Глава 1

Весна, 2003 год.

Акане с трудом открывает глаза. В голове сплошной туман, приходится сосредоточиться изо всех сил, чтобы разобраться в окружающих звуках и картинках. Лёгкий запах медицинского раствора, противное потрескивание приборов и холодное искусственное освещение явно свидетельствуют о том, что она находится в больнице. Во рту сухо, как в пустыне. Она еле разлепляет слипшиеся губы, но сил, чтобы позвать кого-нибудь, не остаётся. Мысли беспорядочно путаются, в голове творится беспорядок — вспомнить события, приведшие к больничной койке, она не может, как бы ни напрягала память. Акане слегка ерзает на кровати и с облегчением отмечает, что чувствует все конечности, хоть руки и ноги двигаются с трудом: мышцы будто бы превратились в мягкую и неподатливую вату. Слышится скрип открывающейся двери, шаги в её сторону и удивлённый возглас. — Вы очнулись! Над её кроватью склоняется девушка с длинными, выкрашенными в блонд волосами, которые собраны забавной бархатной резинкой. Такие Акане в последний раз видела в период своего детства. — Воды, — выдавливает из себя Акане. Голос звучит противно и напоминает скрежет лезвия. Говорить сложно: язык еле шевелится, будто прилип к нёбу. Медсестра воды не даёт, а только промокает её губы влажной тряпкой, качая головой. — Без распоряжения доктора я не могу дать вам воды. Акане всё же исхитряется высунуть язык и прикоснуться к прохладной тряпочке, чтобы хоть как-то утолить донимавшую жажду. — Я сейчас позову доктора, — говорит медсестра и поспешно выбегает из палаты. Лёжа на спине, Акане может видеть только белый потолок с небольшими трещинами и предаваться догадкам насчёт палаты, времени суток или собственного состояния. По её ощущениям, помимо больного горла, всё в порядке: она может слышать, видеть, осязать, двигаться, хоть и с трудом. Так что, кажется, всё складывается неплохо. Снова открывается дверь, противно скрипят чьи-то туфли по полу, и вот над ней склоняется мужчина в белом халате с поблескивающими глазами из-под очков. — Добрый день, Акане-сан! — здоровается доктор, раздражающе пристально разглядывая её. «Всё же день», — думает Акане. Она ограничивается лёгким приветственным кивком. Медсестра помогает ей привстать и удобно устроиться на подушках, чтобы она смогла видеть доктора, а ему не приходилось вести беседу согнувшись пополам. Она пробегает взглядом по палате: небольшая, без окон, выходящих на улицу, но с прозрачной перегородкой. Сквозь неё Акане может видеть людей — персонал и посетителей больницы, которые снуют туда-сюда мимо неё. — Вы помните, что произошло с вами? — спрашивает доктор. Акане качает головой. Туман из памяти не развеивается, а только плотнее сгущается, блокируя воспоминания. — Я постараюсь вам всё объяснить. — Доктор вздыхает, будто готовясь к тяжёлому рассказу, и у Акане внутри всё сжимается от неясного беспокойства. — В вашем доме случился взрыв газа. Вы пострадали больше всех и долгое время находились в коме, практически полгода. Слова доктора эхом отдаются в голове. Полгода! Количество пропущенных встреч, рабочих совещаний и отчётов постепенно складывается в одну пугающую мысль: она слишком долго отсутствовала. Хочется застонать от бессилия и побиться головой о холодный металлический корпус ближайшего аппарата. Её наверняка уволят сразу после выписки, а чем тогда платить за медицинский счёт? Страховки у неё нет… — Ваши родные практически не пострадали, — продолжает доктор. Занятая мысленным подсчётом возможных расходов, Акане пропускает его слова мимо себя. — Ваши родители полностью здоровы, но вот брат получил ожог вокруг глаза. Слова доктора наконец достигают её. Она с непониманием смотрит на него. Какой ещё брат? — Не волнуйтесь. С ним всё в порядке, глаз не