствовал, что сила Фудзина превосходит его. Чувствовал, как в руках уже появляется дрожь.              По полу катились искры. Обломки падали с потолка. Витражи дрожали. Священные фрески на стенах — старые, забытые — трескались от силы ударов, от напряжения в воздухе. Словно само святое место отказывалось быть немым свидетелем этого поединка.              Фудзин не спешил. Он наслаждался.              — Медленно, — произнёс он, легко отбивая очередной выпад. — Ты двигаешься медленно, Сенджи Мурамаса! Ни ярости, ни злости! Это скучно!              Он шагнул вперёд. Одна из невидимых спиралей слегка дрогнула — коснулась штанины Сенджи, не нанеся удар, а просто оставив след, как напоминание. Как насмешку.              Сенджи дёрнулся, уклонился, и рубанул снизу, в живот, — Фудзин отбил наотмашь и нанёс встречный удар по бедру. Клён едва успел поставить блок, но инерция унесла Сенджи в сторону, он перекатился по полу, больно ударившись плечом об колонну. Пыль взметнулась. Он поднялся, кашляя, чуть прихрамывая, но с мечом всё так же в руках.              Фудзин даже не шёл за ним. Он просто посмотрел и усмехнулся.              — Ты ведь знаешь, что я ещё даже не начал использовать их по-настоящему? — он кивнул назад, на вращающиеся спирали, — они пока играют. А ты — уже на грани.              Сенджи сжал зубы. Он не ответил. Только снова встал в стойку. Он знал: Фудзин прав. Но это не значило, что он остановится.              Он сделал шаг вперёд и атаковал снова. На этот раз быстрее, под иным углом. Клён вспыхнул в воздухе, лезвие описало широкую дугу, удар с высоты — Фудзин парировал, затем рубанул сбоку, спираль чуть отогнулась, готовясь к повторному движению. И снова металл встретился с металлом, раздался громкий звон, от которого дрожали стеклянные останки витражей.              Бой был беспощадным, но Фудзин не желал закончить его быстро. Он не просто сражался — он изучал. Каждый раз, когда Сенджи ошибался в шаге или дыхании, он слегка наклонял голову, запоминал, смаковал. Для него это было не сражение, а опыт. Искусство. Игра.              А для Сенджи — борьба на выживание.              Сенджи тяжело дышал, опираясь на Клён, пыль с его плаща уже лежала мёртвыми слоями на плечах. Капли пота стекали по шее, грудь судорожно поднималась, и каждый вдох был словно борьба за очередную секунду жизни. Но в этом удушающем воздухе что-то изменилось.              Сначала это было едва заметно — тепло в груди, будто внутренняя искра, затушенная после ритуала, вновь подала слабый свет. Затем — лёгкий холод в ногах, как восстановившееся равновесие, как свежий воздух после бури. Сердце, рвавшееся, сбилось на чёткий ритм. Рука, что дрожала от блоков, теперь крепче сжимала рукоять.              Тело Сенджи — наконец-то — начинало восстанавливаться.              Фудзин, наблюдавший за этим, не сразу уловил перемену. Он по-прежнему ухмылялся, невидимые спирали продолжали свой танец вокруг него, закручивая воздух, рассеивая пыль. Но когда Сенджи встал снова, не спотыкаясь, не шатаясь, не дыша с хрипом, а спокойно, с ровным взглядом — что-то в лице Фудзина дрогнуло.              — Вернулся к реальности? — бросил он, уже без прежнего насмешливого тона. — Это даже неплохо. Возможно, ты продержишься дольше, чем я думал.              Сенджи не ответил. Он уже двигался.              Клён вспыхнул в резком, отточенном движении, и теперь в его ударах не было спешки и отчаянья, а появилась чёткая ритмика, уверенность. Он шагнул вперёд, удар снизу — отбито. Поворот корпуса, колено в живот — блокировано. Разворот и хлёст по спине — Фудзин отскочил, едва не потеряв равновесие.              Внутри церкви снова зазвучал бой, но он изменился.              Теперь Сенджи не гнался за спасением, он навязывал ритм. Его клинок двигался быстрее, слаженнее. Он читал тело Фудзина, читал его удары, прогнозировал спирали. Ещё один рывок — и его лезвие скользнуло по плечу Фудзина, оставив тонкую, почти невидимую царапину на голом плече.              Фудзин резко отступил назад, глаза сузились.              — Хм.              Это был первый звук, в котором не было удовольствия.              