Сиквел

Ветер треплет ее серебряные волосы, и Альма терпеливо проводит пальцами по прядям, укладывая их так, как положено: точно посередине, по пробору. Она одергивает короткую теплую куртку без надобности и вздергивает подбородок. Сколько бы она ни старалась, за столько лет к встрече с ним она так и не смогла подготовиться. — Госпожа Президент, — кивают ей у входа в оранжерею два миротворца. Альма коротко кивает, и они открывают перед ней белоснежные двери. В нос ударяет запах модифицированных роз. Альма даже не морщится, этот запах, кажется, всю жизнь был с ней. С того самого дня, как она приняла бутон из его рук на капитолийском перроне. Альма проходит вперед, идет по чистой каменной дорожке вдоль десятков кустов с сочными бутонами, но не оглядывается по сторонам, только смотрит вперед, высматривая среди зелени его силуэт. Она останавливается, когда видит его. Кориолан, чуть сгорбившись, сидит в глубоком кресле и обрабатывает стебель белоснежной розы. Его волосы белые, точно снег, густая серебряная борода закрывает нижнюю часть лица. Он в черном смокинге. Ему не дали возможности выбрать себе парадный костюм для казни, он одет в то, в чем был арестован. — Я знал, что ты придешь первая. Альма не удивляется, что он никак не отреагировал на ее присутствие. Ни поворота головы, ни вздрагивания. За столько лет они оба стали хладнокровными змеями, которым достаточно мгновения, чтобы за несколько метров от себя почувствовать какое-то движение. Альма присаживается на стул в нескольких метрах от него и кладет ногу на ногу. Кориолан бережно, с такой несвойственной ему нежностью кладет обработанный бутон в вазу к сородичам и наконец поворачивает к ней голову. Лицо его испещрено морщинами, под глазами тяжелые мешки, губы сухие, потрескавшиеся, в трещинах слабо виднеются красноватые полосы запекшейся крови. Его лицо болезненного, слегка желтоватого цвета, глаза уставшие, серые, безликие, но по-прежнему опасные. Как у нее. Кориолан смотрит ей прямо в глаза, словно в самую душу посмотреть пытается, отыскать то, чего нет. Альма Койн прислушивается к своему поношенному старому сердцу, но оно уже не заходится в бешеном ритме, как в молодости. — Люси Грей Бэйрд, — он позволяет себе улыбку. — Сколько же лет прошло? Давно забытое имя царапает слух, и Альма в глубине оставшейся души надеется, что это всколыхнет хоть что-то, но ничего не происходит. — Я давно сбилась, Корио, — наконец произносит она. Его взгляд смягчается, на мгновение в пожилом президенте Панема Альма видит мальчишку с капитолийского вокзала. — Скольких мы пережили, не подскажешь? — склоняет он голову вправо, но взгляд отвести от нее не может. Кориолан Сноу восхищен. Сражен. Он побеждал всех, всегда, постоянно. Лишь однажды он чуть не попал в сети свободолюбивой пташки с чудным голосом. Спустя столько лет она сидит перед ним, а сам он был поражен птицей, вскормленной под ее крылом. От такой нелепой насмешки судьбы Кориолан кряхтит с улыбкой. Альма понимает, что он пытается смеяться. — Всех, — кивает Альма и тоже позволяет себе улыбку. — Всех пережили. Кориолан снова смеется, но закашливается. Он прикладывает белоснежный платок к губам и затем сразу его сворачивает. Альма замечает, что кашляет он кровью. Казнь президента — лишь представление, лишь фасад, так необходимый народу. Альма знает, что он уже мертв. Как и она. — Я знала, что мы еще встретимся, — начинает разговор Альма, — с того момента, как я проснулась возле домика у озера с простреленным плечом, я знала это, Корио. — Надеюсь, я не сильно тебя поранил? — разговор приобретает светскую оболочку, Альма сразу вливается. — Пустяки, — спокойно отвечает она. — Царапина, затянулось через месяц, шрама почти не осталось. — Рад это слышать. Он снова чуть дергает уголками губ и продолжает на нее смотреть. Альма не знает, о чем он думает, никогда не знала. Он тоже никогда не мог узнать ее мыслей. Альма оглядывается назад и думает о том, что они с Корио, к сожалению, никогда не понимали друг друга. Да и в любовников играли крайне паршиво. — Расскажи мне, как ты выжила, — просит ее Кориолан. — Ты же все знаешь обо мне, дорогой, — не прерывает с ним зрительного контакта Альма. — Как и я о тебе. Кориолан снова улыбается. Хоть в этом они похожи. Змеи, которые находят лазейку всюду. Которые все обо всех знают. — Давай представим, что это не так, — предлагает он. — Это наш последний разговор, наш последний день, возможно, последний час, дорогая, — он ненадолго замолкает. — Я давно ни с кем не разговаривал и не рассказывал о себе. Думаю, тебе это знакомо. Альма словно слышит