пострадал и полностью функционирует, — принимается утешать доктор, неправильно истолковав её замешательство. Акане сильнее хмурится. — Брат? — хрипит она с трудом. — Да, ваш младший брат, — кивает доктор, внимательнее вглядываясь в неё. — Вы его не помните, верно? Но помнить некого. Акане — единственный ребёнок в семье, а её родители, упомянутые доктором ранее, мертвы. Она передёргивает плечами от неприятных воспоминаний о родителях — манипулятивная мать и отец-альфонс, постоянно втягивавшие дочь в свои конфликты. — Акане-сан, — отвлекает её доктор от размышлений. — Мы поговорим с вами ещё, когда вы окончательно восстановитесь. Сейчас вам не следует думать о произошедшем, это только навредит. С этими словами он покидает палату, а медсестра остаётся: проверяет показания приборов, удовлетворённо кивает и застывает, неуверенно посматривая на Акане. Девушка топчется на месте, а потом подходит ближе и говорит тихим, заговорщическим голосом: — Вы удивительно быстро восстановились, Акане-сан. Даже рубцов не осталось! Мы все удивлены такой скоростью регенерации, а то что вы очнулись — чудо! Восхищение медсестры вызывает у Акане сильный приступ тревоги, перекрывший даже её недоумение насчёт слов доктора о семье и брате. Неужели всё было настолько ужасно, раз возникали сомнения насчёт её выздоровления? — Даже директор больницы удивился. Он специально приехал, чтобы посмотреть на вас, — тараторит девушка. Мысль о том, что на неё, словно на зверюшку из зоопарка, приезжали смотреть непонятные люди, не сильно утешает, да и прозрачная перегородка теперь напоминает ей стекло вольера. Мрачные мысли угнетают, а болтовня медсестры раздражает Акане. — Это запрещено, но… — медсестра вытаскивает из кармана небольшое зеркальце, — не хотите взглянуть на себя? Акане кивает с надеждой, что рубцов, о которых обмолвилась медсестра, действительно не осталось. Она никогда не была красавицей в классическом представлении, но лишиться даже той крупицы привлекательности, которой обладала, — сродни жестокой пощёчине от судьбы. Только вот зеркало отражает не её, а девочку лет пятнадцати с круглым личиком, созданным для беззаботного смеха, но сейчас отягощённым грустью. Рот у девочки приоткрыт в немом изумлении, словно она увидела что-то удивительно прекрасное или невообразимо уродливое. Глаза у неё красивого светло-голубого оттенка, будто летнее небо, однако сейчас в них светится чёрная горечь — результат усталости и изнеможения. — Волосы у вас быстро отрастут, — утешает её медсестра с улыбкой. Акане невольно поднимает взгляд на голову с небольшим светлым пушком. Акане хмурит брови — девочка из зеркала повторяет. Акане моргает — девочка делает то же самое. Догадка, поселившаяся в голове, до ужаса абсурдна и нелепа. Путешествие во времени и пространстве, перемещение души, попадание в другой мир и в другое тело — Акане с этим знакома только по тем немногим фантастическим фильмам, которые смотрела. На экране всё это выглядит красиво, заманчиво и правдоподобно, но её ситуация — полная нелепица. — С вами всё хорошо? — беспокоится медсестра, наблюдая, как лицо Акане бледнеет. Акане бессознательно кивает, лишь бы избежать других вопросов. Медсестра убирает зеркало и оставляет её, напоследок дав распоряжение поспать, чтобы восстановить силы. Если она и говорит что-то ещё, то Акане не слушает — в голове прокручивает сотни догадок и теорий относительно своего положения. Оставшись в одиночестве, она напрягается и пробует вытащить руку из-под одеяла. Попытка оказывается довольно болезненной — руку будто пронзает сотня мелких иголок, однако ей всё же удалось это сделать спустя время. К руке присоединены трубки, идущие от писклявых аппаратов, но не они интересуют Акане. Она сосредоточенно