i.

      Она ни чём не отличалась от других девчонок из школы. Такая же шумная, весёлая, стремящаяся познать этот мир. Правда в отличие от остальных, она, благодаря урокам отца, умела охотиться и отлично стреляла из винтовки. Отец её, Сэм Райан, всегда, ещё сидя в окопах Первой Мировой, хотел сына, мечтал, как он с сыном сходит на охоту, на рыбалку, обсудит девчонок, но родилась дочь. Жена его после этого захворала и вскоре умерла. Сэм не смог жениться во второй раз, и он растил дочь сам под надзором своей старой матушки. Дочь он обожал, она была для него «оплодом» его беззаботной молодости, но любил своей, специфической любовью. Он просто хотел, чтобы она была сильной и выдержала все испытания, чтобы была больше других готова к тому, что тот ужас Первой Мировой может повториться. Поэтому он и создал спартанские условия у себя дома, понимая, что, возможно, она его будет ненавидеть всю свою жизнь. И он был прав: поначалу ей очень не нравились его порядки, но, повзрослев, поступив в медицинский университет и ощутив давление общества, она поняла, что отец был прав. И надо сказать, у Сэма получилось: Хейли выросла сильной девочкой, способной побороть многие препятствия на своём пути.       И сейчас, сидя на колокольне и слушая Эдит Пиаф, которая слабо, но всё-таки доносила своё отчаяние до неё, Джексона и Паркера, она в очередной раз убеждалась в правоте отца. Она не сломалась под гнётом войны, она ещё жива и ещё совсем не потеряла себя. С тех пор, как в Ньювилле Хейли присоединилась к отряду капитана Миллера, прошло не больше двух дней. Там, в Ньювилле, Хейли почти убила снайпера на башне, но Джексон был первее; потом она как и полагается медику помчалась оказывать помощь Капарзо, но тому помощь была уже не нужна. Далее оказалось, что эти люди ищут её двоюродного брата, и она навязалась с ними. И оказалась как раз кстати: после трагичной смерти Уэйда она осталась единственным медиком в команде. Она, как и большинство команды тогда выступила за то, чтобы убить нациста, но слушал ли их капитан Миллер? И первые слова, которые она услышала от двоюродного брата были: «Ты изменилась». Сложно думать, что что-то в тебе изменилось и явно не в хорошую сторону. Начинаешь пугаться этих изменений, которые и не изменения вовсе, а всего лишь приспособление к окружающей обстановке.        Эдит Пиаф напоминала ей о той счастливой, романтичной жизни, о её давнишних любовных фантазиях. Паркер возился с пулемётом, а Джексон курил, глядя куда-то далеко в небо, в лес, за город, наверно, думая о чём-то. Хейли всё не давала спокойствия Эдит Пиаф и её грустная песня. Она знала французский, и поэтому она понимала всё о чём она поёт.       — Джексон, не хотите ли станцевать? — вдруг оборвала молчание она странным предложением.       Джексон удивлённо обернулся, выкинул сигарету и переспросил:       — Станцевать?       — Делать всё равно нечего.       — Ладно. Не хотите ли вы станцевать со мной, мадам? — подавая ей руку, сказал Джексон.       — Очень хочу, — ответила она и ощутила, как забытое чувство смущения охватывает её, сталкивается с реальностью и потухает.       — Танцоры чёртовы, — пробурчал Паркер. — Тут места 2 на 2.       — Хватит, — сказал Джексон, как будто первый предложил танцевать.       Она положила ему руку на плечо, он на талию, правые соприкоснулись, и они начали первые нерешительные движения. Паркер, глядя на них посмеивался, а Джексон всё не отрывал глаз от Хейли, бессовестно пялясь на неё, сосредоточенно думая о чём-то. Стоит сказать, что из 7 человек этот блондин нравился ей больше всех. Она с ним и контактировала больше, чем с другими. Сначала они обсуждали немецкого снайпера и их тройную дуэль, а потом, когда они все стали искать Райана в жетонах, ящика, чтоб сидеть, Хейли не хватило, и она села в знак протеста на колени к Джексону. Просто он был ближе тогда к ней.       — Если ты сейчас ты не встанешь, у меня встанет нечто другое! — грозил он.       — Хотелось бы!       — Что именно? — поинтересовался Меллиш.       — Это вы уже сами решайте, но мне сидеть не на чем.       — На подавись, — грубо сказал Райбен, подавая ящик. — Садитесь, мадмуазель, — поёрничал он.       