Он поднял катану выше, и спирали начали двигаться быстрее, плотнее, ближе к телу. Его стойка стала жёстче, напряжённей. Больше никаких насмешек. Ни позирования. Только расчёт. Он стал серьёзным.              Сенджи это почувствовал, и вместо страха — ощутил хладнокровное спокойствие. Он знал: вернулся. Его кровь вновь текла, мышцы слушались, зрение обострилось, боль больше не мешала. И если Фудзин теперь действительно решил драться — он дождался настоящего боя.              Они снова бросились друг на друга.              На этот раз их клинки встречались с оглушающим звоном. Катана Клён теперь не только парировала — она наступала. Сенджи перехватывал, прижимал, пробивал защиту, шаг за шагом сокращая дистанцию. Он чувствовал — ещё не равны, но теперь он борется на равных.              Фудзин стал двигаться быстрее, его удары стали злее, прямее. Он начал использовать спирали чаще: один хлыст ушёл в сторону, чтобы сбить Сенджи с ног — тот подпрыгнул. Второй попытался перехватить руку — Сенджи наклонился и ударил в грудь, заставив Фудзина отклониться. В ответ — горизонтальный удар катаной, отражённый в последний миг. Клён звенел, как колокол перед бурей.              Стены церкви начали трескаться. Обломки падали сверху, пыль клубами взлетала от ударов по полу. Всё здание становилось ареной разрушения — не из-за ярости, а из-за концентрации двух бойцов, давящих друг на друга, как два столкнувшихся фронта.              Фудзин начал говорить сквозь зубы:              — Не нравится мне, когда пешки начинают подниматься. Ты должен был лежать... под моими ногами!..              Сенджи не ответил — он сделал ещё один выпад, перевернул катану в руке, ушёл в бок и нанёс двойной рубящий удар по диагонали. Фудзин перекрыл оба, но спирали замедлились. Сбились. Пульс битвы начал меняться.              В один из моментов, когда Сенджи нанёс очередной рубящий удар, внезапно… что-то оборвалось.              Тело перестало отзываться.              Словно кто-то выдернул стержень изнутри, словно сердце на мгновение забыло, как биться. Руки ослабли, зрение помутнело, и Клён в пальцах стал тяжелее вдвое. Он не успел понять, отчего. Его организм, только что восстановившийся, вдруг отозвался странной вялостью, холодом. Голова закружилась, и в следующую долю секунды — он опустил клинок.              Фудзин не упустил ни мгновения.              — Жалкий, — прошипел он, и катана с оглушительным звоном прошла вбок.              Рубящий удар пришёлся точно по животу. Острый клинок разрезал кожу, плоть — в широкой дуге, оставляя за собой кровавый след. Сенджи захрипел, отшатнулся, согнулся вперёд... но не успел.              Один из хлыстов, закрученный в спираль, хлестнул сверху, целясь в плечо.              Удар не просто порвал кожу — он разорвал мышечную ткань, кость, и одежду, словно был пилой, скользнувшей по дереву. Левую половину тела Сенджи будто бы снесло — от плеча до груди всё пошло враспашку, ткань тела оторвалась с влажным треском, и кровь брызнула в стороны. Он закричал, но голос захлебнулся.              Фудзин сделал шаг и жестоко пнул его в грудь.              Сенджи улетел назад, как тряпичная кукла, переворачиваясь в воздухе. Он врезался в каменный пол церкви, разбивая плиту, затем с глухим ударом упал, раскинувшись среди обломков, меч выскользнул из руки и прокатился в сторону. Кровь залила грудь, плечо, побежала по шее. Он не двигался. Только тяжело дышал, и каждый вдох был хриплым, надрывным.              Фудзин выпрямился. Его катана слегка окровавлена, спирали вращались медленно, медитативно. Он шагнул вперёд и оглядел церковь. Стены дрожали, от ударов обвалился один из боковых сводов. Свет сквозь витражи падал на пол, там, где лежали тела. Почти три десятка тел. Простые люди. Те, кто укрылись от битвы. Те, кто верили, что стены храма защитят.              Они были мертвы. И Фудзин знал, что убил каждого лично — кулаком, катаной, даже простым порывом Ветра размазал по стене. И теперь смотрел на них с той самой усмешкой под маской, что сводила зубы от ярости.              — Молились, — тихо проговорил он, — надеялись... Тихие, слепые твари. Думали, что своды церкви защитят от гнева Бога.              Он прошёл между тел, и хлыст, лениво рассекая воздух, смахивал пыль с алтарей, следуя за ним.              — Ваш бог мёртв. Или глух. Или труслив. Он не пришёл, когда вы визжали. Не спустился, когда я ломал ваши ребра. Вы умерли, как и все остальные — в одиночестве и бесполезности.              Он усмехнулся шире.              — А ты думал, что сможешь стать для них щитом?              Он поднял катану. Спирали закрутились быстрее.              — Нет.              Он шагнул между обломков, его спирали лениво закручивались вокруг, сбивая капли крови с пола, раздувая развалины. Он даже не смотрел на Сенджи, будто тот уже стал частью декораций.              — Глупцы. Они все молились, слышал ведь. Одни шептали, другие плакали. Были те, кто держался за руки... — он усмехнулся. — Даже одна пара — мать с дочерью. Они не отпускали друг друга. До самого конца. До того, как их тела разлетелись по углам этого поганого места.              Он подошёл к телу старого священника, тот лежал у алтаря, рука всё ещё вытянута в сторону свечи. Глаза раскрыты, в них застыли страх и вопрос, на который он не получил ответа. Фудзин наклонился и протянул палец, проводя по его лбу.              — Сколько раз ты читал проповедь, старик? Скольких обнадёжил? Скольких заставил верить, что сила в добре, в свете или в хер знает чём ещё?              Он поднялся, стряхнул кровь с пальца, будто грязь, и повернулся к Сенджи, всё ещё лежавшему среди камней.              — Ты не один в своих страданиях, Сенджи Мурамаса. Мой брат наверняка уже закончил с двумя Благословлёнными... — он усмехнулся, глядя вверх, будто чувствовал через небеса ход битвы. — Первый — наверняка умолял перед смертью. Второй, возможно, сопротивлялся. А третий... третий, быть может, ещё дёргается, думая, что у него есть шанс.              Фудзин сделал шаг к Сенджи, опуская катану, и спирали теперь кружились близко к его спине — готовые в любой момент рвануть, рвать всё, что окажется ближе метра.              — Понимаешь, что смешно, Сенджи?              Он склонился, нависая над ним.              — Вы, смертные, считаете себя звеньями цепи судьбы. Но цепь давно порвалась. И остались только те, кто способен резать. Разрушать. Мы!              Он развернулся на шаг, глядя на развалины церкви, как на великое полотно.              — И знаешь, что я вижу? Не бой. Не героизм. Не честь.              Он поднял руки, катана в одной, воздух пульсирует вокруг него, как дыхание зверя.              — Я вижу — забаву, словно сцену в театре.              Фудзин уже поднимал катану. Клинок сверкал в пыльном свете разрушенной церкви, и спирали за его спиной закручивались всё быстрее, стягиваясь в смертоносный узор. Он собирался нанести последний удар, вбить железо в грудь Сенджи и оставить его среди камней, среди трупов, среди развалин веры.              Но вдруг, позади него, в полной тишине, раздался голос — спокойный, немного усталый, но наполненный не раздражением, а чистым давлением:              — Что в этом забавного? Что в этом весёлого? Неужели жизнь стоит для тебя так мало?              Катана остановилась. Мгновение — и Фудзин повернул голову через плечо, не спеша, с лёгким раздражением. А Сенджи, едва живой, поднял глаза. Его грудь всё ещё сотрясалась от боли, но в глазах мелькнуло нечто. Он с трудом приподнялся на локтях, и, сквозь кровь и пыль, пробормотал с бледной, но искренней улыбкой:              — Закс...              У входа в церковь стоял человек. Щетина, как всегда небрежная, лёгкая майка, тёмные штаны. В одной руке — белый посох, гладкий, из материала, который невозможно было спутать с деревом или металлом. Он поблёскивал мягким светом, как будто внутри горело утреннее небо. В другой — сигарета, тлеющая неспешно.              Закс затянулся, посмотрел на Фудзина и выдохнул в сторону.              — Ты, значит, тот самый любитель плевать по колодцам и детишек пугать.              Он отпустил сигарету, и та медленно полетела на пол, оставляя за собой тонкую, серебристую нить дыма. В ту же секунду тело Сенджи вздрогнуло — и закричало. Крик, острый, как нож. Но боль длилась не более одного удара сердца: из его ран вырвались синие вспышки, и раны мгновенно затянулись, кожа срослась, кровь исчезла, кости восстановились. Сенджи вскочил с силой, которую сам не ожидал.              