всюду шипение. Они сами создали логово змей за столько лет и стали предводителями, встав по разные стороны баррикады. Нечего удивляться. Альма знает, что он прав, и принимает его условия, начиная их последнюю игру. — Добралась до Тринадцатого за несколько дней, начала новую жизнь, — плавным тоном произносит она, — меня там приняли и я решила остаться. Как ты поживал? — О, — прекрасно изображает он удивление, — рад слышать, что Тринадцатый был жив и здоров все эти годы, — он правда старается скрыть пассивную ненависть, Альма это слышит. Они оба понимают, что на ненависть не осталось ни времени, ни сил, ни ресурсов. — Я закончил университет, затем был помощником распорядителя Игр, а после сам им стал, — рассказывает Кориолан. — Оглянуться не успел, как попал в палату высших чинов, а затем все слилось в один день и однажды я проснулся Президентом. Забавно, правда? — Правда, — улыбается Альма. Она знает о нем всё. О том, какие махинации он проводил, чтобы быть лучшим на курсе. О том, как он попал в палату правления, убрав при этом полдюжины стариков, с которыми пил отраву из одинаковых бокалов, чтобы отвести подозрения. О том, сколько людей перестали дышать, чтобы он смог достигнуть поста Президента Панема. Альма Койн все знает, даже пользовалась некоторыми его особо удачными приемами. Без них она бы здесь не сидела. Наверное. — Ты вышла замуж? — склоняет он голову вправо. — Дети были? Альма сглатывает. Давно зарытая скорбь пытается высунуть костлявую руку из засыпанного землей склепа ее сердца, но Альма знает, что на дверях этого склепа стоят хорошие замки. — Ты первый, — поддерживает она диалог так, словно действительно все услышит впервые. — Был женат, — кивает Корио. — Женился в двадцать девять. Ливия Кардью подарила мне дочь, а та, в свою очередь, внучку. Мою малышку Беллатору, — он позволяет себе улыбку, предавшись воспоминаниям, но она тут же сходит с его лица. Возможно, зная свой конец, он забывает о том, что для его оставшихся близких все только начинается. Альма тут же отметает эту мысль. Кориолан не думает ни о ком, кроме себя и власти. Альма на мгновение представляет его обожаемую внучку на арене и чуть улыбается, слегка раздосадованная тем, что не сможет этого увидеть. — Любил жену? — Терпеть не мог, — сознается он, — ненавидел всем сердцем, но так было проще, знаешь… Не хотелось совершать тех же ошибок. Альма смотрит на него и ее снова относит на годы назад. Они стоят с ним на луговине, совсем молодые, но совсем не глупые. Наоборот, самые опасные и умные подростки во всем будущем Панеме. Альма вспоминает жару повсюду, рябящий нагретый воздух, пение пересмешниц, затуманенный желанием разум, его пальцы в ее волосах и их страстные, почти искренние поцелуи. Альма чувствует, как пожилое сердце бьется на мгновение чуть быстрее. Это проходит. — А ты была замужем, Люси Грей? Альма снова надевает маску и спокойно смотрит ему в глаза. — Была, дорогой, — кивает она. — Замуж вышла в шестнадцать, в семнадцать родила сына, и детей больше не было. Кориолан с интересом заглядывает ей в глаза. — Как звали мужа? — спрашивает он. Альма делает вид, что спокойна, хоть ее и злит, что он все знает, но продолжает бороздить ее раны. Ничего не поменялось. Альма непроизвольно чешет место на плече, куда Кориолан выстрелил ей десятки лет назад. — Элдер Койн, — ровным голосом отвечает она. — Любила? — Любила. Кориолан Сноу прищуривается. — Почему в прошедшем времени? Альма стойко держится, Кориолан тоже. — А ты почему упомянул Ливию в прошедшем? — Она умерла от рака легких, никак не могла бросить курить, страсть у нее была к табаку, — просто отвечает он. — Единственный раз, когда мне было жаль того, что случилось, когда я проснулся утром и понял, что мне больше некого в доме ненавидеть. Кориолан улыбается. Альма улыбается в ответ. Она знает, что Кориолан сам помог Ливии побыстрее покончить со своей привычкой, но не говорит об этом. Лишь готовится ответить на вопрос, который он вот-вот задаст. — Твоя очередь. — В Тринадцатом была эпидемия, — кивает Альма, — и унесла жизни моего мужа и сына. Она говорит это четко и быстро, словно срывает пластырь с раны. Прошло много лет, смерть Элдера и их сына кажется теперь светлой печалью, первые десять лет было тяжело, потом полегчало. За прошедшие годы Альма Койн смогла вывести демографический процесс Тринадцатого Дистрикта на невероятные высоты. Численность населения с четырехсот человек достигла семи тысяч. К ним мигрировало несколько сотен специалистов из других Дистриктов, которых она заманила к ним, планируя грядущее восстание. Эпидемия