Но вскоре идиллия закончилась: стали слышны грохот надвигающиеся немецкой техники. Джексон тут же полез высматривать противников, а затем знаками показывать капитану, что он видит. К ней пришло осознание надвигающейся смерти. В такие моменты она обычно затягивалась сигаретой, что и сделала сейчас. Джексон, закончив с жестами, задумчиво сидел на «подоконнике», временами искоса поглядывая на Хейли. О чём он думал? Она не знала, да и надо ей было? Она с сигаретой во рту натирала прицел на винтовке, мысленно молясь о том, чтобы выжить и чтобы выжило побольше соотечественников. Она понимала, что шансы на это невелики, и скорее всего заметную колокольню снесут первой, но она рассчитывала отсюда расстреливать фрицев, и бежать было уже некуда. Как вдруг Джексон резко встал и, подойдя к ней, сказал:       — Дуй вниз, Хейли. Быстро.       — С чего бы это?! — возмутилась она.       — Дуй вниз, а то получишь сейчас под зад! Быстро, чтобы через секунду тебя тут не было! Елозишь тут перед глазами.       Возмущённая тем, что её так выгнали, она спустилась вниз по лестнице и побежала искать кого-нибудь знакомого. Тут как раз и Райбен готовился стать приманкой.       — О, Хейли! Водить умеешь? — на бегу спросил он.       — Умею. Отец учил.       — А чему он тебя не учил, а? Садись за руль!       — Удачи, Райбен! — пожелал напоследок Хорват.       — Не нужна мне удача, сержант! Я родился в рубашке!       — Поехали, мальчик в рубашке! — сказала она, и они умчались приманивать танки.       Они проехали немного вперёд и увидели немецкие танки. Хейли чувствовала, что ещё немного и её начнёт всю трясти, она видела лица нескольких нацистов, которые, видно, что сами были не в восторге от всего что происходит. Всё ушло в пятки: сердце, кишки, мозги. Вспомнит ли она сейчас детальный процесс пищеварения или, скажем, процесс кровообращения? Всё ненужное, не находящее применение, забывается, да так, что не вспомнишь никогда в жизни. Затаив дыхание, она ждала команды от Райбена, чтобы развернуться.       — Разворачивайся, чёрт тебя дери! Разворачивайся! — начал кричать Райбен сзади.       Хейли крутанула руль, и на нацистов глядел уже Райбен.       — Ну что? Они клюнули? — спросила Хейли спустя некоторое время.       — Чёрт их разберёт!       Приехав к окопам, они с Райбеном спрыгнули в них. Райбен отчитался перед капитаном:       — Много пехоты, капитан. Не знаю клюнули они или нет.       Заварушка началась. От надвигающегося танка тряслась земля, да вот его самого уже видно. По знакам Джексона Миллер заключил, что пехота идёт слева. Хейли стреляла, меняла позицию и снова стреляла. Отчаянным американцам всё-таки пришлось немного отступить под давлением ганцев, но о панике никто не думал.       Хейли всё также про себя молилась, не забывая при этом сокращать численность противника. В боях в ней открывалось что-то звериное, яростное, убирающее на второй план её милосердие и человечность. Она винила ганцев в том, что с ней сейчас происходит, в том, что она изменилась, в том, что не может сейчас мечтать о любви, как раньше, а вынуждена сидеть в окопах с солдатами, к которым лучше не привязываться, т.к. не сегодня-завтра их убьёт, или убьёт её саму. Первый совет, который она получила, попав сюда, был не к кому не привязываться. И за все эти их провинности она мстила, мстила с несвойственной ей хладнокровностью и всё большей жаждой мести. Эти сволочи отобрали у неё всё: нормальную жизнь, возможность любить и возможность каждый день не бояться за свою жизнь и жизнь своего ближнего.       Вдруг она услышала взрыв и звук обваливающегося бетона. Тут же она посмотрела на колокольню. Да, эта треклятая самоходка целила туда, но поднять ствол так высоко не смогла, но точку таки заткнула. Что-то внутри толкало её пойти проверить, вдруг Джексон или Паркер ещё живы и нуждаются в помощи. Она вопросительно посмотрела на капитана. Тот кивнул и сказал:       — Правильно, сохраняйте оптимизм, Хейли.       Она побежала к колокольне, временами отстреливаясь. Она была полна решимости добраться до неё во чтобы то ни было. Она стреляла в этих серых мужчин с ещё большей яростью, чем раньше. И вот, вроде получилось, и она уже поднимается по лестнице вверх. Уже почти поднявшись, она услышала сдавленный хрип.       — Я Хейли, я своя, — сказала она, боясь, что они с перепугу её пристрелят.       Паркера она нашла мёртвым: его прижал осколок бетонной плиты, в следствие чего у него были сломаны рёбра, а те воткнулись в лёгкие, в сердце… Ну, в общем, после такого не выживают. У неё осталась одна надежда: на этот хрип. Значит, это Джексон, значит, он ещё жив…