Он рванулся вперёд, и пнул Фудзина в грудь — с такой мощью, что тот отлетел назад, прямо к Заксу. В воздухе свистнула ткань, и в следующий миг посох белого света пошёл по дуге, направляясь к лицу Бога.              Фудзин среагировал — действительно вложил усилие. Он вскинул катану на блок, и посох с лязгом встретился с клинком. От удара разошлась волна давления, мощная и хлёсткая. Пыль, кровь, обломки — всё разлетелось. Стены дрогнули, треснула колонна. А Фудзин оказался между ними — теперь уже не наблюдателем, а мишенью с двух сторон.              Он быстро оценил ситуацию. В его глазах мелькнул холодный расчёт, больше не было прежней легкой усмешки. Теперь — внимательность. Впервые он начал считать.              Закс выпрямился, держа посох в одной руке, как копьё.              — М-да. Думал, никто не придёт? Думал, мы — щепки, и можно ломать нас по одной?              Сенджи сбросил с плеч рваный плащ. Он упал на пол, открыв торс, покрытый тонкими, сияющими голубыми линиями, что проходили по шее, плечам, груди, уходили под кожу, будто живые прожилки света. Они пульсировали в такт сердцу — то мягко, то ярче, то вспышками.              Он поднял Клён с пола. Рука уверенная. Глаза — острые, как лезвие.              — Заканчиваем это, — бросил он тихо.              — Согласен, — кивнул Закс, опуская посох к полу. — Он слишком долго думал, что всё дозволено.              В этот момент Фудзин напряг спину. Его спирали закрутились быстрее, воздух завибрировал. Он собирался перейти в атаку.              Сенджи с обнажённым торсом, на котором светились голубые линии — пульсирующие, живые, будто часть другого мира — двигался легко, дышал глубоко. Клинок Клён дрожал в руке, но не от слабости — от готовности. Раны на его теле больше не были угрозой. С каждой секундой он ощущал, как плоть слушается лучше, как рефлексы восстанавливаются до предела.              Закс же выглядел будто безмятежным. Почти пятый десяток — а двигался, как бывалый охотник. Ни один его шаг не был лишним. Посох в руке не был просто магическим артефактом — он стал продолжением его руки, как меч для мастера клинка. Он не стоял на месте, а медленно перемещался по кругу, как опытный хищник, следя за движениями противника, просчитывая каждый шанс.              Фудзин сам пошёл первым.              Одним резким движением он запустил сразу две спирали — одну вниз, вдоль пола, чтобы снести ноги, вторую — по дуге к шее Закса. Одновременно он рванул к Сенджи с атакой — три быстрых удара с разных сторон.              Сенджи оттолкнулся назад, в прыжке отбивая первый, уворачиваясь от второго, третий скользнул по ребру, но рана тут же затянулась, даже не успев оставить кровавый след. Он отступил, резко ударив Клёном снизу — лезвие едва не сбило катану, но Фудзин развернулся и выставил третью спираль как щит, отразив атаку в последний момент.              В это же время Закс сделал шаг в сторону, и, вращая посох, отбил вторую спираль, ударив её по центру, где завихрение было наиболее плотным. Воздух взорвался порывом, и Закс перекатился вправо, избегая удара по ногам, а затем, опираясь на землю, метнул вперёд посох, будто копьё, целясь в грудь Фудзина.              Тот, почуяв удар, оттолкнулся вбок, но Сенджи уже атаковал — на этот раз сверху, с разворота, Клён шёл наискосок, следуя за вспышками голубых линий на его теле. Спираль рванулась перехватить клинок — но опоздала. Лезвие рассекло кожаную броню Фудзина на левом плече, кровь хлынула наружу.              — Гр-рх... — Фудзин зарычал, отступая на несколько шагов. Его лицо больше не было насмешливым.              Он активировал все четыре спирали — теперь они плясали вокруг него, как живые. Одна — атакующая, две защитные, четвёртая держалась в резерве. Его движения стали более резкими, как будто с него сорвали тонкий покров удовольствия — и остался только гнев.              Он метнулся к Заксу. Посох встретил катану. Искры. Волна давления. Закс ушёл вбок, пропуская удар рядом с щекой, и ответил ударом концом посоха в грудную клетку — не смертельно, но сильно. Фудзин отшатнулся, но тут же направил спираль в живот Закса — она ударила, но старик увернулся в самый последний миг, изогнувшись. Его возраст не чувствовался.              — Хорошо держишься для полусгнившего, — процедил Фудзин.              — А ты слишком много пиздишь, — ответил Закс.              Сенджи атаковал с другой стороны. Он и не пытался быть изящным — лишь быстрым, точным. Он шёл волнами, почти без пауз. Каждая его атака заставляла спирали метаться. Катана Фудзина уже не справлялась в одиночку — он начал использовать спирали в полной мере.              Одна из них ударила Сенджи в бок, но уже через секунду кожа затянулась. Он прыгнул, прокрутился в воздухе и обрушил Клён сверху. Фудзин поставил спираль — но Закс, в тот же момент, врезал посохом сбоку по этой же спирали, и разбил её форму — она взорвалась вихрем, не выдержав двух потоков давления.              — Один раз — это случайность, — сказал Закс. — Два — уже закономерность.              Фудзин взревел. Все три оставшиеся спирали взвились и пошли в атаку — одна к горлу Сенджи, вторая к спине Закса, третья — в воздух, чтобы обрушиться сверху.              Атака трёх спиралей была резкой, быстрой, но слишком прямой. И Закс, и Сенджи — опытные бойцы, чувствовали её направленность. Они попытались парировать, уклониться, контратаковать. Но не успели.              Это был не смертельный выпад. Это был толчок.              Огромные потоки воздуха, закрученные спиралями, не разрывали плоть, а отбрасывали. Закса швырнуло назад через три колонны, он пролетел, как снаряд, и с глухим грохотом врезался в стену. Камни треснули, часть стены рухнула поверх него, поглотив в пыль и щебень. Посох вылетел из рук и исчез где-то в обломках.              Сенджи метнуло в другую сторону — через всю боковую часть церкви. Он врезался спиной в алтарь, тот развалился, а затем проломил пол и полетел в подвал вместе с ним. Тело больно скрутило, кости трещали, а светящиеся голубые линии мигнули и погасли.              Церковь задрожала.              Но всё это было только началом.              Фудзин выпрямился. Лицо под маской перекосила злоба. Он развел руки в стороны, и три оставшиеся спирали вдруг резко сблизились друг с другом, переплелись, начали давить внутрь — сжимали пространство, ломали саму структуру воздуха. Сначала это было беззвучно. Но потом — небо над церковью вспухло. Давление росло. Земля загудела. Пространство дёргалось, искривлялось. Люди в отдалённых районах начали хвататься за уши. Воздух стал густым, липким.              Спирали закручивались в центр. Плотнее. Глубже. Громче.              И тогда это случилось.              Освобождение давления.              Огромная волна, почти невидимая, но несущая силу гор, вырвалась наружу.              Она выплюнула весь сжатый воздух, вместе со спиралями, по всему городу. Это не был просто порыв ветра — это было крушение. Волна прошлась по домам, стенам, деревьям, крышам — всё, что не было вбито в землю улетело, разлетелось, разрушилось.              Сенджи — ещё до того, как понял, что происходит — получил удар в грудь. Его тело переломилось о каменную арку, и с хрустом рухнуло на землю. Он закричал, а затем вырубился от боли. Голубые линии снова вспыхнули, но лишь тускло, не полностью.              Закс, едва поднявшийся из обломков, увидел волну и успел только выставить руку вперёд. Сила врезалась в него, сломала кости, сорвала верхнюю одежду, и отбросила обратно в щебень. Кровь пошла из ушей и носа, он рухнул, посох где-то далеко, тело трясло.              Церковь не выдержала.              Один купол взлетел, стены посыпались. Башня треснула, упала, и вся конструкция посыпалась внутрь, погребая тела, святыню, иконы. Всё.              А дальше — весь город вздрогнул.              Половина построек была уничтожена. Пыль взлетела стеной. Крыши сорвало. Башни рухнули. Камни летели по улицам, как пули. Люди кричали, бежали, падали. Мир трещал. Всё, что было в радиусе нескольких кварталов — исчезло в завихрениях, как будто сама ткань мира получила удар.              Когда пыль осела... тишина казалась оглушающей.              На руинах, в одиночестве, стоял Фудзин. Его тело было покрыто ссадинами. Но он всё ещё держался. Спирали висели за спиной, медленные, но живые. Он стоял посреди мёртвого города. И улыбался.