всех их здорово подкосила, Альма долго не могла оправиться от смерти Элдера, их сына и Вайлет. Она не корит себя за то, что, зачерствев, искала утешение в Сейне, когда тот разошелся с Бекки, но это не помогало. Она не могла зачать. Никто в Дистрикте не мог зачать, и душистая рута была уже не виновата. Замуж Альма Койн больше не вышла, полюбить больше не смогла. Ее сердце оказалось зарыто на глубине в шесть футов вместе с Элдером и их сыном, и с ней на поверхности осталась лишь ненависть и боль. Все это она выливает в тотальный упор на восстание, которое поможет ей встретиться с человеком, который давным-давно направил ее в это место. Идея-фикс увенчалась успехом, и вот она сидит здесь, с ним, с этим человеком, а внутри у Альмы… Ничего. На мгновение Альма думает о том, что лучше бы Кориолан целился лучше, и ее холодное тело осталось бы в заброшенном овраге среди пожухлой листвы. — О чем ты думаешь, Люси Грей? Альма снова на него смотрит. Их с Корио разделяет два метра. Два метра и несколько десятков лет. За границами этой оранжереи никто не знает, что здесь происходит. Никто даже представить себе не может, что за люди здесь сидят, и что их связывает. — Ты ведь знаешь, что она сделает, верно? — улыбается она. — Китнисс Эвердин? — спрашивает он. — Зависит от того, предложила ли ты провести Голодные Игры для капитолийских детей, — отвечает он на улыбку. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Очень хорошо, Люси Грей. Кориолан не может поверить, что, не зная мыслей друг друга, не понимая друг друга никогда, они с Люси знают друг друга. Связь Альмы и Элдера была уникальной, связь Люси и Кориолана — исключительной. — Обещай помпезную речь, — просит ее Кориолан. — Я буду в первом ряду, у столба. — Обещаю, — кивает она. — Ты обещай сыграть удивление, словно мы не догадывались. — Подготовил самый мерзкий смех в мире, — сообщает ей Кориолан. В этот раз Альма улыбается искренне. Кориолан видит в морщинах на ее лице смешинки шестнадцатилетней Люси Грей. Как же он ошибся тогда, как же сглупил. Поддался чувствам и теперь его первая и единственная за всю жизнь любовь сидит в двух метрах от него. Кориолан Сноу любил Люси Грей Бэйрд, и в его последний день эта мысль его больше не пугает. Он не заставляет себя ее подавить. Они разные, да, но так случилось, ничего с этим не сделаешь. — Если бы был шанс что-то изменить, что бы ты сделал? — спрашивает его Альма. Кориолан какое-то время смотрит на нее, а затем тянется рукой к столу и берет из вазы белоснежную розу. — На вокзале подарил бы тебе белую розу, вместо красной, — просто произносит он. — Никогда не любил красный цвет. Альма Койн медленно поднимается с места и, потянув за собой стул, ставит его близко к Кориолану, после чего присаживается с прямой, точно игла, спиной, совсем как ее покойный муж, и принимает из его холодных сухих рук бутон розы. Альма чувствует своей коленкой тепло его ноги. Она вертит бутон в руке, а затем, повинуясь внезапному порыву, отламывает один лепесток и кладет его в рот, совсем как во время их первой встречи. Альма закрывает глаза. Вкус лепестка сладкий, точно мед, влажный и приятный. Намного вкуснее, чем много лет назад. Альма открывает глаза и больше не видит в глазах Кориолана той жестокости. Она словно затаилась, спряталась от хозяина, позволив ему побыть всего минуту наедине с девочкой-призраком. Альма поднимает руку и касается пальцами его густой серебряной бороды, ведет подушечкой большого пальца по покрытой родинками щеке, чувствует сухую, потерявшую эластичность кожу. Они так и сидят какое-то время и просто молчат. Альма столько лет хотела ему что-то сказать, но слов никаких не осталось. Ничего не осталось, а они оба вернулись в начало. И сейчас в оранжерее сидят два подростка с большими амбициями и иммунитетом к выживанию. Подросткам, которым слишком много десятков лет. — До встречи, Корио, — Альма встает с места и прикасается губами к его морщинистому лбу. — До встречи, Люси Грей Бэйрд. Альма берет с собой белоснежную розу, намеренно сжимая стебелек в руке так, чтобы проткнуть себе шипом кожу и снова почувствовать боль. За стеклянными стенами оранжереи идет снег, Китнисс Эвердин во дворце готовится к показательной казни вместе с Эффи Тринкет, а Плутарх Хевенсби перебирает карточки и думает, что всех переиграл. Никто из них не догадывается, что это не так. Просто впервые на своей памяти Кориолан Сноу сам выходит из Игры, потому что удача больше не на его стороне, а Люси Грей — победительница Десятых Голодных Игр, призрак и глава Дистрикта Тринадцать, — выходит за руку вместе с ним.