рассматривает маленькую ладошку с длинными тонкими пальцами, запястье с выступающей косточкой и синеватыми венами. Это — рука подростка, недавно вышедшего из детского возраста, а не взрослой женщины, которой она является. Или уже являлась. Её постепенно настигает осознание — она застряла в чужом теле, в теле подростка. Акане с удивительным спокойствием принимает этот факт. Собственная отрешённость поражает её больше, чем мысли о том, что она оказалась в чужом теле. Однако спокойствие — ложное, подобно затишью, предвестнику бури. Резкий звук, словно кто-то врезался в стену, насильно выдёргивает её из пучины мыслей. В коридоре, напротив её палаты, прижавшись лицами к прозрачной перегородке, стоят двое мальчишек и таращатся на неё. Их губы в унисон шевелятся, складываясь в имя: Акане. «Младший брат», — вспоминает Акане слова доктора, глядя на одного из мальчишек. На вид ему около тринадцати, он щуплый и с неровным шрамом от ожога, пересекающим правую часть лица. Сходства между ней и её младшим братом искать не приходится — она будто снова смотрится в зеркало, настолько они похожи. Он неотрывно следит за ней сквозь стекло, глотая непрошеные слёзы. От его рыданий и взгляда, полного пылкой преданности и любви, её начинает мутить. Но хуже всего ей от взглядов второго — темноволосого — мальчишки. Количество затаённой нежности и чистой любви в его глазах рвёт душу на части, и Акане отворачивается от них, не в силах терпеть это. Её обуревает такая агрессия и злость, что хочется кинуться и закричать на них, чтобы прекратили так на неё смотреть. Она не их сестра! Она им никто! Видеть на их лицах любовь, предназначенную совершенно не ей, противно до тошноты. Мальчишки скребутся в стекло, словно брошенные щенки. Они зовут её, эхо их голосов слышно даже сквозь стенку, но, слава Ками, разобрать их скулёж Акане не может, да и не особо хочет. Она демонстративно прикрывает глаза и старается отвлечься от их образов, засевших в мыслях. Но тут в голове что-то щёлкает. Словно молния, её прорезает узнавание. Она резко поворачивается в сторону мальчишек. Оба кажутся смутно знакомыми, но ухватиться за мысленный образ Акане не успевает — он ускользает и растворяется. К светловолосому мальчику подходит её медсестра и шепчет ему что-то на ухо. Она очень сильно надеется, что сейчас их выгонят из больницы, но её ожидания рассыпаются в следующую же секунду. Набрав побольше воздуха, мальчишка орёт так, что у Акане невольно закладывает уши. — Это я! — кричит мальчик, чтобы она наверняка услышала. — Я! Твой брат! Сейшу! Инуи Сейшу! — А я… — подхватывает его друг, крича втрое сильнее, — я Коко, Акане! Хаджиме Коконой. Они оба преисполнены такой верой и надеждой, что Акане может пощупать её, стоит только протянуть руку. Их имена эхом отдаются в сознании, а ранее ускользавший образ снова появляется на горизонте. Лица мальчишек накладываются на их более взрослые версии со страниц манги. Оборудование, фиксирующее её показания, постепенно начинает пищать сильнее, пока не заходится в оглушающем вое, вторя безумному смеху Акане. Дурман ложного спокойствия улетучился: его сменила накатывающая волнами истерика. Её накрывает такая бешеная волна припадочного смеха, что она не в силах остановиться, даже когда чувствует металлический привкус крови во рту. Её смех отвратительный, режущий по слуху и отталкивающий. В палату забегает медсестра и быстро подкручивает что-то в аппаратах. Она с диким ужасом смотрит на неё, но Акане всё равно — пускай пялится сколько влезет, как и эти детишки. Её смех постепенно сменяется редкими хриплыми смешками, а на тело накатывает приятная нега, склоняя ко сну. «Я Акане. Акане Инуи из грёбаной манги», — ужасная реальность настигает её прежде, чем она погружается в сон.